Ассасин

Вилар Симона

Глава 8

 

К вечеру третьего дня после славной Арсуфской победы крестоносцы дошли до Яффы.

Как и прочие строения христиан в Леванте, город подвергся разрушению сарацинами. Стены Яффы даже не полыхали, а сочились черным вонючим дымом. Разгромлено было все, что успели, а гарнизон бежал в страхе: весть, что произошло с защитниками Акры, разогнала мусульманских солдат еще до того, как пришел приказ Саладина преградить войску кафиров путь. И тогда султан велел разгромить город. За солдатами из Яффы бежали и местные жители. Только те, кому некуда было податься, остались и теперь бродили среди руин, подбирая какие-то вещи среди камней и мусора.

– Обычная картина, – произнес сидевший на коне подле Ричарда молодой Лестер. – Мы ведь и ранее видели подобное, не так ли, Ваше Величество? Ничего, восстановим и тут все. Ведь это уже наша земля. А мы все поднимаем из руин.

Этим и занялся Ричард в течение последующих дней. Пока он не спешил продолжать поход. Яффа, цитадель на побережье Средиземного моря, находилась всего в сорока милях от Иерусалима, и король рассчитывал сделать ее своим плацдармом для дальнейшего наступления на Святой Град. К облегчению христиан, в Яффе разрушены были в основном стены города, внутри же многие жилища не сильно пострадали, вот только крыши были снесены и ставни выбиты на окнах, чтобы крестоносцам негде было укрыться от зноя и непогоды. Но и тут им повезло: удушающая жара спала, с моря веяло прохладным бризом, на плодородных землях вокруг произрастали прекрасные сады, полные изобилия. Чего в них только не было – финики, гранаты, персики, виноград, только протяни руку и бери!

Близ Яффы протекали две реки – Яркон и Ракон. Большие желтые кувшинки покачивались на их водах, а рыбы при впадении рек в море было столько, что она так и плескалась, хоть руками лови. Виднелись на реках и большие водяные мельницы, пусть и разрушенные сарацинами, но восстановить их особого труда не составляло. Однако главное сейчас заключалось в том, чтобы укрепить стены, дабы иметь защиту. Поэтому крестоносцы, едва светало, начинали таскать камни, месили раствор, поднимали блоки. Трудились до полудня, потом наступал долгий перерыв, а на закате работа возобновлялась. Как и ранее при восстановлении Акры, король Ричард всякий раз приезжал смотреть, как идет строительство укреплений, и часто сам подавал пример, работая вместе с солдатами, превратившихся на эти дни в строителей. Рядом с Ричардом трудились и рыцари из его ближайшего окружения: графы Лестер и Генрих Шампанский, рыцари Андре де Шовиньи, Робер де Бретейль, Бартоломью де Мортимер, Роджер де Сэйси, Рауль де Молеон и веселый, никогда не унывающий рыцарь-шорник Адам Толуорт. Все они работали на стройке, все были в пыли и известке с головы до ног, а после трудов, по вечерам, долго плескались в море. Благо, что море близ Яффы было просто великолепным! Теплое в любую пору года, с мягким песком на побережье, с разбивающимися о скалы неподалеку от берега большими волнами. Пенные всплески на камнях так красиво смотрелись в лучах заката! А потом, разбившись о скальные выступы, волны доходили до песчаных пляжей уже как усмиренная ласковая лошадка. Чистое удовольствие было понежиться в этих теплых водах на песке!

Присоединившийся к купальщикам ученый Онфруа де Торон рассказывал крестоносцам:

– Считается, что Яффа получила свое название по имени сына Ноя – Яффета. Это он построил здесь первый город, после того как схлынули воды потопа. А эти рифы, о которые разбиваются волны, – он указал рукой на море, – помнят события из греческих легенд: именно тут была прикована отданная в жертву морскому чудовищу царевна Андромеда, которую освободил герой Персей. Отсюда же некогда отправился в путь пророк Иона, и, как нам известно из «Деяний апостолов», здесь же останавливался у некоего Симона апостол Петр. Позже Петр отправился в Кесарию на первую проповедь язычникам. О, это дивный город, овеянный легендами и преданиями! Но при мусульманах Яффа была почти заброшена, хотя именно сюда долгие столетия прибывали паломники-христиане, чтобы дальше ехать по дороге на Иерусалим. Правители Фатимиды из Египта отличались веротерпимостью и пропускали паломников, если те уплачивали налог. Хотя и они не больно вмешивались, если прибывших христиан грабили. Вы видите, мессиры, корабли из-за этих рифов не могут приблизиться к побережью, обычно они бросают якоря прямо на рейде, а паломников перевозили в лодках арабские лодочники. Они же и грабили прямо тут, не выходя из лодок. И местные власти Фатимидов закрывали на это глаза. Но совсем стало худо, когда появились сельджуки: тогда христиан не только обирали до нитки, но и стали убивать. И все же преданные своей вере паломники вновь и вновь приплывали в Святую землю.

– А что было, когда образовалось Иерусалимское королевство? – спросил Ричард.

Онфруа улыбнулся. Поведал, что с приходом крестоносцев в городе началось бурное строительство. Именно сюда стали прибывать не только паломники, но и воины-христиане, решившие сражаться за Святую землю. И первым делом они отправлялись помолиться в большой храм Яффы, какой возвели тут в честь святого Петра. Храм столь великолепен, что даже неверные не стали его разрушать, правда, превратили в свою мечеть четыре года назад, когда город захватил брат Салах ад-Дина, Малик аль-Адиль.

При упоминании брата султана Роберт Лестер слегка толкнул Ричарда в плечо.

– Слышите, государь? Это ваш мусульманский приятель Малик постарался завладеть Яффой.

– О, осторожнее, граф! – Онфруа, заметив, что Ричард поморщился, отстранил Лестера от короля. – Вы забыли о его ранении.

Морщился ли Ричард оттого, что Лестер задел рану или при мысли, что так понравившийся ему брат Саладина осквернял христианские храмы, но он сделался мрачен. Взглянув на намокшую в воде повязку – он был ранен копьем при Арсуфе, – пробурчал, что-де это всего лишь царапина, а вот то, что он не получил ответа на свое послание к Султану, его беспокоило. Львиное Сердце отправил послание уже несколько дней назад, предлагая встретиться и переговорить. Ответа не было. А ведь лазутчики ордена Храма поведали Ричарду, как был напуган и в какой панике бежал Саладин после поражения при Арсуфе. Значит, он должен быть заинтересован в переговорах. А тут еще Медведь ворчит, что Ричард не послушал его и не кинулся в погоню за султаном. О, крестоносцы разбили бы его окончательно, они ворвались бы за остатками воинства султана в сам Святой Град!

Кто бы мог это знать! Успех был совсем близко… Но тогда Ричард опасался засады и не рискнул удалиться вглубь незнакомой враждебной земли от моря и кораблей. Однако теперь, как оказалось, его осторожность дала повод бургундскому герцогу упрекать короля в нерадивости… если не в трусости.

Горькие мысли. Ричард хмурился, а услужливый Онфруа де Торон все справлялся, не тревожит ли короля рана. Знал бы он, какие рубцы несет в своем сердце Ричард!

– Ты слишком трепетный, мой друг Онфруа. А рана… Я воин, на котором все заживет, как на кошке, у которой девять жизней. И вместо того чтобы донимать меня, словно заботливый госпитальер, ты бы лучше поведал нам, как там с отъездом Конрада Монферратского. Ты проводил его?

Тонкое красивое лицо Онфруа при этом упоминании окаменело. Он считал, что Ричард унизил его, заставив лично проводить маркиза, который забрал у него жену. Для Ричарда же неожиданное желание Монферрата вернуться в Тир было, с одной стороны, огорчительно, ведь он терял войско маркиза, какое пригодилось бы тут, но, с другой, неугомонный защитник Тира будет меньше интриговать – король помнил, как он сразу дал понять, что поддержит Медведя и Леопольда Австрийского, ратующих за немедленное выступление на Иерусалим. Однако Ричард понимал – его войско слишком утомлено после изнурительного перехода. Солдаты хотели отдохнуть, и Ричард, который провел в армии почти всю жизнь, чувствовал их настроение как никто другой. Поэтому он склонился к мнению тех, кто советовал для начала укрепиться на побережье. На последнем настаивали оба ордена – госпитальеры и тамплиеры, но главное – этого просили итальянцы: пизанцы, генуэзцы и венецианцы, для которых любой оплот на побережье становился базой для развития торговли. Ричард прислушался к ним: итальянцы хорошо снабжали его армию, и он не мог не брать их мнение в расчет. К тому же он понимал, что ему надо не единожды все продумать и взвесить, прежде чем двинуться с армией на Иерусалим, вглубь вражеской территории.

