Ассасин

Вилар Симона

Глава 11

 

Пока восстанавливались укрепления Яффы, крестоносцам было не до того, чтобы заниматься постройкой храмов и церквей в самом городе. И все же в бывшем соборе Святого Петра уже отреставрировали алтарь и поставили позолоченный крест, украшенный сапфирами и аметистами. Иоанна Плантагенет пришла сюда помолиться еще затемно, а когда вставала с колен, неожиданно увидела за одной из уцелевших колонн нефа Ричарда. Пиона даже вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.

– Что это означает, сир? – холодно спросила она. – Мы ведь условились, что вы оставите меня в покое, если уж я согласилась на ваше жестокосердное приказание!

Ричард подходил как-то неуверенно, что так не вязалось с его обычной царственной осанкой.

– Я не мог не сказать тебе последнего «прости», Пиона. Не мог не благословить. Я ведь очень переживаю за тебя.

Иоанна поджала губы, пока он целовал ее в лоб, а потом быстро отстранилась и набросила на лицо алую вуаль.

– Довольно, Ваше Величество. Я уже просила, чтобы вы не провожали меня, ибо не отвечаю за себя, могу забыть о своем происхождении, не сдержаться и подниму такой крик…

– Все, все, Пиона, я ухожу. – Ричард отступил к алтарю, даже руки выставил ладонями вперед, показывая, что отстраняется и более не посмеет тревожить ее. – Но ты должна помнить: в тебе королевская кровь и тебе суждено править самым великим королевством. Ты посланница мира, не забывай!

Он остался стоять в освещенном двумя свечами пространстве подле алтаря, а Иоанна, обходя кучи щебня в полуразрушенном нефе, скользнула в боковой придел. Здесь в темноте массивной арки выхода ее ожидала Джоанна де Ринель.

– Ты была права, кузина, решив, что поменяться накидками нам будет лучше в самый последний момент, – быстро шептала королева Сицилийская, скидывая и передавая Джоанне свой широкий плащ винно-красного бархата. – Ричард приходил, как ты и предполагала. Какая же ты все-таки умница, Джоанна, как умеешь все предусмотреть! Обещаю, что и в дальнейшем я буду во всем действовать, как ты советовала.

Кузины еще с вечера обговорили, что оденутся в схожие наряды, и теперь на леди де Ринель было гранатовокрасное блио, схожее кроем и вышивкой с винно-алым одеянием королевы Сицилийской, а свои длинные темные косы Джоанна спрятала в шелковую сетку с жемчугом, как в последнее время предпочитала носить Иоанна Плантагенет. В полумраке они поменялись плащами – Иоанна накинула на плечи кузины свой бархатный плащ, а сама облачилась в ее светло-лиловую накидку с капюшоном. Потом Пиона передала кузине легкую алую вуаль и водрузила сверху свой любимый венец – золотой обруч с зубцами наподобие распускающихся бутонов.

– Теперь нас совсем не различить, – оглядев Джоанну, подытожила принцесса. Она перекрестила кузину, и на ее глаза навернулись слезы. – Я буду молиться о тебе, милая. И сделаю все, чтобы тебя вернули, едва представится такая возможность. А теперь иди – да хранит тебя милосердная Дева Мария!

Они крепко обнялись. В стороне стояла давящаяся слезами Годит. Верная камеристка Джоанны так толком и не поняла, что задумала ее непредсказуемая госпожа, но ей совсем не нравилось, что та уезжает, а ей придется укрывать у себя сестру Ричарда, да еще всем говорить, что леди де Ринель не покидает покоев из-за недомогания. Сколько эту ложь выдержит ее старое сердце? Не меньше трех-четырех дней, сказала ей Джоанна. За это время Пиона постарается связаться со своим племянником Генрихом Шампанским. Генрих – человек верный и искренне привязан к своей молодой тетушке Иоанне Сицилийской. Он скроет ее тайну, а там Пиона уговорит его привести ее на совет предводителей похода. И уж там, на этом собрании, она огласит планы короля Ричарда относительно ее брака с неверным. И как бы ни гневался Ричард, он, узнав, что его родственницы совершили подмену, вынужден будет сначала выслушать мнение своих военачальников, какое вряд ли окажется в пользу его решения о союзе христианской принцессы с язычником.

Да и письмо уже будет на пути к Папе, и, узнав об этом, все, что сделает Ричард, – это принесет свои извинения аль-Адилю и начнет переговоры о возвращении – а может, и о выкупе – своей кузины Джоанны де Ринель.

Джоанна думала об этом, когда, подражая величественной походке Иоанны Плантагенет, шла в сторону недавно восстановленных ворот Яффы, называвшихся Иерусалимскими, ибо именно отсюда начиналась старая дорога паломников к Святому Граду. Подле их каменной арки мнимую Пиону уже ожидали несколько женщин из свиты королевы Сицилийской, которым та доверяла настолько, что смогла убедить их вместо нее сопровождать иную даму. Тут же находились и рыцари, которым Ричард поручил тайно доставить его сестру в положенное место. Среди них Джоанна заметила молодого Онфруа де Торона, и… Женщина даже споткнулась от неожиданности, увидев среди свиты своего супруга.

Именно Обри подвел к мнимой Иоанне Плантагенет ее серебристо-бежевую арабскую кобылу.

– Пожвольте ушлужить, Ваше Велишештво. – И он сложил ладони ковшиком, чтобы дама могла поставить ногу, дабы подняться в высокое седло.

Джоанна надеялась, что в предутреннем сумраке и под складками вуали Обри не узнает собственную жену.

Чтобы скрыть волнение, англичанка заставила себя думать о чем-то стороннем: например, о том, что строительное дело в Яффе ее муж поставил на совесть: стены вокруг разрушенного сарацинами города росли споро, многие участки были почти полностью восстановлены, и теперь работники приступили к укреплению рвов. За рвами виднелся палаточный лагерь войска: в сероватом сумраке эти шатры в садах вокруг Яффы смотрелись призрачно, привычного движения там еще не наблюдалось.

Они миновали притихший стан и выехали на дорогу, где их ожидали люди эмира и сам жених Пионы.

Брат султана вышел навстречу и поклонился, коснувшись пальцами груди и лба. Аль-Адиль был в светлой распашной одежде поверх облегавшей его тело посеребренной кольчуги, его голову венчал богатый атласный тюрбан. Вокруг эмира стояли его воины в островерхих шлемах, они выстроились, образовав живой коридор, по которому Малик направился к своей невесте. Приблизившись с улыбкой, он положил руку на поводья ее лошади.

– Рад приветствовать вас, прекрасная госпожа! И да озарит солнце своими лучами ваш сегодняшний день, да усыплет путь лепестками роз! Итак, свершилось! Нам довелось встретиться, о чем я все это время неустанно молил Всевышнего. Теперь же душа моя ликует при мысли, что я получу самую желанную из женщин в подлунном мире. Хвала Аллаху – да будет он велик и славен!

Джоанна не решилась произнести ответное приветствие в присутствии гарцующего рядом Обри и ограничилась только поклоном.

Аль-Адиль какое-то время всматривался в нее, а потом сказал:

– Могу ли я попросить вас о том, что не осмелился бы сказать ни одной женщине мира ислама? Но христианки гордятся своей красотой, и с моей стороны не будет большого неуважения, если я скажу, что хочу видеть ваше лицо.

«Эмир желает удостовериться, что увозит ту, которая ему нужна», – догадалась Джоанна. Похвальная предусмотрительность. Но все равно аль-Адиль будет обманут.

А тут еще Обри крутится рядом, и Джоанне пришлось повелительным жестом приказать ему отъехать. Только после этого она подняла вуаль и горделиво поглядела на брата султана.

В руках одного из спутников Малика горел факел, и в его свете аль-Адиль жадно устремил на нее взгляд своих миндалевидных черных глаз. Да, это она – его очаровательная знакомая королевских кровей; он узнал ее светлые глаза в обрамлении черных ресниц, тонкие скулы, яркие, как розовый бутон, уста.