О скалистую гряду разбилась очередная морская волна, почти скрыв за фонтаном пенных брызг стоявшие в отдалении на рейде суда флота крестоносцев. Ветер с моря усиливался, но нес с собой веяние ласкового южного зефира. В этот момент кто-то из рыцарей Ричарда указал на прогуливающихся на террасе дам: Джоанна де Ринель и Дева Кипра совершали вечерний моцион по каменистой куртине вдоль моря.

– Вы поглядите, что делает ветер с их одеяниями! – засмеялся граф Лестер.

Действительно, легкие, летящие подолы платьев то взлетали вверх, открывая ноги женщин едва ли не выше колен, а то под давлением воздуха облепляли их тела, очерчивая изгиб бедер, груди и живот так, что, казалось, обозначалась даже впадина пупка.

Но Ричарда куда более смутило, что женщины вышли на стену там, откуда был виден он сам с его приближенными. И если Джоанна, завидев нагих мужчин в волнах прибоя, сразу отвернулась, накинув вуаль, то Дева Кипра, наоборот, застыла, не сводя с них взора.

– Подайте мне одежду! – поспешил приказать Ричард, покраснев при мысли, что женщина увидела его наготу.

Его заслонили, кентербериец Адам укутал Его Величество широким белым полотнищем, стал растирать.

– Все, государь, ваша кузина Джоанна увела эту греческую чаровницу. Клянусь лучшими кожами в лавке моего отца, только леди де Ринель удается справляться с Девой, которая кружит головы как вашим графам, так и простым крестоносцам. Ибо как взглянет она своими черными очами, как колыхнет пышной грудью…

– Молчите, Адам. Не забывайте, что вы говорите о венценосной особе. Эй, Роберт, – повернулся он к Лестеру, – твоя возлюбленная Дева Кипра порой ведет себя более чем вызывающе. Ты должен обучить ее достойным манерам.

– Я? Да сохранит меня Пречистая Дева от подобного. Синклитикия, – он единственный мог выговаривать сложное греческое имя царевны, – так хороша со своей настойчивостью и отсутствием целомудрия… Да и при чем тут я? Дева Кипра уже одаривает своими милостями нашего красавчика Онфруа. И правильно делает – надо же кому-то утешить торонтского барона. Ну а с ней Онфруа наконец-то перестал тосковать о своей изменнице Изабелле. Но иначе и быть не могло: эта гречанка – чистый мед!

Ричард постарался сделать вид, будто не расслышал его слов, и отвернулся, чтобы никто не видел, как он смутился. Ибо в душе Львиное Сердце был целомудрен, его шокировали излишне вольные речи, и он не хотел это показать. Чтобы отвлечься, король спросил, как там обстоят дела у его кузины Джоанны с Обри де Ринелем.

– Моя милая тетушка уже помирилась с Обри, – заверил его Лестер. – Даже жалеет его. Подумать только – остаться шепелявым! И угораздило же его откусить себе кончик языка!

Он говорил с участием, но при этом иные рыцари стали посмеиваться. В последнее время Обри извел окружающих своими вечными причитаниями. «Штоб я только шделал ш тем шарашином, который штукнул меня по голове!» – без конца повторял он. Ричарду было неприятно его нытье, как и неприятны смешки других рыцарей над родичем. Чтобы избавить Обри от насмешек, Ричард нынче услал его в окрестный рейд с Леопольдом Австрийским. Белокурый герцог так рвется сразу же идти на Иеру салим? Вот пусть сперва проверит округу и выяснит, насколько она безопасна, а если заметит засаду, пусть позаботится, чтобы расчистить путь остальному воинству.

Что Леопольду не повезло, Ричард узнал еще до того, как поднялся в находившуюся в его распоряжении постройку большого дома без крыши, которую для него покрыли тентом, дабы король мог спокойно отдыхать. Но сейчас там находился Леопольд, сидел у окна, смотрел на блестящее в закатных лучах море. Обычно шумный герцог из рода Бабенбергов показался королю непривычно смирным. Когда при появлении Плантагенета он поднялся и склонил голову, Ричард не сразу на фоне бивших в проем окна закатных лучей смог рассмотреть его лицо. Скорее он заметил кровавые потеки на светлых полах плаща герцога. И только позже понял, что Леопольд плачет.

– Вы послали нас на опасное задание, Ричард! – В голосе Леопольда слышался вызов, при этом он быстро стирал следы слез с лица. – Я потерял девять лучших рыцарей, когда на нас неожиданно напали.

Король сочувственно пожал ему плечо, не проронив ни слова. Смерть каждого воина-крестоносца была и его болью, в каком бы отряде и под чьим бы командованием он ни состоял.

– Да пребудут души их в мире, Лео. А теперь рассказывай, что случилось.

Он опустился на табурет и сам разлил по бокалам вино. С благодарностью подумал об Адаме: тот подал подогретое вино с пряностями. Для Ричарда это как раз то, что нужно: он чувствовал, как постепенно накатывает слабость, ощущал озноб. Переутомился? Сказываются последствия ранения? Но больше всего Ричард опасался, что это нахлынула застарелая хворь, малярия, какую он подхватил давно, еще в болотистых лесах Пуату. Когда она наваливалась, он на три дня выходил из строя: все тело болело, его трясло, как от холода, потом в голове мутилось, начиналось забытье… К дьяволу! Вот сейчас он выпьет вина и оно придаст ему сил.

– Я жду вашего рассказа, Бабенберг, – вскинув голову, повторил Ричард.

Леопольд сперва рассказывал медленно и неохотно, но потом слова так и полились. Оказывается, когда они отъехали от Яффы по старому пути паломников, местность сначала была открытая и им ничего не угрожало. К тому же в старых руинах вокруг Яффы уже расположились посты крестоносцев, и Леопольд рассчитывал, что в случае опасности их предупредят сигнальным дымом. Но все было спокойно, и они решили проехать как можно дальше. Неожиданно на них напали. Обстреляли, как уток в охотничий сезон, стрелы так и разили, под его людьми убивали лошадей, а они никак не могли понять, откуда же ведется стрельба, чтобы пойти в атаку. Казалось, стреляли отовсюду: из зарослей лощины, с покрытых фисташками холмов, из-за руин покосившейся башни в отдалении. Но стрелы летели в таком множестве, что падали не только кони, но и крестоносцы.

– Погоди! – прервал герцога Ричард. – Разве вы не были в полном боевом облачении? Ад и преисподняя! За время нашего марша по побережью вы должны были убедиться, что наши доспехи хорошо предохраняют от стрел.

Леопольд резко мотнул светлыми всклокоченными волосами.

– Но ведь это уже наши края! Как я мог подумать, что эти неверные псы посмеют напасть? И… да, Ричард, я не счел нужным облачить моих рыцарей в сталь с головы до ног. Мне важно было совершить рейд и убедиться, что округа чиста.

«Вот ты и убедился», – с трудом сдерживая гнев, подумал Ричард. Его стало трясти еще сильнее. От злости на самонадеянного тупицу Лео, от озноба, от жара, поднимавшегося изнутри. Голова кружилась.

Сжав зубы, Ричард Львиное Сердце слушал продолжение рассказа Леопольда, пока тот не начал хвалить родственника короля Обри де Ринеля. Ибо, пока они разбирались, откуда ведется обстрел, пока рыцари падали и гибли, Обри один не потерял присутствия духа и, схватив лошадь герцога Австрийского под уздцы, с криком «Отступаем!» помчался прочь. Он увлек за собой Бабенберга и тем самым спас и его, и тех из рыцарей, которые были еще в седле и могли следовать за ними. – А те, которые лишились коней? – спросил Ричард.

Герцог всхлипнул.

– Все мы под Богом ходим, Плантагенет. И пусть душа моя в смятении, но разве смерть за наше правое дело не открыла перед павшими ворота в рай?

«Ты сам погубил их, оставив во власти сарацин», – хотелось заорать Ричарду. Оставить своих людей! Тех из них, кого не убьют, наверняка сделают рабами. А ведь с Лео были и опоясанные рыцари. Какой стыд!

– Как только я налажу связь с неприятелем, мы постараемся выкупить достойных австрийских воинов, – пообещал он, понимая, что и в этом случае ему придется раскошелиться, ибо казна Леопольда слишком тощая, чтобы он смог позволить себе подобное.

Когда герцог удалился, Ричард устало облокотился о столешницу и стал пить вино. Его знобило все сильнее. Или это ночь в Яффе такая холодная?

– Три плохих дня, Дик? – фамильярно произнес рядом знакомый голос.