Аль-Адиль счастливо улыбнулся, блеснув ровными крепкими зубами.

– Я снова вижу вас, о звезда моя, а значит, день для меня будет светел и ясен. И хотя я знаю, какая вы великолепная наездница, я не посмею снова подвергать вас подобному испытанию, ибо намерен беречь вас, как драгоценную каплю на лепестке розы моей любви. Путь будет непростой, но вскоре нас встретят мои люди, и вы будете путешествовать со всеми удобствами.

У Джоанны его слова вызвали облегченный вздох – она опасалась, что Малик пожелает опять устроить скачку, наподобие той, когда они неслись к Назарету, а это, учитывая ее нынешнее положение, могло повредить ребенку. И хотя она заранее подготовила речь, желая упредить, что не желает нестись вскачь до самого Иерусалима, теперь же только ограничилась благодарным поклоном и снова набросила на лицо вуаль.

Дорога паломников слабо светлела в предутреннем сумраке, всадники ускоряли шаг коней, стучали копыта на каменистой почве, бряцало железо доспехов. Вскоре запели птицы, стало подниматься солнце. Двигаясь легкой размеренной рысью, кавалькада миновала несколько былых крепостей – по сути груды камней, где уже шли восстановительные работы и откуда охранники наблюдали со стороны за проезжающим отрядом. Крестоносцы, зная о посольстве, не задержали его, поэтому они проехали мимо без всяких происшествий.

Когда совсем рассвело, аль-Адиль оставил свое место во главе кавалькады и вплотную подъехал к Джоанне.

– Госпожа моего сердца, ваши люди будут сопровождать нас до Лидды. Но там нас ожидает уже мой эскорт.

Джоанна только кивнула. Что она почувствует, оставшись без охраны: страх, что окажется во власти «жениха», или облегчение, что рядом наконец-то не будет Обри, который может в любой миг ее узнать? Джоанна прогнала тревожные мысли и постаралась сосредоточиться на том, что говорил эмир.

– Для Мелека Рика Лидда очень важна. Но она важна и для нас – Аллах тому свидетель. Ибо мы тоже почитаем великого воина Джирджу, какого вы зовете великомучеником Георгием.

– И это из почтения вы разрушили его храм в Лидде? – хмыкнула Джоанна.

Аль-Адиль повел плечом.

– Разрушить храм неверных – это одно. Другое же, что мы не тронули саму гробницу Джирджу. Однако давайте больше не говорить о том, что вызывает грусть. О, война всегда сестра печали. Мы же с вами хотим принести радость и процветание этой земле.

– Аминь, – перекрестилась под вуалью англичанка.

Аль-Адиль не сводил с нее глаз.

– Вы выглядите спокойной, моя нежная пери, а ведь царственный Мелек Рик опасался, что вы будете всю дорогу лить слезы. Может, брак со мной не так уж пугает вас, как думает король англов? Если моя догадка верна, то я буду считать себя счастливейшим из смертных. Ибо я непрестанно думал о вас, вспоминал ваши дивные глаза, так похожие на это утреннее небо над головой!

Джоанна машинально устремила взгляд вверх – небесная голубизна еще не залила небосвод, он впрямь был сероватым, но занимающаяся заря придавала ему перламутровый лиловый оттенок. Красиво. Эмир верно подметил, что это сочетание похоже на цвет ее глаз. Он вообще очень мил. Ей даже стало неловко за свою ложь, но она напомнила себе: аль-Адиль прежде всего враг, которому ее – а точнее, Иоанну Плантагенет – отдают как искупительную жертву. Поэтому, когда Джоанна заговорила, голос ее прозвучал несколько резко:

– Меня не радует приказ, по которому я вынуждена сопровождать вас в Иерусалим. Однако некогда я доверилась вам и не пожалела об этом. Надеюсь, что и в дальнейшем ваша честь будет порукой моему благополучию.

– У нас все будет хорошо, о моя светлая звезда! – Эмир счастливо улыбнулся. – Мы будем жить, как сами пожелаем, а кому это не понравится, пусть к нам не ездят в гости!

Джоанна опять ощутила укол в груди. Эмир Малик аль-Адиль был окрылен возможностью соединиться с той, что мила его сердцу, а она, по сути, подло обманывает его. И все же ей было лестно, что ей удалось пленить этого великолепного вельможу, пробудив в нем такую страсть. Следуя за ним и все больше отдаляясь от лагеря крестоносцев, Джоанна испытывала странное пугающее ощущение пустоты под ногами, точно она оторвалась от земли и летит. На душе было неспокойно. Куда она едет? Что ее ждет? Джоанна уверяла себя, что они с Пионой все продумали и не пройдет даже месяца, как она вернется по этой же дороге. Вернется к Обри, которому она так и не призналась, что беременна. Интересно, достаточно ли ей будет сказать мужу, что та единственная ночь в его шатре во время марша к Яффе послужила тому, что она понесла?

Солнце поднималось все выше, Джоанна с содроганием смотрела на голую выжженную землю, но старалась отвлекать себя мыслями, что она – наконец-то! – совершит паломничество в Иерусалим. Этот город считался центром земли, и побывать в нем в глазах христиан приравнивалось к подвигу. А для Джоанны это было и паломничество, и ответственная миссия одновременно. Она спасала Пиону от насильственного брака, но, кроме этого, сама хотела побывать в Святом Граде. Это отвлечет ее от изнуряющей тоски по Мартину, от краха ее любовных надежд, от стыда перед братом Уильямом, который считает ее предательницей. О, Уильям не сможет не простить ее, ибо всем известно: паломникам, преодолевшим все трудности и опасности и преклонившим колени у Гроба Господнего с искренним, полным раскаяния сердцем, прощаются все грехи.

Об этом размышляла Джоанна, когда уже ближе к вечеру они достигли пределов Лидды с руинами церкви Святого Георгия.

Здесь аль-Адиля поджидали его люди, которые принялись устраивать на спинах мулов подарки короля Англии султану Саладину, поднесли для знатной спутницы эмира богатые носилки. Здесь же мнимую Иоанну Плантагенет должны были оставить ее спутники, но прежде все они преклонили колени у гробницы святого Георгия.

Джоанна тоже молилась у гробницы святого Георгия, покровителя милой ее сердцу Англии. Но, даже молясь, она не могла скинуть вуаль, а когда после молитвы ее спутники стали прощаться с мнимой Иоанной Сицилийской, только молча протянула рыцарям руку для поцелуя. Обри, потеснив графа Торонта, первым шагнул к ней, и Джоанна ниже опустила голову, скрываясь за складками вуали. Обри шепеляво говорил цветистые учтивые речи, обещал молиться за Иоанну Плантагенет, а она с нетерпением ждала, когда он выпустит ее руку из своих. И хотя она подала ее для поцелуя в перчатке – выглядело это не слишком учтиво, поскольку ей предстояло надолго расстаться с единоверцами, – Джоанна опасалась, что муж узнает ее. Не узнал. Может, он и не любил ее никогда, если сердце ничего не подсказало Обри в минуту расставания? Огорчило ли это Джоанну? Если бы она хоть что-то испытывала к Обри, то и расплакаться бы могла. Но через миг женщина и думать забыла о муже, услышав от Онфруа де Торон, что эмир отправляет ее женщин назад.

– Как это? Кто же тогда будет прислуживать мне в пути?

Онфруа только разводил руками, сообщив, что Малик аль-Адиль дал согласие лишь на то, чтобы с госпожой остались две женщины, да и те из местных армянок: с того времени, как наладились отношения между Саладином и императором Константинополя, сарацины терпимо относились к христианам восточного толка.

Как бы повела себя в данной ситуации Пиона? Изображая сестру короля Ричарда, Джоанна даже ногой топнула, требуя от Малика пояснений. Тот ответил со своей обычной светлой улыбкой: разве его нежной розе не сообщили, что их брак должен произойти тайно? А если он явится с христианкой, которую сопровождает целая свита, это не может не привлечь внимания, и тогда весь их договор с Мелеком Риком сойдет на нет.