Блондель. Его любимый менестрель. Только своему любимому песнопевцу Ричард позволял порой так называть себя. Ибо талант не знает сословных преград, данными Богом дарованиями можно только восхищаться.

Блондель понял, что происходит с английским Львом, и подхватил его на редкость сильными для столь грациозного юноши руками. А рядом уже и верный Адам Толуорт. Вместе они уложили короля, накрыли львиными шкурами, столь прекрасно выделанными, что они казались мягче замши. Подарок Саладина, когда король свалился в первый раз в приступе изнурительной болезни под Акрой. Теперь еще это…

Ричард не хотел сдаваться, оперся о кладку стены.

– Позовите ко мне короля Гвидо! – хрипло ворчал он. – И пусть придет магистр ордена Госпиталя.

Ломота в костях донимала, хотелось пить, мысли путались. Но все же сквозь резь в глазах он различил, когда заколебались тени, увидел озабоченное лицо ангела в золотых кудрях. Лузиньян. За ним смутно маячила высокая фигура магистра-госпитальера в его темном плаще и белом тюрбане.

Ричард облизал пересохшие губы, пробормотал:

– Гвидо, пока нет военных действий, ты отвечаешь за Яффу. Если же война… Проклятье!.. Да я сам скоро… А пока, если появятся сарацины, то всем пусть распоряжается Гарнье де Неблус. Он знает эти места. И еще…

Собраться с мыслями было трудно, накатывал бред, и почему-то мерещилась грудастая Дева Кипра на стене. Легкая ткань платья облегала ее тело, подчеркивая все выпуклости…

Ричард затряс головой.

– Грех, это грех. Эй, кто тут?

– Мы здесь, Ваше Величество.

Какой же мягкий голос у Гвидо! И Ричард приказал ему: пусть в Яффу приедут королева Беренгария и его сестра Иоанна Плантагенет. Ему будет спокойнее, если его женщины будут рядом, а не там, куда направился предприимчивый маркиз Конрад. Гвидо должен послать за ними лучший из кораблей и лично встретить королев, если к тому сроку он, Ричард, не встанет. Нет, он встанет, встанет. Ричард клялся в этом спасением своей души… И звал свою мать, королеву Элеонору. Он бредил…

Король скоро справился с хворью. Уже на третий день Толуорт заметил, что Ричард осмысленно озирает покачивающийся под порывами ветра полог над головой. – Что угодно Вашему Величеству?

– Сколько я был в беспамятстве?

– Совсем немного, сир. Что вам угодно?

Горячий бульон, который он принес, был просто восхитителен. Ричард почувствовал зверский голод – верный признак, что он идет на поправку. За бульоном последовали вареное мясо, бокал вина и сладкий сок гранатовых плодов.

– Хорошо, что вы немного полежали спокойно, государь, – уверял Адам. – Лихорадка лихорадкой, но в покое ваше ранение совсем затянулось, лекарь даже снял повязку.

Ричарда более всего беспокоили дела в Яффе. Оказалось, что все даже лучше, чем он ожидал: Гарнье де Неблус со своими госпитальерами отогнал сарацин из окрестностей города, его стрелки теперь следят за подступами к Яффе, а маршал тамплиеров де Шампер отправился в поездку к Аскалону. Он сам доложит обо всем Ричарду по приезде. Пока же король Гвидо, поспешивший на зов английского Льва, отчитывался о проделанном.

Под его присмотром продолжалось восстановление стен Яффы. В этом очень помогают итальянцы, которые постоянно подвозят строительный материал и отдают его почти безвозмездно, в счет будущих дивидендов от Иерусалимского короля Гвидо, которые он охотно им обещает. Одновременно Гвидо приказал восстановить крышу в одной из прибрежных вилл, с террасой на море и куполом, который не совсем разрушили. Когда постройка будет завершена, там можно будет расположить королеву Беренгарию и сестру Ричарда Иоанну. Гвидо послал за ними одну из лучших венецианских галер. Море ныне спокойное, и венценосные дамы скоро должны приехать. Но на этой галере Гвидо отправил в Акру епископа де Бове. Воинственный прелат ныне не популярен, так как крестоносцы не могут забыть, как он бросил во время сражения при Арсуфе храброго Жака д’Авенского, и едва не плюют ему вослед. Отправить же Бове было еще тем выгодно, что теперь некому будет поддерживать воинственного Медведя, который все кричит, что Ричард не послушал его совета и не пошел сразу на Иерусалим. Леопольд после недавней стычки с сарацинами уже не сильно рвется выступать на Святой Град, а с отъездом де Бове герцога Гуго вообще мало кто поддерживает, кроме подвластных ему французов. Но даже Медведь понимает, что с его отрядами Иерусалим не взять.

Да, Гвидо неплохо справляется, если ему не приходится воевать. И Ричард, зная его способности, не зря поручил ему распоряжаться в Яффе, чтобы поднять престиж иерусалимского короля, заметно павший после того, как стало известно, что Гвидо по доверчивости сделал своим поверенным предателя Арно де Бетсана, который сбежал от самого де Шампера. Это упущение маршала рассердило Ричарда, и он с тех пор не общался со своим кузеном.

– Ты говорил, что де Шампер отбыл к Аскалону?

Кто ему приказал?

Гвидо пожал плечами.

– Он храмовник. А ими трудно управлять.

– Это магистр де Сабле его направил?

– Похоже, сам маршал уговорил главу ордена поручить ему эту миссию.

Уговорил де Сабле? Вот упрямец. Ему бы после его неудачи с ассасином вообще не высовываться. Если только Уильям не вознамерился сложить голову в схватке, желая оправдаться перед королем.

– От Саладина нет вестей?

– Нет. – Гвидо опустил голову.

Прискорбно. Ну да куда тот денется. Вот Ричард оправится, получит на кораблях подкрепление, и тогда…

То, что все желают идти на Иерусалим, Ричард слышал, когда сидел у оконного проема. В стане звучала музыка, слышалось пение:

Будь милостив, Господь, к моей судьбе.

На недругов Твоих я рати двину.

Воззри: подъемлю меч в святой борьбе. Все радости я для Тебя покину, – Твоей призывной внемлю я трубе.

Мощь укрепи, Христос, в своем рабе. Надежному тот служит господину, Кто служит верой, правдою Тебе.

Ричард почувствовал, как на глаза навернулись слезы. Герои! Верные и готовые на все ради веры! И его долг – не позволить им бессмысленно пасть. Столь отменные и искренне верующие люди стоят того, чтобы побеждать!

Через пару дней Ричард, несмотря на квохтанье своей верной няньки Адама Толуорта, отправился с магистром Гарнье на вылазку в окрестностях Яффы.

Яффа была словно оазис среди пустынных камней Палестины – сады, заросли вдоль рек, грациозные пальмы на фоне синего неба, овцы, пасущиеся на зеленой траве низин. Местные сарацины успокоились, поняв, что резать всех подряд крестоносцы не собираются, и вновь вернулись к своим занятиям, даже торговали с христианами. Ричард видел, как они собирали плоды в лимонных рощах, как их женщины несли на головах плоские корзины, полные фиников, а ребятишки подвозили на осликах воду из источников. По дороге, скача во главе отряда, Ричард заметил тележку на двух высоких колесах – ее, впрягшись в постромки, тянули мужчина и женщина, по виду крестьяне. Завидев группу подъезжающих крестоносцев, они остановились, стали приветливо махать руками. Рыцарей это развеселило, они проехали мимо, смеясь и пытаясь выказать местным «салам» – кланялись, приветственно касаясь лба и груди.

Однако по мере их продвижения от Яффы картина стала меняться. Зелень исчезла, сушь донимала даже на ветру, хотелось пить.

Но то, что они увидели дальше, превзошло все самые наихудшие ожидания: дорога на Иерусалим была превращена в пустыню. Все, что могло послужить крестоносцам в пути, было сожжено, уничтожено; мертвая земля казалась черной, кругом темнели остовы сожженных домов, руины, стоял запах гари и падали. На повороте разлагался труп лошади, на пиках на склоне Ричард увидел отрубленные головы светловолосых воинов-христиан.

– Дальше опасно ехать, сир, – сказал магистр ордена Госпиталя и остановил своего коня. Откинув край белого тюрбана, закрывавший его лицо от горькой пыли, он заметил: – Все, кто пробовал проехать далее, не возвращались. Увы, в руины обратилось целое королевство, святейшее из королевств земли, королевство Иерусалимское…

– Зачем Саладин это сделал? – поразился Ричард. – Это же его земля! Или с нашим приходом султан уже ни на что не надеется?

Гарнье несколько раз перекрестился, а потом стал пояснять. Юсуф ибн Айюб понял, что он проигрывает Мелеку Рику эту войну, и сделал выводы. Он не может сдержать его натиск в крепостях, ибо английский Лев берет их, и падение неприступной Акры тому подтверждение. И он проигрывает Ричарду в сражениях, что проявилось в битве при Арсуфе. Вот Саладин и решил устроить крестоносцам тактику «выжженной земли»: вся округа по дороге на Иерусалим превращена в пустыню. Нет деревьев, нет поселений, где фуражиры армии могли бы пополнить провиант, нет колодцев, где они могли бы утолить жажду. Не слишком достойная политика для слывущего образцом благородства Саладина, но очень действенная. Войско христиан просто не сможет идти далее, ибо, оторвавшись от снабжения, они будут обречены на голод и жажду. К тому же Саладин набирает новые отряды, и крестоносцев ждут засады на всем продолжении пути.

Магистр еще не закончил говорить, когда они остановились у колодца: круглый, обложенный камнем источник наподобие тех, из которых пил в жаркий день Иаков, его дети и скот. Ричард подъехал и спешился, в то время как Гарнье приказал своим госпитальерам приготовить луки и внимательно следить за округой. Но еще больше он заволновался, когда Ричард стал вытаскивать из колодца кожаный мех с водой.

– Не пейте, государь! Ради всего святого! Те, кто пробовал пить из местных колодцев, умирали мгновенно!

Ричард отшатнулся. Значит, и колодцы отравлены. Крест честной! Как же тогда им двигаться на Иерусалим?

Внезапно защелкали тетивы луков госпитальеров. Опытные воины ордена Святого Иоанна еще издали заметили, как на фоне темных обугленных зарослей взметнулась пыль и показались тюрбаны сарацин. В них тут же полетели стрелы крестоносцев.

Ричард в тот же миг вскочил на Фейвела. Мгновенно оценив ситуацию и заметив, что мусульмане, натолкнувшись на отпор, поспешили скрыться за ближайшим пологим холмом, он отдал приказ преследовать их. Это было опасно и отчаянно смело. Но Ричард и был отчаянно смел!

Сарацинский отряд уносился, поднимая тучи темной сажи. Догнать их в незнакомой местности было непросто, и вскоре Ричард велел прекратить преследование. Достаточно того, что следы на покрытой пеплом земле указывали дорогу, куда скакать.

– Сир! – окликнул догнавший короля Гарнье. – Это был небольшой отряд убийц, контролирующий дорогу. Но они могут привести нас куда к более многочисленным силам.

Ричард резко мотнул головой. Его лицо под закрытым топхельмом нельзя было рассмотреть, но магистр видел, какими холодными стали его глаза в прорезях шлема. В них была сама смерть!

Они ехали быстрой рысью, пока не увидели небольшое селение в низине. Здесь не спалили зелень, можно было рассмотреть заросли кипарисов и серебристых олив. Маленькие домики с плоскими крышами казались вполне мирными, но следы на земле вели именно туда.

Когда отряд крестоносцев, громыхая железом, ворвался в селение, повсюду забегали люди. Кричали женщины, подзывая детей, какой-то старик заметался у них на пути, волоча за собой на веревке козу. А еще рыцари увидели несколько привязанных у колодца лошадей, покрытых сажей и пылью.

– Рази всех! – в ярости приказал Ричард.

Его приказание приняли буквально. И Гарнье повторил приказ короля.

– Всех! – кричал он, опуская меч на первого же выскочившего из дома мужчину, на вид мирного поселенца, но явно из тех, кто покрывает у себя посланцев султана. А следующего, измазанного пеплом и сажей, госпитальер рубил почти с ожесточением, даже кричал от ярости.

Были убиты все – воины, мужчины, старики, женщины, даже дети. Потом по приказу Ричарда подожгли дома.

Уже немного успокоившийся магистр дал разумный приказ забрать весь скот и припасы: в Яффе все это пригодится. А потом у сарацин были отрублены головы, которые Ричард приказал забрать с собой. Как же радовались крестоносцы, когда эти головы в тюрбанах были насажены на копья вдоль дороги на Иерусалим! Что ж, Саладин устроил им выжженную землю и отравленные колодцы, но и он теперь должен знать, что Ричард уничтожит все на своем пути и людям султана тоже негде будет укрыться и передохнуть, чтобы набраться сил для наскоков на христиан.

На следующий день Ричард увидел в окно соскакивающего с коня маршала Уильяма де Шампера. А ведь он даже забыл о нем. И все же любопытно, какого дьявола тот ездил в Аскалон?

Отослав Онфруа, Ричард долго смотрел на карту, не понимая цели поездки маршала. Зачем им Аскалон, если он расположен на побережье куда южнее, чем необходимый его армии путь на Иерусалим? Но, зная де Шампера, уважая его знания и опыт, Ричард был заинтригован. Однако сначала он вызвал к себе де Сабле.

– Шампер просто так не будет действовать, не подумав, – ответил тот на вопрос короля.

– Но ведь он не сказал вам о причине своей поездки?

– Сказал, Ричард. И я нашел его доводы разумными. Если вас заинтересует Аскалон, мой маршал объяснит вам цель своей поездки.

И он опустил голову, давая понять, что больше ничего не скажет.

Ричард слегка прищурился. И это его друг и советник? Что произошло со стариной Робером с тех пор, как он прошел посвящение и стал главой ордена? Воистину правы те, кто говорит, что у храмовников везде свои тайны.

Неожиданно он догадался.

– Робер, друг мой, признайтесь, что наш славный Уильям совершил этот рейд, ибо узнал, что проклятый Арно де Бетсан скрылся в Аскалоне. Я знаю, что Шампер человек чести и что он поклялся сделать все возможное, чтобы доставить мне этого лазутчика живым или мертвым. В карих глазах магистра мелькнула веселая искра.

– Ричард, поездка Уильяма не связана с тем лазутчиком.

Он умолк, но и король молчал, выжидающе глядя на де Сабле. После побега мнимого Фиц-Годфри Уильям уверял, что не сомневается, что тот ассасин. Только эти воспитанники Старца Горы могут совершать столь невероятные побеги, буквально выскальзывая из зажатого кулака. И Ричарду до сих пор становилось не по себе, когда он вспоминал, как близко к нему стоял этот убийца…

– Признаюсь, Робер, мне этот парень… Фиц-Годфри даже в бреду во время малярии мерещился. Ассасин. Убийца. Что стоило ему зарезать меня прямо на глазах у моих подданных и попасть в свой полный бесстыжими гуриями рай? Он ведь стоял так близко ко мне и был вооружен! Я слышал, что эти ассасины ничего не боятся.

Когда отважный Ричард говорит о своем страхе, значит, ему действительно не по себе. Но стать мишенью людей Старца Горы… Даже Саладин был вынужден пойти с ними на мировую – настолько султан опасался за свою жизнь.

Де Сабле какую-то минуту размышлял, а потом вдруг признался, что Ричарду не стоит опасаться Старца Горы. Он уже принял меры, его люди отправились в крепость ассасинов Масиаф, чтобы уладить дело и вызнать о лазутчике.

При этих его словах Ричард повернулся к магистру столь стремительно, что длинные концы его пояса взлетели и обвились вокруг тела.

– Уж не ослышался ли я? Неужели гордые тамплиеры общаются с этими убийцами?

– Так тут повелось, государь. Ассасины – враги Саладина, но не наши враги. Но поскольку близ их владений расположены мощные орденские крепости, до которых не дотянулись руки султана после Хаттина, то последователи Старца Горы, как и ранее, опасаются их и выплачивают нам дань, чтобы мы не трогали их оплот – замок Масиаф. Так что мы можем связаться с ними и разведать, присылали ли они своего человека, и если да… Старец Горы Синан не посмеет солгать тамплиерам, сир. И довольно, это все, что я могу сказать вам. Ради нашей дружбы я и так был с вами более чем откровенен. Однако это для того, чтобы предводитель крестоносцев Ричард Львиное Сердце не изводил себя напрасными тревогами на сей счет. У вас иные заботы, государь. И еще я надеюсь, что мое признание останется между нами. Я верю вашей чести.

Когда де Сабле уходил, он сказал, что пришлет к королю де Шампера.

Все еще находясь в смятении – шутка ли, его верные храмовники и… ассасины! – Ричард подошел к оконному проему и увидел, как Уильям де Шампер миновал двор и подходит к ступеням королевской яффской резиденции. Уже на ступенях крыльца Уильям столкнулся с Обри де Ринелем и его супругой Джоанной. И резко отступил в сторону, отвернулся, даже не ответив на их приветствие. А ведь Ричарду одно время казалось, что сэр Уильям сблизился с сестрой. Сейчас же храмовник даже не посмотрел в ее сторону, хотя Джоанна замедлила шаг, будто надеясь, что брат все же проявит к ней внимание.