Джоанна уступила. Уже подойдя к ожидавшим ее носилкам, она оглянулась на дорогу, где в облаке пыли скрылись ее спутники, и глубоко вздохнула. От грусти? Обреченности? Ей вдруг стало страшно. Но молодая женщина тряхнула головой, отгоняя сомнения, и напомнила себе, что однажды уже доверялась аль-Адилю.

И вот снова…

Однако на этот раз все было иначе. Джоанна сразу ощутила это, когда Малик стал держаться с ней более откровенно. Не только изысканные фразы, но и прикосновения, желание самому услужить, оказаться рядом, подсадить в носилки.

– Вы не должны гневаться за мое желание быть ближе к вам, о невеста моя! – говорил эмир, двигаясь рядом с ее носилками и склоняясь в седле, чтобы иметь возможность видеть ее лицо, с которого она наконец могла откинуть вуаль. – Но я помню, какого вы рода, и только сознание того, что вы отныне принадлежите мне, делает меня более дерзким. О, не смотрите так холодно. Я ведь нравлюсь вам, Джованна? Скажите, могу ли я рассчитывать на то, что не только уважение к моему сану послужило тому, что вы согласились стать моей супругой? О, как бы я хотел верить, что сраженный вашей красотой Малик может надеяться, что однажды ваше сердце раскроется моей любви, как раскрывается цветок лучам солнца. Ибо все, о чем я мечтаю, – это вознести вас так высоко, как только смогу.

Благородные слова. И полные призывной страсти взгляды, торжествующая улыбка. И если аль-Адиль в пути не затрагивал Джоанну ежеминутно, то только потому, что его положение в присутствии свиты не позволяло ему вести себя, как влюбленному юнцу.

– О, он так восхищается вами, госпожа! – произнесла одна из армянок, молоденькая смуглая Гаянэ, наполняя для Джоанны кубок из яшмы подслащенной медом водой, причем не разлив ни капли, несмотря на то что носилки потряхивало.

Другая, Даниэла, которая была постарше и у которой над верхней губой темнела полоска усиков, осмелилась сказать, что настоящая Иоанна Плантагенет уже давно бы осадила эмира с его ухаживаниями. При этом армянка сурово сдвинула брови: эта женщина из свиты королевы Сицилийской всем своим видом показывала, что не одобряет подмены, в которой ей приказали принять участие.

Джоанна молчала весь путь, обменявшись с аль-Адилем не более чем парой фраз. Занавески носилок защищали ее от пыли, но все равно горьковатый привкус пепла проникал и сюда. И везде следы разрушения и тлена. На повороте дороги воронье поднялось с полуобглоданной туши осла, в стороне лежала мертвая собака. Хорошо хоть мертвых тел больше нет. Аль-Адиль пояснил: люди ушли из этих мест, так как по приказу Саладина в округе были отравлены все колодцы.

Да, местность вокруг казалась мертвой и безжизненной. Но опасность все же существовала. И когда на вечерней стоянке для Джоанны разбили шатер, стражи окружили его плотным кольцом. Аль-Адиль сказал, что это сделано для ее же блага: с недавних пор здесь снуют шайки бедуинов, а эти разбойники никому не служат, и лучше ему позаботиться об охране самой большой драгоценности его сердца.

– А ведь некогда тамплиеры избавили этот край от набегов бедуинов, – не смогла не заметить Джоанна.

Эмир ответил, что, если они смогут выполнить то, что задумал Мелек Рик, однажды он, аль-Адиль, возьмет тамплиеров себе на службу, дабы они, как и ранее, охраняли пути в Иерусалим.

– Но все это мы обсудим немного позже. – Лукаво улыбнувшись, аль-Адиль поклонился ей и пошел к своим людям.

Когда это – немного позже? Эти слова эмира взволновали Джоанну. День был на исходе, все располагались на отдых, однако шатер установили только один, и Джоанна сидела в нем, даже не скинув плаща. Женщина, волнуясь, гадала: не решит ли эмир Малик аль-Адиль, что раз сестра короля в его власти, то можно и не ждать, когда состоится их бракосочетание, а заполучить ценный трофей уже сегодня?

Суровая армянка Даниэла зажгла ароматные курения, чтобы освежить пыльный воздух, а Гаянэ помассировала госпоже плечи, но Джоанна все равно была слишком взволнована, чтобы расслабиться. Она слышала, как молятся мусульмане, и ожидала, что будет, когда их молитва окончится.

Наконец появились слуги с подносами, на которых были лепешки, миндальное печенье, виноград и ломтики сушеной дыни, а также красивые кувшины с напитками. Расставив все на низеньком столике, слуги с поклонами удалились, но тотчас пола шатра откинулась и появился аль-Адиль. Он был все в той же светлой распашной одежде, под которой поблескивала кольчуга, и чувствовал себя в шатре не гостем, а хозяином. Когда он сел, Джоанна достаточно резко спросила:

– Чем я обязана вашему визиту в столь поздний час?

Улыбка на миг исчезла с лица аль-Адиля, но потом он снова улыбнулся.

– О, звезда моей любви, вы ведь не невинная дева, чтобы так опасаться мужчину. Не сверкайте очами, я не посмею поступить с вами, как поступают эти шакалы бедуины с оказавшимися в их власти пленницами. И хоть мне горько, что мысль о нашем сближении столь ужасает вас, я скажу: не только мое почтение к благородной невесте и уважение к гордому Мелеку Рику вынуждает меня ночевать вдали от вас, но и моя вера. Ныне у нас на исходе священный месяц рамадан. А я, как всякий правоверный мусульманин, чту пост этих дней. И хотя на время моей поездки я был освобожден от всех предписаний поста, мне еще предстоит очиститься и вымолить прощение за это освобождение. Это дело моей души, ибо в исламе отсутствует духовенство, которое может отпускать грехи верующим от имени Бога. Мусульманин сам отвечает перед Аллахом за свои деяния.

Джоанна перевела дыхание и села за столик напротив аль-Адиля. Все, как и ранее: сначала она опасается этого иноверца, а потом проникается к нему симпатией и доверием. И молодая женщина, с охотой отпив немного виноградного сока, стала слушать объяснения «жениха», что строгий пост рамадана в течение каждого светлого дня после захода солнца можно уже и не соблюдать.

К тому же аль-Адиль заметил с усмешкой:

– А еще насчет рамадана в Коране написано: «Разрешается вам в ночь поста приближение к вашим женам: они – одеяние для вас, а вы – одеяние для них».

Джоанна поперхнулась напитком, а эмир рассмеялся. И все же глаза его оставались серьезными.

– Мне нравится ваша гордость, моя светлая пери, однако я надеюсь, что однажды вы поймете, что вам никуда не деться от того, чтобы сплести со мной ноги, – так называют у нас плотскую любовь, какая дарит столько услады. Разве нет? И я обещаю, что сумею вырвать из вашей груди восторженные стоны. Ибо вы – моя судьба. Я понял это, когда впервые увидел вас. В этом была воля самого Аллаха – именно он держит в своей руке все нити судеб.

При этом он с серьезным видом провел руками по лицу и на миг прикрыл глаза.

Джоанна поставила на место бокал, стараясь, чтобы аль-Адиль не видел, как дрожит ее рука.

– У нас в таких случаях говорят: «Пути Господни неисповедимы». И может, вы совсем не обо мне говорите, когда упоминаете волю Всевышнего? Ведь у вас уже есть жены, не так ли? Некогда вы мне рассказывали о жене султана Салах ад-Дина, но ничего не поведали о себе.

– Глупец был бы тот, кто, желая заполучить женщину, начал бы рассказывать ей о других. Для мужчины единственная лишь та, что владеет его сердцем в данный момент. А мой гарем… На Востоке гарем является символом власти и успеха так же, как корона, скипетр и держава на Западе. Гарем – символ состоятельности мужчины, его власти и благосостояния. Великий пророк Мухаммад сказал: «Лучший человек в моей общине тот, у кого больше всех жен». Но мы желаем мира в своей семье, и даже самую прекрасную наложницу в гареме надо сначала покорить, потому что любовь должна быть только по согласию. Насилие запрещено, если мужчина не хочет прослыть варваром и не вызвать презрение и насмешки других мужчин.

Для Джоанны все это было внове. Но она не была наивной, чтобы считать, что в мире ислама все так уж благочинно. У христиан браки тоже должны складываться по согласию молодых, но как часто это нарушается…

– В гаремах мусульман есть женщины-христианки? – спросила она.

– Есть. Но известно, что Пророк – благословение и привет ему! – объявил четыре качества невесты притягательными для правоверного: красота, богатство, происхождение и ревностность в исламе. Поэтому мы обычно заставляем иноверок принимать ислам.

– Заставляете?

– Скажем так: мы ставим их перед выбором. Или она остается просто игрушкой своего господина, или может добиться почета и высокого положения, но для этого ей обязательно надо перейти в ислам, для чего достаточно произнести ритуальную фразу: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк его». Но должен заметить, ваши единоверки порой бывают на редкость упрямы, когда речь идет о смене веры.

– Это делает им честь!

– А как по мне, то это свидетельствует об их безрассудстве! Так, к примеру, однажды в гарем моего братасултана попала белокурая красавица, дочь самого Раймунда из Триполи, и хотя ее отец условился с Салах ад-Дином, что его Мария будет женой султана, упрямица продолжала поклоняться вашему трехглавому богу Троице, и постепенно ее положение ухудшалось, она скатывалась все ниже и ниже.

Джоанна была заинтересована. Дочь бывшего регента Иерусалимского королевства графа Раймунда Триполийского? И она заметила, что, как известно, граф Раймунд был бездетным, поэтому и усыновил детей своей супруги Эшивы Галилейской.

– Так принято считать. – Полные губы аль-Адиля в обрамлении холеной бородки изогнулись в улыбке. – Однако в ранней молодости граф Триполи зачал дочь Марию, и именно она долгое время служила залогом мира между графством Триполийским и владениями султана. Вам ведь известно, что Раймунд продолжал торговать с моим благородным братом и пропускать через свои земли его войска? Они были родственниками, и не вина графа, что его дочь отказалась принять ислам.

Джоанна вспомнила, что из-за того, что Раймунд оставался в союзе с Саладином, многие считали графа предателем. А он даже не мог сообщить, что породнился с султаном, так как его дочь, оставаясь христианкой, была лишь наложницей, шлюхой, как бы назвали не вступившую в брак сожительницу Саладина ее единоверцы. Да и стань Мария ренегаткой, даже законной женой, кто бы в Иерусалимском королевстве принял этот брак тогда всерьез?

Ну а сейчас?

Джоанна содрогнулась.

– Разве Ричард не сказал вам, что его сестра останется христианской королевой в Иерусалиме?

Она не заметила, что говорит об Иоанне в третьем лице, но и аль-Адиль не придал этому значения. Он лишь с грустью отметил, что условия Ричарда ему ясны, он готов их принять, хотя и понимает, на какой риск идет, пытаясь сделать своей женой и правительницей Иерусалима иноверку. И Малик бы не рискнул согласиться на подобный союз, если бы не желал так сильно заполучить ту, что покорила его душу и сердце.

Его глаза засияли, и молодая женщина опять уловила в голосе эмира с трудом сдерживаемую страсть. Разумеется, ей должно было льстить, что она так нравится этому влиятельному иноверцу, но сама она к нему никаких чувств не испытывала. Более того, одна лишь мысль, что она может стать возлюбленной сарацина, вызывала в ней оторопь – в этом она понимала Иоанну, как и понимала, какому риску подвергла себя, придумав эту затею. Сейчас это стало особенно ясно, ибо, обсуждая эту подмену с Пионой, она еще не знала, как сильно эмир желает ее саму.

– Мой король согласился на этот союз, так как стремился закончить войну миром, – сказала Джоанна, стараясь снова перевести разговор от чувств на государственные дела. – Но основой этого союза должно стать усиление христианства в краях, где со своим супругом будет править госпожа христианка!

– О, Мелек Рик даже хотел, чтобы я и сам принял христианство, что так же невозможно, как и то, что солнце взойдет на западе, а опустится на востоке. Но наш брак… Тут есть свои условности. И вы должны принять тот факт, что прежде всего он будет совершен в присутствии муллы по нашему обряду. Ибо в землях дар аль-Ислам брак считается действительным только тогда, когда он совершен с соблюдением соответствующих обрядов, освященных именем Аллаха.

«Но такой брак никогда не будет считаться законным среди христиан!» – подумала Джоанна. И Пиона была не так уж неправа, отказываясь от подобной чести – стать супругой мусульманского правителя. Нет, она скорее бы умерла, чем оказалась опозоренной в глазах единоверцев, когда бы те узнали, что в отношении сестры короля Англии нарушено священное таинство христианского брака. Вот и выходит, что великолепный, на первый взгляд, план Ричарда Львиное Сердце об объединении в Иерусалиме двух религий изначально был обречен на неудачу.

Джоанне стало грустно, и, сказавшись утомленной, она попросила позволить ей отдохнуть. Но на прощание произнесла:

– Я вверила вам свою честь, Малик. И пусть я не знаю тонкостей вашего договора с королем Ричардом, но я буду покорна, так как верю, что два столь достойных мужа не поступят бесчестно с женщиной благородных кровей.

Аль-Адиль взглянул на нее с невольным удивлением.

– О, какое смирение! А ведь я слышал, что королева Иоанна Сицилийская своенравна и непроста…

– Не будем об этом! – прервала его Джоанна.

Ей надо было следить за каждым своим словом и не давать понять, что она осознанно играет роль Пионы. Просто неосведомленность, когда она себя принимает за посланницу мира, чтобы позже было чем аргументировать свое присутствие вместо Пионы. Дескать, сестра Ричарда послала ее сыграть свадьбу по доверенности, как часто делалось в знатных семьях Европы. И все же Джоанна понимала, что ведет очень опасную игру и что аль-Адиль, этот улыбчивый и любезный вельможа, вряд ли будет доволен, узнав, как его провели две христианки. Поэтому она и держалась не как Иоанна… даже будучи в ее короне, изображая ее и ведя эти разговоры о будущем браке мусульманина и христианки…

Уже после ухода аль-Адиля она долго ворочалась, гадая, что ее ждет. Прошел только день, ясный, нежаркий, солнечный. Итальянское судно уже отбыло из порта Яффы, но сколько дней понадобится, чтобы оно дошло до Рима? Как долго удастся в лагере крестоносцев скрывать присутствие Пионы, выдавая ее за Джоанну де Ринель? Как поступит Ричард, когда все откроется? В любом случае Джоанна была уверена, что король не тот человек, который бросит свою родственницу в беде. Да и Уильям, как бы он ни относился к сестре, не потерпит, чтобы Джоанна осталась у сарацин.

На следующий день кавалькада аль-Адиля свернула с широкой дороги паломников, и через некоторое время путники оказались на тропе, известной только местным жителям. Джоанна заметила, что тут уже не было следов разрушений, отмечавших весь их путь по основной дороге паломников. Равнинный ландшафт сменился холмами, стали часто попадаться кактусы и запыленные оливковые рощи. Молодая женщина приглядывалась к приметам в надежде запомнить путь, но дорога петляла все сильнее и сильнее. И хотя Джоанна пыталась определить направление по солнцу, оно было то слева, то справа, и она, не будучи опытным следопытом, вскоре совсем запуталась. К тому же ее таким плотным кольцом окружила стража, делавшая знаки, чтобы госпожа скрылась за занавесками, что ей пришлось уступить. В итоге, откинувшись на прохладные атласные подушки, Джоанна даже задремала под размеренную поступь мулов.