Какие непредсказуемые эти Шамперы! Однако сейчас Ричарду не было дела до их семейных ссор. Он подождал, когда Адам введет к нему маршала, а потом долго и пристально смотрел на него.

Сухощавое загорелое лицо де Шампера выглядело невозмутимым, что так не вязалось с той резкой поспешностью, с которой он только что постарался избегнуть общения с родней. Тамплиер, орденский брат, гм… Но он и родня самого короля Англии. Сейчас гладкие рыжеватые волосы де Шампера сосульками падали на лоб, как бывает после долгого пребывания в шлеме под солнцем. А взгляд его серых глаз, твердый, как гранит… Как же он порой похож на Генриха Плантагенета! И хотя высокое мнение Ричарда об этом человеке несколько пошатнулось после того, как де Шампер упустил лазутчика, ему трудно было оставаться надменным с тем, кто так напоминал родного отца. Родич, черт побери!

Когда де Шампер заговорил, голос его звучал спокойно, может, только чуть утомленно:

– Я в отчаянии, сир. Султан повелел разрушить Аскалон. Это была такая великолепная крепость, одна из лучших в Святой земле, а ныне там камня на камне не осталось. Ричард постучал ногтем по развернутой на столе карте.

– Вот Яффа, мессир, вот дорога на Иерусалим. Почему же вас так волнует Аскалон, расположенный в стороне от наших военных действий?

– Государь, – пристально глядя на Ричарда, произнес де Шампер. – Государь, Саладин сделает все возможное, чтобы наш путь к Иерусалиму превратился в сущий ад.

– Мне это известно, – огрызнулся Ричард. – Но разве, принимая обет, вступая в такую войну, мы не знали, что отправляемся не на увеселительную прогулку?

– И все же можно сделать, чтобы эта война не была столь опасной и… почти безнадежной. Поэтому я и надеялся, что мы успеем захватить Аскалон до того, как от него останутся одни руины. Ведь из Аскалона открывается путь на Египет!

Золотистые брови Ричарда слегка шевельнулись. Он бросил взгляд на карту. Ну да, Аскалон ближе к Египту. Но ему это зачем? Их путь будет пролегать совсем в другую сторону. Их ждет Святой Град!

Тут тамплиер подался вперед:

– Сир, не будет ли дерзостью с моей стороны кое-что подсказать вам?

– Меня может задеть дерзость, но не честный совет.

Глаза тамплиера внезапно засветились, а слова так и полились.

Бесспорно, сейчас Иерусалим в руках Саладина, но основные воинские силы и подкрепление султан получает как раз из Египта. Само его положение зиждется на Египте – на египетском хлебе, египетской торговле и египетских воинах, постоянно прибывающих к Салах ад-Дину и пополняющих его армию. Среди подвластных султану земель – Сирии, Дамаска, Иордании, Аравии – с Египтом не сравнится ни одно иное владение, и захватить Египет – значит поразить Саладина в самое сердце. И это можно сделать, если занять и восстановить Аскалон – ключ на пути к Египту. К тому же, завладев этими землями, – тамплиер указал перстом на Аскалон и окрестности, – крестоносцы смогут разделить владения Салах ад-Дина на две части, египетскую и сирийскую, заперев султана в Сирии. А именно в Сирии имеется немало строптивых эмиров, недовольных возвышением курда Юсуфа, но вынужденных подчиняться ему ввиду его могущества. К тому же ныне флот крестоносцев полностью контролирует побережье Палестины, лишая, таким образом, султана возможности добраться в Египет по морю. Если же Египет достанется армии христиан, то Саладин останется без поддержки оттуда. Это не считая того, что при успехе армии Ричарда в Египте от Саладина отступятся вечно недовольные его возвышением представители старой сирийской знати, для которых худой мир с христианами лучше нескончаемых кровавых и разорительных войн с ними. И наконец, подытожил де Шампер, захватив Каир с дворцом и сокровищницей султана, Ричард может просто заставить Салах ад-Дина обменять его на Иерусалим. Без особого пролития крови. Но начать надо именно с Аскалона.

– Довольно, – прервал храмовника король.

Он был бледен и не сводил глаз с карты. План де Шампера был дерзким… но и возможным. А разве Ричард, оставив свои владения и отправившись воевать за много миль от Англии, не совершил дерзкий шаг?

– Человек может только предполагать, Уильям, – произнес король, еще не готовый поверить в успех столь неожиданного предложения. – Все во власти Всевышнего. А пока я должен подумать.

– Подумайте, Ваше Величество, – почтительно склонил голову Уильям. – Но знайте, что наш орден будет на вашей стороне.

– А они? – Ричард указал в сторону окна.

Откуда-то извне доносились голоса крестоносцев, поющих об Иерусалиме. Святой Град – их путеводная звезда! За Иерусалим они готовы отдать жизни. Они оставили дома́, только чтобы однажды преклонить колени у Гроба Господнего. Они ждут спасения души, они готовы сражаться и погибать во славу Иисуса Христа.

– Как мне убедить их?

– Но вы король!

– Здесь я прежде всего глава воинства. И не могу направлять войска без доброй воли своих рыцарей и солдат.

Он медленно положил руку на плечо Уильяма.

– Я буду думать, кузен.

Той ночью свет долго горел в покоях короля. Он склонялся над картой, размышлял, отходил, вновь возвращался к ней и сопоставлял. Де Шампер, несомненно, весьма умен, и его идея нападения на Египет просто блестящая. Ричард уже здесь, в Яффе, впервые задумался, что поход на Иерусалим может оказаться гибельным для его армии. Как и понял то, что захвати он Египет… Даже не мысль о требовании взамен Иерусалима волновала его, а сознание, что он, король Англии, может взять Египет себе!.. У него в руках окажется огромная империя, он сможет торговать, набирать силы, готовиться к новым завоеваниям! Но кто поддержит его?

Погрузившись в размышления, Ричард не заметил, как прошла ночь, как стало светать. И только когда услышал, как в разрушенной Яффе бьют склянки на судах, призывающие христиан к утренней молитве, ибо все колокола града были разбиты сарацинами, Ричард Львиное Сердце понял, насколько это невыполнимо. Его не поддержат, за ним не пойдут. Не пойдут французы во главе с бургундцем Медведем, не пойдет строптивый Леопольд, не пойдут сирийские бароны, для которых важнее вернуть свои владения именно здесь, а не где-то в Египте. Однако… Есть еще итальянцы – венецианцы, генуэзцы, ломбардцы, пизанцы (все эти воины – торговцы!), – которым не может не понравиться план иметь свои базы на побережье богатого Египта. И было бы неплохо обещаниями будущих льгот отвлечь богатых генуэзцев от Конрада, который им ныне покровительствует. Может, именно они готовы будут направить свои галеры к берегам Египта.

– Господи, – Ричард опустился на колени перед распятием, – я только слуга Твой. Пусть же все случится по воле Твоей!

А за окном уже кто-то из крестоносцев пел:

Когда труба зовет в поход, Не время для утех.

Иерусалим нас всех зовет!

Наденем же доспех.

Иерусалим! Нет, он, глава воинства крестоносцев, должен прислушиваться к мнению тех, кого увлек за собой в далекую Палестину!

И все же в последующие дни Ричард был задумчив и погружен в себя. От размышлений его отвлекали только вылазки, которые он и его рыцари совершали в окрестностях Яффы. И, как обычно бывало, хорошая схватка бодрила и оживляла короля. Он был бесстрашен и дерзок настолько, что даже отчаянный в бою Медведь как-то заметил ему:

– Вы должны поостеречься, Ричард. Подумайте о нашем деле, государь! Вы душа воинства! Скорее баллиста будет стрелять без винта и рычага, чем христианское войско побеждать без короля Ричарда!

Тем не менее Ричард едва ли не каждый день отправлялся на конные разъезды, и редко когда дело обходилось без кровопролития. По сути, теперь для него повседневная реальность заключалась в убиении попадавшихся неверных. После очередной схватки, покидая поле боя, Ричард часто брал с собой по обычаю сарацин отрубленные головы павших, хотя случалось брать и пленных, среди которых порой попадались и эмиры. Они смотрели на страшного Мелека Рика с показной гордостью, но он видел в их глазах страх. После резни под Акрой они не верили, что их помилуют. И все же король приказал содержать их под надзором в почетном плену.

В один из дней, когда вернувшиеся после рейда вдоль побережья на юг корабли сообщили, что береговая линия выглядит спокойно, король решил отправиться в Аскалон. И занял его почти без происшествий.

Некогда это и впрямь была великая твердыня с огромными башнями и вознесенными на насыпях каменными стенами. Здесь не ощущалось жары, нежные зефиры колебали ветви гигантских кедров, которых в Аскалоне было не меньше, чем пальм и оливковых рощ вокруг. Просто дивный сад… И дивный город… до приказа Саладина о его разрушении. И все же Ричард решил восстановить и Аскалон.

Оставив в Аскалоне бо́льшую часть сопровождавшего его отряда, Ричард с малой его частью отправился назад. По пути сюда он убедился, что местность не уничтожена, здесь не было сарацинских наемников, и, когда за деревьями замелькали темные спины местных поджарых вепрей, его люди оживились. Как же всем захотелось поохотиться! Свежая свинина! Это не баранина местных жителей и не солонина, какую им привозили в бочках на кораблях.

– Я уже сейчас чувствую вкус жирной свинины! – кричал граф Лестер, погоняя коня между зарослей смоковниц и на ходу, как заправский сарацин, натягивая лук.

Охота вышла удачной. Пять диких молодых свиней стали их добычей, и рыцари прямо тут же, невдалеке от моря, развели костер и, освежевав туши, принялись жарить мясо на угольях. Аромат был потрясающий… А вкус! Рыцари с удовольствием смаковали мясо, запивая его легким красным вином.

После сытного обеда на воздухе спешить им не хотелось. Солнце еще стояло высоко, мягкое, нежаркое, ласкающее.

На берег набегали волны. Ричард, скинув шлем и распустив кольчугу, расположился под пальмой неподалеку от воды, смотрел на набегающие лазурные волны, на паривших над ними легких чаек… Он не заметил, как задремал.

Его разбудили встревоженные крики. На ходу затягивая пояс, Ричард поднялся. Рядом уже были его рыцари Бартоломью де Мортимер и анжуец Андрэ де Шовинье, которые закрыли короля щитами.

– Отступаем к лошадям, государь!

Осторожно отходя, Ричард видел, как уже яростно вступил в схватку Лестер, как сбил своим копьем всадника сарацина граф Генрих Шампанский. Но сарацин было слишком много, из зарослей выскакивали все новые и новые конники, размахивали саблями, истошно улюлюкали, наседали, тесня рыцарей к берегу и стараясь отсечь от лошадей. В воздухе засвистели стрелы, и прикрывавший короля Бартоломью, вскрикнув, получил оперенную стрелу в плечо, разбившую звенья его кольчуги. Ричард подхватил его, не дав упасть, и стал отступать, понимая, что они окружены и что им придется сражаться. А на нем даже шлема не было!

И вдруг он увидел… себя – свою алую накидку, свой плосковерхий шлем с ободом в виде стилизованной короны с зубьями наподобие дубовых листьев. Даже конь под ним был тот, какого он велел оседлать сегодня для поездки в Аскалон: не белоснежный Фейвел, а темно-гнедой жеребец нормандской породы. Сейчас жеребец взвился на дыбы, и всадник в шлеме-короне, взмахнув мечом, поскакал прочь, отчаянно выкрикивая:

– Сарацины! Я – король Ричард! Вы не смеете нападать на меня. Прочь!

Его былой противник, француз Робер де Бретейль!

В облачении короля Ричарда, на его коне!

Он стремительно пронесся мимо, увлекая за собой бо́льшую часть напавшего отряда.

– Мелек Рик! Мелек Рик! – вопили сарацины, погоняя своих лошадей, легких и быстрых, которые не несут тяжеловооруженного всадника, но которым не составит труда догнать могучего боевого коня.

Бретейль же, привстав на стременах и припав к гриве, стегал гнедого с яростью, которой Ричард никогда не позволял в обращении с благородным скакуном. И ошеломленный конь уносил де Бретейля все дальше и дальше, а следом, вопя и потрясая копьями, мчались сарацины.

– Коня мне! – приказал Ричард. – Мы нагоним их, мы спасем мессира Робера!

Лестер подъехал, удерживая в поводу чалую кобылу француза, и Ричард, едва передав Андрэ де Шовинье раненого Бартоломью, тут же оказался в седле. Но сначала ему пришлось схватиться с теми из сарацин, которые прикрывали воинов, погнавшихся за мнимым Мелеком Риком. Он разил и наседал на врагов, его меч обагрился кровью, он яростно рычал, разрубая их на части, снося им головы, сшибая с седла и топча копытами храпящей лошади.

Когда все было кончено, они долго скакали в надежде догнать де Бретейля и преследователей, пока Лестер не стал кричать, что это не имеет смысла, что так они нарвутся на новую засаду. Ричард натянул поводья, посмотрел на далекие холмы, где уже развеивалась поднятая ускакавшими пыль.

– Клянусь апостолами, я выручу тебя, француз! Ты спас меня, и теперь мой долг – показать, что я ценю верных рыцарей.

До самой Яффы Ричард не проронил больше ни слова. Так же молчалив он был и по приезде. А приехав, вызвал к себе Онфруа и продиктовал ему новое послание к Саладину. Тот выводил изысканной вязью на тонкой арабской бумаге:

«Мусульмане и франки смертельно истекают кровью, страна полностью разрушена, имущество и жизни приносятся в жертву обеими сторонами. Пришло время прекратить это. Наши спорные вопросы – Иерусалим, Святой Крест и страна. Иерусалим для нас – город великого поклонения, от которого мы не можем отказаться, даже если останется только один из нас. Мы не отступим, пока страна отсюда и до Иордана не станет землей Иерусалимского королевства. Крест, который для вас всего лишь кусок дерева, не имеющий ценности, для нас – важная святыня. Если вы все это отдадите, кровь перестанет литься и мы сможем договориться о мире, в котором нуждаемся как мы, так и вы».

Ричард хотел бы обговорить все спорные вопросы при личной встрече, а где и как это произойдет, он предлагал решить Салах ад-Дину. В заключение он упоминал о своем рыцаре Робере де Бретейле, которого захватили люди султана, приняв за самого Ричарда Львиное Сердце. Ричард сообщал, что готов обменять этого рыцаря на десять находившихся у него эмиров султана.

Онфруа де Торон даже перестал писать, изумленно взглянув на короля.

– Разумно ли это, Ваше Величество? Этот француз… Когда-то вы считали его своим врагом. И отдать за одного воина десяток эмиров…

– Он был в какой-то миг королем, Онфруа. И он спас меня. Это стоит больше, чем десяток каких-то неверных султана.

После отправки письма английский Лев долго сидел в одиночестве. Но, как оказалось, этот день принес ему еще не все горести. Ибо ближе к вечеру Ричарду привезли письма, одно из которых было от его человека из Рима. Прочитав послание, король взвыл, вскинувшись к просмоленной холстине, заменявшей в его покое свод.

– Ко всем чертям! – гаркнул он на Адама Толуорта, прибежавшего на его крик.

Письмо свернулось на столе, и Ричард отступил от него, словно опасаясь замараться, хотя и знал: это ему не поможет. Ибо он и так был уже испачкан клеветой. Клеветой своего союзника Филиппа Французского.

Поверенный Ричарда при дворе Папы Иннокентия сообщал в послании, что король Филипп Французский по пути домой заехал к святому престолу в Рим, где имел долгую беседу с понтификом и убедил Его Святейшество, чтобы тот счел его обет участия в крестовом походе выполненным. О, Филипп умел быть красноречивым! И даже свое малодушие и отказ от святого дела мог представить как подвиг: ведь будучи ослабленным болезнью, он поднялся с одра, отважно сражался, штурмуя Проклятую башню в Акре, и именно его штурм привел христианские войска к успеху. А потом… потом Филипп убедил Папу, что он был вынужден уехать из Святой земли из-за английского короля Ричарда.

Ричард яростно сжал кулак. Филипп, Филипп!.. Они играли еще мальчишками, они вместе охотились, спали на одном походном ложе в шатре, ели из одной тарелки. Как же ему нравился Филипп! Ричард многому учился у него, хотя порой и находил, что действия французского короля, скажем так, не слишком рыцарственные. Да, порой он разочаровывался в Капетинге, однако былая привязанность не проходила. И он знал, что всегда сможет подчинить себе Филиппа. Но всегда ли? Еще королева Элеонора пыталась убедить Ричарда, что между двумя монархами не может быть искренней дружбы, что однажды один предаст другого из государственных соображений. Матушка, как обычно, оказалась права. Разве не предал его Филипп, отказавшись от их общего обета отвоевать Гроб Господень! Жаловался, что все это из-за хворей, донимавших его… Можно подумать, что Ричарда они не мучают. Но вот Филипп уехал, а он, Ричард, разбил Саладина… И в душе надеялся, что Филипп, даже если и позавидует ему, не сможет не восхититься. И вот…

Шершавый свиток лежал перед Ричардом словно отравленная стрела.