Аль-Адиль теперь почти все время ехал во главе отряда. Порой он отправлял вперед часть своих спутников, иногда же к нему присоединялись новые всадники, что-то сообщали и ехали дальше в свите эмира. Лишь ближе к вечеру брат султана вновь подъехал к носилкам Джоанны. Опустив край чалмы, закрывавшей его лицо от пыли, он участливо осведомился, не утомлена ли она, не желает ли проехаться верхом. Затем сказал, что ей, конечно, не следует привлекать к себе внимание своим европейским блио и венцом с зубцами-бутонами, поэтому он позаботился, чтобы его невесте привезли достойное знатной мусульманской путницы одеяние. И во время одной из остановок Джоанна облачилась в серо-сиреневое платье из легкого шелка с широкими рукавами и такие же широкие шаровары. Англичанку позабавила эта одежда, однако она нашла ее удобной и красивой, а что касается тюрбана из нежной розовой парчи, то европейские дамы еще в Акре нашли их весьма элегантными и носили с удовольствием. Однако там они не закрывали лица, в то время как теперь Джоанне пришлось облачиться в легкую муслиновую чадру, расшитую золотыми узорами и утяжеленную по краю рядом блестящих золотистых бляшек.

– В вас не должны видеть иноземку, моя нежная пери, – пояснил Джоанне аль-Адиль. И добавил со своей обычной ироничной усмешкой: – К тому же в Коране сказано: «О Пророк! Скажи женам своим и дочерям своим, и женщинам верующих, чтобы они плотно опускали на себя свои верхние покрывала».

Он то и дело цитировал суры Корана, хотя не мог не заметить, что прекрасная спутница зачастую пропускает его слова мимо ушей, разглядывая то искривленный ствол смоковницы на повороте, то насыпь камней на склоне холма. Зато она не могла не выразить восхищения, когда он внезапно стал преподносить ей ценные подарки: то налобную подвеску с хризолитами на цепочках ажурной работы, то массивный золотой перстень с алым карбункулом , то изящные браслеты с чеканными узорами, мелодично позвякивающие, когда она надела их на запястья.

– Как он балует вас, госпожа! – восхищенно лепетала глупышка Гаянэ.

А суровая Даниэла твердила сквозь зубы, что за эти подарки сарацин захочет получить ее душу и заставит принять ислам. Недаром слова Корана не сходят с его языка.

К ночи они опять сделали остановку, и аль-Адиль навестил Джоанну. Она уже не так опасалась его визитов, особенно когда поняла, что занимательной беседы вполне достаточно, чтобы отвлечь эмира от любовных мыслей. Они даже заспорили о вере.

– Вы, христиане, верите, что пророк Иса – сын Божий, – с насмешкой говорил аль-Адиль, разрезая сочный апельсин и протягивая дольку Джоанне. – Наивность и ересь, как объясняют наши суфии . Всевышний слишком велик, чтобы опуститься до того, чтобы родить сына. Поэтому Иисус всего лишь Слово Божье, дух, который Аллах вдул в Мариам из Назарета. Да, мы почитаем основателя вашей религии Ису бен-Мариам, хотя и порицаем учение, которым опутали вас ваши священники. Как можно верить, что есть и Отец, и Сын, и Святой Дух, тем самым искажая истину, что Создатель един! И вообще, в вашей вере много всяких нелепостей. Так, например, вы тешите себя надеждой попасть в рай после кончины, в то время как наш Пророк обещает за наши воинственные подвиги процветание уже в этой жизни и рай со сладостными гуриями в загробном мире. И все же я не понимаю, почему вы, поклонники Исы, благословлявшего кротость и смирение, взялись за мечи? Наш же Мухаммад – да будет он славен и велик! – не обманывал нас и откровенно призывал расширять мусульманство с мечом в руках.

Смакуя дольку апельсина, Джоанна невозмутимо ответила:

– Да, наш Иисус проповедовал любовь и милосердие. Но Он же сказал: «Не мир, а меч принес я вам». И у христиан не существует запрета поражать мечом врага, однако наше Евангелие учит солдат умеренности и справедливости, ибо нам запрещена несправедливая война. Сейчас же мы воюем, чтобы противостоять вам, готовым – я повторяю ваши же слова, аль-Адиль, – нести мечом ислам до краев мира. Этот ваш джихад…

– О, женщина, не говори о том, чего не понимаешь! – вскинул руку эмир. – Вы считаете джихад войной, однако на ваш язык это слово с арабского переводится как «стремление». И это действительно стремление обратить мир в истинную веру пророка Мухаммада. Поэтому наши войны ведутся не ради убийства, а с желанием наставить заблудшие души на истинный путь. О, я вижу, вы улыбаетесь?.. Вы странная.

Джоанна действительно не смогла скрыть улыбку, представив, как бы повела себя сейчас непримиримая в вопросах веры Иоанна Плантагенет. Но разве сама Джоанна не была непримиримой? Ее глубоко возмущали слова аль-Адиля о восхвалении кровопролития ради веры. Однако она не сестра Ричарда Львиное Сердце и не смеет выражать свой гнев при брате султана, как бы непременно поступила Пиона. Забавно – принцесса Плантагенетов и эмир мусульман, то и дело цитирующий суры Корана! И чтобы отвлечь аль-Адиля от речей о превосходстве своей веры, Джоанна взяла лютню и спела ему песнь о графе Роланде. Аль-Адиль внимательно слушал, потом стал восхищаться достойным франкским графом, погибшим, но не сдавшимся врагам и не предавшим своего правителя. Джоанна отвечала на многие вопросы эмира, но не спешила оповестить его, что граф Роланд и его сюзерен Карл Великий сражались как раз с мусульманами.

В последующие дни Джоанна заметила, что местность постепенно поднимается все выше в гору. Они приближались к Иерусалиму, а она была наслышана, что дорога туда ведет все время вверх, – совершается восхождение к Святому Граду, как говорили побывавшие там паломники. Местность стала оживленнее, молодая женщина то и дело замечала пасущихся на сжатых ячменных полях коз и стада овец, видела работающих на току быков, к которым зачастую был припряжен на подмогу ослик.

Англичанка Джоанна с интересом смотрела по сторонам. Это были уже Иудейские горы, уходившие вдаль ржаво-розоватыми волнами. Дикий пейзаж, но и своеобразный в своей первозданной красоте. Была осень, конец октября. В Англии в это время идут дожди, а деревья покрыты золотом и багрянцем. Здесь же светит солнце, взлетают ввысь пышные султаны пальм, трепещет листва тополей, а склоны покрыты зарослями можжевельника и олив. Нельзя без умиления смотреть на все это, без волнения дышать этим воздухом… И скоро она увидит Иерусалим!

Аль-Адиль не мог не заметить ее воодушевления, когда говорил, что они уже близко к Святому Граду. Она тут же начинала расспрашивать, когда сможет посетить святые места, но он умерил ее пыл: не сразу, ведь ее приезд не должен привлечь к ней внимание. Только после того, как его звезда окажется под защитой супружества, после того, как они «сплетут ноги»… Это последнее выражение поначалу смущало Джоанну, потом она стала злиться.

Однако некоторое облегчение ей принесло известие, что в последний день пути аль-Адиль вынужден оставить свою невесту.

Случилось это, когда к свите эмира примчался одетый во все черное одинокий всадник, с которым аль-Адиль о чем-то долго разговаривал, отъехав в сторону, а потом они оба приблизились к Джоанне.

– О, звезда моих очей! – воскликнул эмир. – Несмотря на счастье, какое я испытываю подле вас, сейчас я вынужден уехать. Меня вызывает мой повелитель, и, похоже, несколько дней мы не будем видеться. Вас далее проводит мой человек. Можете располагать им и ни о чем не тревожиться. Зовут его Абу Хасан, и я полностью ему доверяю.