«Его Величество Филипп Французский злословит по Вашему поводу перед Папой Римским. Он уверяет, что только Ваш яростный нрав и неумение ладить с людьми приводят к расколу среди предводителей крестоносцев. И если поход за освобождение Гроба Господнего окончится неудачей, то в этом будет только вина несдержанного короля Ричарда. Ибо Плантагенет желает присвоить себе все общие успехи в Святой земле и таким образом однажды разгонит свое воинство, как рыкающий лев разгоняет агнцев».

Ну, уж черта с два! Не дождется! Ричард покажет, что достоин выполнить свой обет. Он будет улыбаться лохматому бургундскому Медведю, он наладит отношения с Конрадом Монферратским, он испросит благословения у епископа де Бове, даже неудачником Леопольдом будет восхищаться – но он отвоюет с ними Иерусалим!

Это были сладкие надежды. Однако даже они не могли погасить горечь и разочарование Ричарда от известия о предательстве Филиппа. Как же они смогут дальше жить? Два короля, ставшие врагами. Ибо после случившегося Ричарду даже трудно представить, что он однажды сможет пожать коварному французу руку. Проклятый Филипп, разве он не понимает, что если Ричард лишится поддержки понтифика в Риме, если Папа не станет ратовать за приезд новых воинов-крестоносцев к берегам Леванта, то они могут проиграть!

Горько стеная, почти ничего не видя перед собой, король вышел на парапет стены, двинулся по ней, минуя строительные леса, переходя от одной башни к другой и словно не замечая салютовавших ему стражей. Он шел над морем, видел огни воинства своих крестоносцев у костров, где-то играла музыка, шумели разбиваемые о скальные гряды волны. Их пена казалась почти сияющей в свете растущей луны. На небе мерцали огромные яркие звезды. Вокруг были ночь и красота. В душе же Ричарда была только ночь.

– Государь, – раздался неподалеку негромкий нежный голос.

Ричард оглянулся и увидел Деву Кипра. Царевна медленно приближалась к нему, ее легкая светлая накидка развевалась на ветру, а высоко уложенные волосы сверкали нитями драгоценностей, какими она любила их обвивать.

Ричард церемонно поклонился ей по всем правилам придворного обхождения, снял перчатку, взял ее руку в свои, поцеловал. Как бы гадко ни было у него на душе, он должен вести себя с дамой галантно.

– Я рад видеть вас, прекрасная царевна.

Она стояла рядом и внимательно смотрела на короля. Ее огромные иконописные очи мерцали искрами подобно звездному небу.

– Вам плохо, мой цезарь? Вас что-то гнетет? О, мое сердце рушится от желания помочь вам.

Ричард невольно улыбнулся. Подумал, что Джоанна все-таки умница, раз за это время научила Деву Кипра довольно неплохо разговаривать на лингва-франка. Но ее ошибки в речи все же забавны.

– Идемте, я провожу вас, мой цезарь. – Царевна оперлась о его руку. – А вы поведаете мне о своих горестях.

Конечно, Ричард не собирался посвящать ее в свои проблемы. Она киприотка – ценный трофей и дочь врага, которого он пленил. Но то, что она шла рядом и так мило что-то лепетала… От нее исходил сладкий дурманящий аромат южных цветов, и Ричард вдруг подумал, что совсем неплохо прогуляться лунной ночью над сияющим морем в компании красивой женщины. Пусть и обладающей не совсем привычной для него красотой – слишком рослая, крепкая, слишком крутобедрая… Ричард поймал себя на том, что не сводит глаз с ее маленьких ступней в блестящих башмачках, порой выглядывающих при ходьбе из-под легкого подола. Да и ткань была столь тонкой, что при каждом шаге облегала ее ноги до самого паха.

В голове Ричарда загудело. Нет, ему пора раскланяться с киприоткой, это будет правильно. Но Дева Кипра невозмутимо прошла с ним в его покой мимо застывших с копьями стражников, опустилась перед ним на колени и по церемониалу, когда дама помогает рыцарю раздеться, стала снимать его пояс, отстегнула и отставила в сторону его большой меч.

Пока Ричард отсутствовал, в его покое уже побывали слуги и поставили зажженные свечи. От света голые каменные стены стали казаться уютными, покрытое львиными шкурами широкое ложе манило… И этот густой цветочный аромат, исходящий от киприотки, ее длинные ресницы и сосредоточенно сдвинутые брови, когда она возилась со шнуровкой на его тунике… Она вроде как хмурится, но ее маленький яркий рот таит в себе сладкую улыбку. И сам, наверное, такой сладкий…

Ричард тряхнул головой, отгоняя подобные мысли, и поймал руку царевны.

– Довольно. Я не смею требовать от вас большего.

Это было правильно. Он женатый человек, он не собирается грешить. Однако Ричард сознавал, что появление Девы Кипра отвлекло его от горестей, причиной которых стал Филипп.

– Мне уйти?

Теперь она смотрела на него с вызывающей улыбкой. Потом стала стягивать расшнурованную тунику с его плеч. Кожа короля светилась бронзой в золотистом пламени свечей, тонкие линии старых шрамов проступали на широкой груди. И она гладила их так ласково… Ох, ну и шлюха! Нет, Ричард презирает таких! И сейчас он ей прикажет…

– Ты горевал, мой цезарь? – лепетала нежным голоском Дева Кипра.

Какая же она, к дьяволу, дева! И Лестер, и Онфруа де Торон с ней… да и мало ли кто еще?

– Я хочу развеять твою печаль, Ричард Английский, – потянувшись к нему, прошептала царевна у самых его губ. Ее большая грудь терлась о его кожу, ее запах дурманил.

И вместо того, чтобы выпроводить ее, Ричард вдруг с силой впился в ее рот. Она же заурчала, как сытая довольная кошка.

Таких женщин у Ричарда давно не было. И он словно забыл обо всем, когда они катались по ложу, сплетаясь яростно и страстно, сливаясь в экстазе… Ее восторженные крики нравились Ричарду. Он и сам не сдержал невольного возгласа в момент наивысшего наслаждения.

– Все, а теперь ты должна уйти, – сказал он через время, стараясь придать голосу полагающуюся строгость.

Он был весь мокрый, влажные пряди его золотисторыжих волос прилипли к широкому лбу. Опершись на локоть, Ричард смотрел, как Дева Кипра, нагая, собирает свои разбросанные по полу вещи. Сколько плоти – светлой и золотистой одновременно, сколько рассыпавшихся курчавых волос. И там, в паху, у нее так густо… Ричард опять ощутил желание и, вопреки собственным словам, не дал ей уйти.

Все же под утро он настоял, чтобы киприотка оста вила его. Запоздалые угрызения совести шевельнулись в душе. Но он подумает об этом потом. И утомленный Ричард заснул глубоко и спокойно.

С утра он отправился к своему капеллану отцу Никола каяться. Обещал, что подобное больше не повторится.

– Вы взялись за святое дело, Ричард! – восклицал его маленький капеллан. – На вас милость Господня, а вы грешите… Конечно, я буду замаливать ваш грех, но вы дадите мне слово, что более никогда…

– Никогда. Слово Ричарда Плантагенета!

На следующий день Ричард словно не замечал Деву Кипра. Да и она держалась скромно, когда во время мессы стояла в полуразрушенной церкви Святого Петра подле Джоанны де Ринель. Ричард обратил внимание, что его кузина выглядит бледной и будто истаявшей. Здорова ли она? Надо будет переговорить с Джоанной.

Но пока его ждали дела. И едва он вышел после мессы, как новости сразу же заставили его забыть и о царевне с Кипра, и о Джоанне де Ринель. Оказалось, что Саладин приказал разрушить церковь Святого Георгия в городе Лидда, расположенном на дороге в Иерусалим.

Ричард был поражен. Как так, ведь даже мусульмане почитают святого воина Георгия, называя его Джирджу! И вот могила этого великого святого осквернена…

– Это в наказание мне! – воскликнул в отчаянии Ричард. – О, великий святой Георгий, покровитель Англии! Как я мог такое допустить!

Стоявший рядом Лестер стал его успокаивать, говорил, что они немедленно отправятся в Лидду, выбьют оттуда мусульман и займутся восстановлением церкви.

Этот английский граф был все же славный парень.

Ричард почувствовал облегчение.

– Мы отправляемся немедленно!

При виде удручающих руин церкви Святого Георгия Ричард пришел в неистовство. И как же он был жесток и непримирим к схваченным в святом месте разрушителям! О, его ярость не знала предела, и долго еще матери-мусульманки будут пугать страшным Мелеком Риком своих детей!