Джоанна взглянула на Абу Хасана со спокойным интересом, присущим высокородным особам, которые могут без смущения рассматривать тех, кто ниже их по положению. Она увидела перед собой сурового худощавого араба, его коричневое лицо с резкими чертами обрамляло, словно вуаль, черное покрывало, прикрепленное к войлочному кольцу, обвивавшему голову. Одет он был как мирянин, но что-то в его выправке сразу указывало, что это воин – ловкий и проворный. К тому же на его поясе висела сабля в дорогих чеканных ножнах, а на щеке под скулой виднелась глубокая отметина рваного шрама. Встретившись взглядом с англичанкой, Абу Хасан с достоинством коснулся рукой лба и груди и слегка склонился в седле. Но даже его поклон указывал, что это человек гордый и знающий себе цену. Еще Джоанне не понравилась его улыбка. Какова у человека улыбка, такова и душа. А верный человек аль-Адиля показался ей мрачным и жестоким. Поэтому, когда эмир аль-Адиль ускакал, Джоанна предпочла сразу укрыться в носилках.

Святой Град они увидели через пару часов, когда Абу Хасан вновь вывел их отряд на старую дорогу паломников, о чем свидетельствовал каменный остов некогда стоявшего тут большого креста, подле которого раньше верующие делали остановку перед вступлением в град. Иерусалим был виден отсюда как светлый сияющий мираж. Джоанна глядела на него счастливыми глазами, сердце ее учащенно билось. О, как она понимала тех паломников, какие приходили сюда, не страшась опасностей и тягот пути! И, завидев Святой Град – центр мира! – начинали рыдать и петь псалмы, опустившись в религиозном экстазе на колени.

Но мнимая сестра короля-христианина, облаченная в восточный наряд и окруженная сарацинской свитой, не могла позволить себе подобного. Этот город был утерян для ее единоверцев; она слышала отдаленный крик муэдзина с его башен, видела вереницы верблюдов, двигавшиеся по направлению к Иерусалиму, и проезжавших мимо воинственных сельджуков с круглыми щитами; на обочине дороги отдыхали путники в истрепанных чалмах и полосатых халатах иноверцев. А еще Джоанна разглядела, что стены Святого Града во многих местах разрушены, однако их, похоже, восстанавливают и они покрыты сеткой строительных лесов. После штурма Саладина так и не привели в порядок те бреши, какие образовались от ударов стенобитных орудий, и теперь спешно старались наверстать упущенное. Султан готовился к штурму своего страшного врага – Ричарда Львиное Сердце.

– Мы поедем в Священный Град прямо сейчас? – спросила мнимая Иоанна Плантагенет, приблизившись к Абу Хасану. И растерялась, не зная, поймет ли этот араб ее речь?

Однако тот ответил на довольно приличном лингвафранка:

– Разве мой господин, благородный Малик аль-Адиль, не пояснил, что о вашем приезде не должны знать? Тогда скажу: мы вступим в Эль-Кудс лишь под покровом темноты. Пока же, благородная госпожа, вы можете провести время там. – И он указал хлыстом куда-то в сторону. – Ваши паломники почитают это место.

Джоанна увидела за густыми зарослями руины строений, в которых опознала христианскую базилику и арочные своды клуатров . Похоже, некогда здесь была святая обитель, ныне разрушенная, как и все, что было построено во времена Иерусалимского королевства, следы которого старательно стремились уничтожить новые хозяева.

Джоанна не знала, что это за место, на ее вопросы Абу Хасан только презрительно скривил рот, однако ранее бывавшая в этих краях армянка Даниэла, в кои-то веки избавившись от вечно хмурого выражения лица, с благоговением поведала, что это место в старину называлось «город Иудин» и именно здесь в древности произошло два важных события: родился Иоанн Креститель и состоялась встреча беременной Девы Марии с Елизаветой, матерью Иоанна. При крестоносцах тут был построен монастырь Предтечи, а у источника, который находится на склоне, по библейскому преданию и встретились святые жены.

Джоанна была потрясена. Наконец-то она в святых местах! Зелень тут была гуще, ощущалось присутствие воды, к тому же ныне, при владычестве сарацин, сюда сходились те из христиан, кому Саладин позволил остаться. Правда, они были верующими восточного толка – греки, армяне, копты, яковиты – все схизматики, как считали приверженцы Папы Римского после раскола христианской Церкви . Однако и они почитали Библию и молились тому же Богу и святым, что и англичанка Джоанна. Молодая женщина заметила, что многие, кто преклонил колени у священного источника встречи Марии и Елизаветы, выглядят как мусульмане – смуглые и черноглазые, в чалмах и плоских пестрых шапочках поверх темных волос, их женщины кутали головы в длинные покрывала. Но все же это были христиане здешней земли, почитавшие Иоанна Предтечу и святых матерей даже под владычеством мусульман.

Однако нынешние правители и их подданные не проявляли особого уважения к святыням иноверцев. Джоанна видела, что рядом с местом, где благоговейно молились восточные христиане, какие-то бедные сарацины продолжали крушить кирками стену былой базилики, укладывали камни в тележки и увозили на постройку своих жилищ, причем грубо отталкивали молящихся, если те попадались им на пути. Неподалеку группа мусульман расположилась отдыхать под оливами, а какой-то пастух пригнал своих коз к обложенному камнями водоему, в который лилась струя из священного источника, а когда христиане зароптали, пастух сердито замахнулся на них посохом, отгоняя прочь.

Армянка Даниэла даже руки заломила:

– О, что же это такое! Как можно осквернять нечестивыми животными воду, подле которой Елизавета приветствовала саму Богородицу!

Джоанна спешилась и хотела пройти к источнику, но Абу Хасан загородил ей путь конем.

– Нет! Или вы забыли приказ вашего господина аль-Адиля? Вы не должны привлекать к себе внимание.

Джоанна рассердилась. Надменно вскинув голову в тюрбане, она резко произнесла:

– Прочь с дороги! Ваше дело – оберегать меня, а не приказывать. Вы вольны проявить себя только в том случае, если возникнет угроза, а пока не смейте мешать мне!

Худое хмурое лицо Абу Хасана застыло, только темные глаза смотрели сурово и пристально. Но Джоанне было не до того, чтобы реагировать на гнев слуги. А вот Даниэла выглядела довольной: наконец-то госпожа показала норов, достойный знатной дамы, а не ведет себя, как смиренная пленница. И армянка почти с вызовом поглядела на застывшего, словно темное изваяние, Абу Хасана и проследовала за Джоанной к источнику, намереваясь помолиться.

Пастух, увидев приближающуюся к источнику госпожу, облаченную в богатые одежды, поспешил почтительно поклониться и даже принялся отгонять своих коз, когда она повелительным жестом приказала ему убираться. И все же Джоанна не посмела преклонить колени в молитве. Абу Хасан прав, ей не следует держаться так, чтобы о ней пошли слухи, ее дело – просто выиграть время, пока она не сможет открыться и уехать… если ей позволят. Поэтому молодая женщина лишь молча наблюдала, как истово молятся у святого источника ее армянки, как вновь сходятся их единоверцы. Джоанна же осмелилась только коснуться рукой каменной арки, под которой бежала вода, и, прикрыв глаза, тихо прошептала слова молитвы:

– Радуйся, Мария Благодатная! Блаженна ты в женах, и благословен Иисус, плод чрева твоего!..

Именно так сказала некогда тут Матери Божьей святая Елизавета, и эти слова стали для христиан великой молитвой.

Вода в святом источнике после пребывания здесь коз была грязной, но постепенно поднятая муть осела, сбегающая в бассейн струя блестела в лучах солнца. Молившейся Джоанне в ее журчании даже будто слышались радостные голоса двух святых жен. Дивное место! Несмотря на жаркие лучи солнца, тут было прохладно и легко дышалось. Во влажной ложбинке, куда стекала сквозь осыпавшиеся камни вода источника, буйно разрослись длинноветвистые ивы, нежно светлели розоватые заросли цветущего миндаля, темные кипарисы устремляли в небо островерхие вершины, в воздухе ощущался аромат цветов гибискуса, все еще росших там, где некогда близ христианской базилики были устроены клумбы, а ныне валялся мусор и обломки колонн монастыря.

Джоанна тихо и упоенно молилась. Она так нуждалась сейчас в милости небес! Она ступила на опасную тропу, и благосклонность Девы Марии и святой Елизаветы ей была необходима. А еще Джоанна молилась о своем ребенке: это дитя – память ее любви, бастард, которого ей следует оградить от всяческих невзгод. Она его мать. Сладко было ощущать в себе материнство после стольких лет, когда она считала себя бесплодной. И ей следовало возблагодарить Небо за это счастье, возблагодарить именно там, где радовались в преддверии материнства великие святые жены.

Наконец Джоанна отошла и, опустившись на камень, приготовилась ждать. После долгого пути она испытывала голод, хотя уже знала, что в месяц рамадан мусульмане не прикасаются к пище до того часа, как пройдет последняя молитва и наступит темнота. Причем и воду пить нельзя, даже сглатывание слюны считалось предосудительным. Джоанне в этом мусульманском краю приходилось следовать принятым традициям, несмотря на то что беременной женщине то и дело хотелось есть.

День тянулся черепашьим шагом. Постепенно от святого источника разошлись верующие, настал вечер, со стороны Иерусалима доносились громкие призывы к молитве с минаретов, многие из которых были еще недавно христианскими колокольнями. Однако колокольный звон в Святом Граде, где провел свои последние дни Иисус Христос, ныне был запрещен, хотя Саладин позволил жить здесь восточным христианам, но с условием, что они будут выплачивать в его казну полагающуюся джизью .

Когда смерклось, суровый Абу Хасан наконец дал приказ слугам принести Джоанне воды с лимонным соком, финики и свернутую трубочкой лепешку. Но не успела молодая женщина поесть, как со стороны Иерусалима к ним приблизилась группа всадников. Абу Хасан их ждал, он сразу подошел и о чем-то переговорил с сидевшим на украшенном длинной бахромой муле богато одетым человеком: это был очень полный мужчина, к тому же безбородый, что как-то не принято у мусульман. Более того, приезжий был совершенно лысым и на его макушке при свете факелов посверкивала каменьями небольшая плоская шапочка. Джоанна догадалась, что это евнух, управляющий гаремом, который приехал за ней.

Переговорив с Абу Хасаном, евнух с необычной для его внушительной комплекции легкостью соскочил с мула, поспешил к молодой женщине и сразу же опустился на колени, причем так стремительно распростерся ниц, что Джоанна даже опешила, решив, что толстяк споткнулся и упал. Но тот поднял голову, и его гладкое безволосое лицо просияло самой радостной улыбкой.

– Благородная дама, да сохранит тебя вечное небо на тысячу лет! – произнес он на чистом французском, но необычно тонким, как у женщины, голосом.

Потом стал говорить, что немедленно проводит прекрасную госпожу в город, где к ее приезду уже все приготовлено и где ее с нетерпением ждут.

«Я попаду в Иерусалим!» – с трепетом думала Джоанна, когда следовала в носилках за Абу Хасаном, а евнух, представившийся под именем Фазиль, ехал рядом, не переставая говорить.

– По приказу мудрого и предусмотрительного аль-Адиля мы проникнем в город не через Яффские ворота, которые вы видите впереди, а обогнем стену и въедем в арку Сионских ворот. Никто не должен знать о вашем прибытии, так велел эмир Малик аль-Адиль, мир ему и привет. У Сионских же ворот охрана не столь строга, к тому же меня там знают, мы избежим ненужных расспросов, и все решат, что я по приказу господина везу в его гарем очередную красавицу для услад. В последующие же дни вы будете только отдыхать и развлекаться, а с благородным эмиром аль-Адилем встретитесь не ранее, чем закончится рамадан и мы отпразднуем священный праздник Ураза-байрам . Это говорю вам я, Фазиль, которого облекли честью служить высокородной госпоже, родственнице короля Ричарда Плантагенета.

Джоанна обратила внимание, что евнух Фазиль правильно произнес фамильное имя английского короля. Но когда она заметила ему это, тот рассмеялся, пояснив, что по рождению он франк, местный пулен, однако еще ребенком его забрали из семьи и сделали евнухом. Впрочем, Фазиля это не огорчало: его родители-христиане были небогаты, а служба в гареме сулила сытую и безбедную жизнь. Так что еще подростком он перешел в мусульманство, но родной язык не забыл. И это к счастью, ибо, выбирая евнуха для новой госпожи гарема, аль-Адиль именно на нем остановил свой выбор, дабы благородная дама могла без труда с ним общаться. Пока же Фазиль позаботился, чтобы ей прислуживали опытные и достойные женщины, какие обучат ее арабскому языку и пояснят все тонкости мусульманской веры.

Джоанна молча кусала губы. Этот болтливый ренегат радостно сообщает ей, что и она однажды откажется от христианства! Она отвернулась, стала вглядываться в огромные стены, зубчатыми парапетами выступавшие на фоне звездного неба. Некогда, во времена короля Бодуэна II, эти укрепления и башни возвели вокруг Иерусалима христианские строители, но даже столь мощные преграды не спасли ее единоверцев от сил Саладина. И вот теперь к Иерусалиму приближаются новые войска, готовые сразиться за Святой Град. И она будет думать об этом, а не о болтовне Фазиля, рассказывающего, как он старался подготовиться к ее приезду, дабы она обрела во дворце царя Давида, где ныне располагается резиденция благородного аль-Адиля, свой новый дом. Посмеиваясь, Фазиль пояснил, что невежественные крестоносцы назвали это величественное строение именем библейского царя Давида, но на деле к Давиду это не имеет никакого отношения.

Просто крестоносцы – варвары и ничего не смыслят…

– Почтенный Фазиль, – прервала его словоизлияния Джоанна. – Если вы и впредь хотите служить мне, то относитесь с почтением к моим единоверцам.

Кажется, евнух опешил. И весь остаток пути был молчалив, лишь порой перебрасывался краткими замечаниями с Абу Хасаном.

Когда они миновали ворота, Джоанна несколько раз перекрестилась всей ладонью в глубине носилок. Она в Святом Граде! Там, где некогда бывал сам Спаситель! Вглядываясь в ночной город, англичанка различала каменные плиты мостовой, арки, венчавшие проходы между высоких строений, при свете звезд смогла рассмотреть округлые купола на фоне ночного неба. На перекрестках улиц горел огонь в решетчатых фонарях, и Джоанна различила на некоторых дверях изображения шестиугольной звезды Давида. При крестоносцах евреям запрещалось селиться в Иерусалиме, но теперь Саладин позволил им это. А еще она заметила на каменных стенах некоторых домов выбитые латинские надписи со знаками гильдий каменщиков, строивших эти дома, времен крестоносцев.

Новые хозяева еще не успели их стесать.

Кавалькада двигалась по длинной прямой улице, постепенно поднимаясь по широким плоским ступеням. Изредка попадались прохожие, спешившие посторониться и уступить дорогу.

Наконец они остановились у грандиозного темного строения, Джоанна вышла из носилок и принялась разглядывать его высокие стены и внушительные четырехугольные башни. Здание окружал широкий ров, на дне которого торчали острые пики. Услужливый Фазиль подал госпоже руку и провел по опустившемуся по его знаку подъемному мосту, а потом они шли по сводчатым переходам, какие строили еще крестоносцы.

По знаку Фазиля перед Джоанной распахнули узорчатые створки кедровых дверей, и мнимая невеста оказалась в обширном покое, освещенном толстыми свечами на массивных литых подставках. Несколько облаченных в яркие покрывала молодых женщин поспешили ей навстречу и пали ниц, едва она ступила на мягкие ковры, покрывавшие пол.

– Вы дома, благородная дама! – с улыбкой поклонился евнух.