Роберт Лестер пытался утешить Ричарда, говорил, что это не его вина.

– Ты ничего не понимаешь. Я согрешил… Я – вождь крестоносцев, связался со шлюхой.

– Ну, тут я не могу тебя осуждать, Дик. – Граф обнял короля за плечи. – Но вот что я тебе скажу: легче святому Себастьяну сбежать от расстрельного столба, чем мужчине от этой гречанки. Уж я-то знаю.

Ричард отшатнулся.

– Откуда тебе известно?

– Ну, знаете ли, мой король, такие дела в тайне не хранятся.

Ричард был удручен. Надо, чтобы о его грехопадении скорее забыли. Куда бы ему услать эту Деву Кипра?

Пока же он потребовал, чтобы никто не смел распространяться на этот счет. Хотя Лестер прав: разве такое утаишь?

По возвращении в Яффу Ричард неожиданно заметил среди шатров крестоносцев пестро обряженных женщин. Ну да, конечно, итальянские корабли, то и дело прибывающие в Яффу, полны не только припасами и оружием, на них могут приплыть и пассажирки подобного толка. И хотя воины, завидев проезжающего мимо лагеря короля, поспешили закрыть собой девок (все знали, как сурово относится к этому английский Лев), Ричард не проронил в их адрес ни слова и даже отвернулся. Как он мог упрекать солдат, когда сам… согрешил.

А на следующий день в Яффу прибыли королева Беренгария и Иоанна Плантагенет.

Королева стояла на пристани в развевающемся на ветру бордовом платье и легкой светлой накидке. Она показалась Ричарду такой маленькой, но такой гордой в своей высокой короне с зубцами-лилиями и полоскавшемся светлом покрывале. Его королева, его жена!

Карие глаза Беренгарии светились любовью. Ричард даже не представлял, как его обрадует ее приезд. Он спешно подошел к ней и, не позволив супруге преклонить колени, стремительно обнял. И тут же почувствовал, как маленькая королева вырывается.

– Во имя самого Неба, Ваше Величество! На нас смотрят!

Ричард отступил, а тут еще заметил капеллана Никола, его строгий взгляд и сурово поджатые губы. Настроение Ричарда стало резко портиться.

И все же он не показал Беренгарии своего смятения. Он провел ее по стенам Яффы, показал размах строительных работ, поведал о схватках с сарацинами. Беренгария ахала и крестилась, а вот его сестра Пиона была просто в восторге.

– Как тут красиво! Сколько зеленых деревьев, какие яркие цветы! Настоящий райский сад. А мы столько времени томились в этой пыльной Акре!

Ричард был рад сестре. Умница Джоанна приготовила для дам короля прелестные покои, там уже все занавесили коврами, расставили на террасе диваны с множеством подушек, на инкрустированных ценными породами дерева столиках их ожидали изысканные яства. Ричард постарался не обращать внимания, как на него порой поглядывает Дева Кипра, да и Лестер молодец, отвлек гречанку, а там и вовсе увел ее в дальние покои.

Ричарду сразу стало легче. Он любовался Беренгарией, он желал ее. Пыл, какой пробудила в нем киприотка, был нечистой страстью, за которой сразу последовала кара. Но теперь Ричард будет спать только со своей королевой. Ибо, как учил святой Павел, «лучше жениться, чем сгорать в огне желаний».

Когда вечером он пришел в покои жены, Беренгария, уже одетая для сна, с распущенными по спине каштановыми волосами стояла коленопреклоненной и молилась у аналоя. Ричард скинул халат и стал ждать ее, сидя на постели в одной рубашке. Ждал он долго, но не осмеливался тревожить супругу. И постепенно в его душе стало нарастать глухое раздражение. Они так долго не виделись, он пришел, чтобы исполнить свой супружеский долг, а королева будто и не замечает его. Она всегда подолгу молится и всегда в плотной тяжелой рубашке. По сути, за все время их супружества Ричарду так ни разу и не довелось видеть ее прелестей. И в голову ему стал проникать совсем иной образ – нагая пышнотелая киприотка стоит на коленях и собирает разбросанные в порыве страсти одежды. Это воспоминание и смутило, и возбудило Ричарда. Но Беренгария все еще молится…

Ричард рывком опрокинулся на ложе и отвернулся к стене. Даже когда Беренгария легла рядом, он не стал ее трогать, уснул. Но ближе к рассвету королеве представился случай осенить себя крестным знамением и прошептать молитву под горячим телом мужа.

И все же Ричард был необыкновенно ласков и предупредителен с женой. Он по-прежнему был вынужден подолгу отсутствовать, ездил то в Аскалон, то на рейды в окрестностях, то отправлялся проследить, как идет восстановление церкви в Лидде, которую он велел отныне называть не иначе, как городом Святого Георгия. Занимался он и воинскими упражнениями, но после них, приняв ванну, чистый, расчесанный, нарядный – настоящий король и образец рыцарства, – поднимался в покои дам. Там наигрывал на лютне его любимый менестрель Блондель, играла с Лестером в шахматы Джоанна, ее супруг рассказывал смеющимся Пионе и Беренгарии какие-то забавные истории, и непонятно было, что их больше забавляет, его россказни или то, как он забавно шепелявит. Дамы жалели пострадавшего в бою рыцаря, как жалела его и помирившаяся с Обри Джоанна. Правда, как сообщили Ричарду, живут супруги де Ринель по-прежнему врозь.

Но Ричард не хотел вмешиваться в чьи-то отношения. Достаточно того, что сейчас в его семье все в порядке. И он усаживался у ног своей королевы, слушал пение Блонделя, смотрел, как красиво мерцают жемчуга, вплетенные в длинные косы жены. Он любил Беренгарию, ему нравились ее кротость, негромкий голос, готовность всегда соглашаться и то добродушие, с которым она подчинялась любому проявлению его воли. Впрочем, может, он переоценивал эту покорность и добродушие?

Эта мысль пришла к Ричарду, когда однажды, поднявшись в спальню к супруге, он неожиданно наткнулся на запертую дверь. И сколько бы он ни стучал и ни окликал королеву, в ответ ему была тишина.

Озадаченный, он спустился на выходившую к морю террасу, где обычно любили проводить вечера дамы, и еще издали услышал там крики и плач. Но едва он появился… Иоанна, ярко блестя глазами, шагнула к нему из-за портика в покой, потом появилась и Джоанна, пытавшаяся успокоить Пиону, но замершая при виде Ричарда.

– А Ее Величество разве не с вами?

Он шагнул за колонну портика и увидел сжавшуюся в углу за лимонным деревцем в кадке Деву Кипра. Как ей удалось забиться в это пространство с ее-то комплекцией? А еще он заметил, что гречанка растрепана, ее ворот порван, на щеках горят алые пятна, будто ее били по щекам.

То, что так и было, он понял, когда Дева Кипра кинулась к нему и обняла его колени.

– О, царь мой! Защити от гнева Пионы. Даже добрая Джоанна не смогла ее оттащить, когда она, словно злобная фурия, накинулась на меня.

– Ты еще обними и утешь эту похотливую девку! – шипела сзади Пиона. – Бесстыдница! Да и ты хорош! О, Ричард, как ты мог так разбить сердце нашей доброй Беренгарии? И это ты, мой брат, лучший из королей, которым я всегда гордилась и чья честь являлась образцом для всего воинства Христова!

Итак, им все известно. Ричард велел дамам разойтись и приказал слугам переселить царевну. К Беренгарии он больше не пошел. Но когда попытался поговорить с ней на другой день, захотел уверить, что только она его богоданная жена и возлюбленная, королева едва отвечала и выглядела при этом великомученицей. А тут еще и гневная Пиона не отстает. И рыдает, моля о защите, Дева Кипра. Хорошо, что Джоанна де Ринель ничего не требует. Ричарду даже показалось, что она жалеет своего августейшего кузена, но помочь в этой ситуации ничем не может. У самой проблемы с супругом.

Удрученный Ричард весь этот день провел на военных тренировках, но гнетущее настроение не покидало его. Все эти женщины… Как хорошо было, когда они шли маршем к Яффе и его волновала только война.

В какой-то миг ему сообщили, что в Яффу прибыл посланец от султана Саладина.

– Ну, хоть что-то отвлечет меня, – с облегчением произнес Ричард и отложил в сторону цепь, с которой упражнялся.

Он облился водой, велел подать себе свежую одежду и, водрузив на голову венец, стал подниматься по ступеням на стену, чтобы взглянуть на посыльного от Саладина. Увидев его, король просиял.

– О Небо! Да это же сам Малик аль-Адиль, брат султана и самый веселый мусульманин во всей Палестине! Как же я тебе рад, приятель!