Когда-то этот покой строили для христианских королей: арочные своды, тонкое соединение изогнутых нервюр над головой. Наверняка ранее эти стены были украшены фресками на библейские сюжеты, как принято на Западе, однако восточные владыки велели скрыть изображения под пестрыми мозаичными узорами. Оглядывая покой, Джоанна видела небольшие столики и низкие диваны в нишах толстых стен, ковры всевозможных расцветок, курильни, над которыми поднимался легкий дымок благовоний, а разбросанные с расчетливой небрежностью подушки так и манили присесть, опереться, прилечь.

Молодая женщина обошла покой, задержалась у ажурной решетки, за которой был виден небольшой садик, откуда доносилось журчание фонтана, а потом опустилась на диван, и женщины, окружившие ее стайкой, приняли у нее плащ, стали снимать с ног сапожки.

– Позвольте представить вам почтенную Адибу-хатум, которая будет служить вам и выполнять любые ваши приказания. – Евнух указал на пожилую, достойного вида женщину, волосы которой были огненно-рыжими от хны. – Адиба опытна в гаремной жизни, и вы можете спрашивать ее обо всем – она владеет лингва-франка. Она же позже представит вам остальных девушек. А теперь не угодно ли госпоже перекусить с дороги?

Он хлопнул в ладоши, и сразу же в покой вошли несколько молодых слуг-сарацин – все евнухи, в пышных шароварах и полосатых тюрбанах, с обнаженными торсами; двое из них несли кувшины с соком, один – расписную вазу с шербетом, еще двое – всевозможные вазочки со сластями – халвой, рахат-лукумом, фисташковым печеньем, а еще двое принесли мыло, полотенце и кувшин с водой.

– Мадам должна помыть руки, – с поклоном выступив вперед, произнесла рыжая Адиба.

Она держалась учтиво, но Джоанна все же уловила в ее голосе легкую снисходительность. «Они считают меня женщиной варваров», – нахмурившись, подумала она. И приказала приготовить себе ванну. Она желает вымыться с дороги.

О, искупаться Джоанна не просто желала, она этого жаждала! Самой себе она казалась грязной и запыленной после этого пути по тернистым иудейским дорогам. Легкие влажные обтирания, какие по вечерам устраивали ей в шатре Гаянэ и Даниэла, были ничто по сравнению с возможностью опуститься в чан с водой.

Сейчас ее армянки будто ревновали Джоанну к суетившимся вокруг прислужницам, старались оттеснить их. Молодую женщину это устраивало, ибо теперь только эти двое были ее доверенными лицами, в то время как остальные скорее будут следить и доносить о ней тучному Фазилю.

Христианские женщины стыдливы, поэтому Джоанна распорядилась установить чан с водой за небольшой ширмой и жестом отослала прислужниц, доверившись рукам своих армянок. В чан она опустилась в длинной рубахе, как принято у женщин ее веры, а волосы высоко заколола: несмотря на то что днем было еще тепло, даже жарко, вечерами уже становилось прохладно, и Джоанна не хотела спать в мокрой от волос постели, хотя заметила несколько жаровен с углями, стоявших в покое. Но заснет ли она вообще? В пути она все гадала, достаточно ли далеко они уехали от Яффы, чтобы их не догнали гонцы короля Ричарда, открывшего подмену? Теперь же думала, что пора уже царственной родне побеспокоиться о ее возвращении. Ну, может, еще дня два-три, пока все утрясется, пока Ричард сменит гнев на милость, пока, благодаря уговорам Пионы, предводители крестоносцев потребуют вернуть знатную христианку, оказавшуюся в плену аль-Адиля… Ибо Джоанна понимала, что ее пребывание тут – самый настоящий плен. Это пугало, и перед сном она долго и истово молилась, вверяя себя милости Неба.

«Завтра же прикажу повесить у моего ложа распятие», – было ее последней мыслью, когда она уже натягивала до подбородка мягкое теплое покрывало на лебяжьем пуху.

Первое, что она заметила с утра, так это отсутствие своих армянок. Фазиль тут же стал уверять, что просто отправил их на отдых, а пока Джоанне будет прислуживать рыжеволосая Адиба.

– Баня готова, госпожа, – говорила та со своим по обыкновению невозмутимым выражением лица, хотя ее поклон и все жесты были полны покорности и угодливости.

Джоанна еще в Акре пристрастилась к восточным банным процедурам, поэтому спокойно прошла в комнату, где все было заполнено густым горячим паром, который стал еще гуще, когда одна из банщиц плеснула на раскаленные камни водой из ведерка.

Джоанна во влажной, облепившей тело рубахе сидела на скамье, задыхаясь и ловя ртом воздух; ей казалось, что она сейчас потеряет сознание. Она почти не отреагировала, когда ее раздели донага, к тому же ее прислужницы тоже были раздеты – обнаженное тело тут никого не смущало. Когда рядом возник Фазиль в белой, обхватывающей его огромное брюхо простыне и грудями, свисающими, как у женщины, Джоанна не сразу узнала его. Фазиль оглядел ее и поцеловал кончики своих пальцев.

– Ваше тело – прелестный цветок, госпожа. Грудки, с которых можно просто чашу лепить, настолько они округлы и высоки, стан тонок, как тростник, бедра широкие и соблазнительные. А какие стройные ножки! О, моя госпожа, вас следует только немного подкормить изумительными яствами, от которых расцветает душа женщины, а ее тело становится пышнее, как налитый совершенный плод.

У Джоанны слегка кружилась голова, она чувствовала себя настолько ошеломленной, что даже не стала возмущаться его присутствием. К тому же разве евнух мужчина?

И она покорно позволила ему уложить себя, а другой евнух стал проводить по ее влажной от пота коже посеребренным скребком, плавно и медленно, и вскоре Джоанна заметила, что скребок снимает с ее кожи некую темную массу. Это ее смутило: разве она вчера не мылась? Но евнух Фазиль, будто угадав ее мысли, пояснил: так всегда бывает, когда с распаренной кожи сходит все ненужное, даже то, что скрывается под кожным покровом, и тело начинает полностью дышать. Сеньора Джованна (он называл ее на итальянский лад) скоро это почувствует и ощутит небывалую легкость во всех членах.

Фазиль квохтал, как неугомонная наседка, – этот человек был на диво болтливым, но в данный момент Джоанну это не раздражало. Она выслушала его, узнав, кто и где располагается во дворце Давида, где покои стражи, где приемный зал, где гарем – женская половина в этом огромном строении, куда доступ мужчинам, кроме аль-Адиля, строжайше запрещен.

Разомлевшую англичанку провели во фригидарий – как называли прохладную ванну византийцы, а за ними и арабы. Бассейн в этой выложенной сине-зеленым фаянсом комнате был достаточно глубок, чтобы Джоанна могла погрузиться в него вся, а ее черные распущенные волосы расплылись по воде, как длинные водоросли. Окружавшие ее молоденькие прислужницы все время что-то щебетали и смеялись, только с лица суровой Адибы не сходило замкнутое выражение. Она помогла госпоже выйти из бассейна, причем Джоанна увидела, как женщина задержала взгляд на ее животе, и невольно сжалась. Пусть Джоанна и не утратила стройности и в этих длинных одеяниях ее беременность была незаметна, но сейчас, когда на ней ничего не было, выпуклый животик явно привлек внимание рыжей Адибы-хатун.

«Вот черт!» – мысленно выругалась англичанка.

Она встретилась взглядом с изумленными глазами прислужницы и невольно прикрыла рукой живот.

– Аль-Адиль, – произнесла Джоанна, надменно вскинув подбородок.

Вот, пусть теперь эта рыжая баба думает все, что угодно, но она не посмеет огласить на всю округу, что прибывшая к брату султана иноземка беременна от кого-то другого. А учитывая таинственность пребывания тут христианки, вообще вряд ли кому-то станет что-то говорить. Разве что Фазилю.

Хотя, если учесть, с какой неприязнью порой поглядывала на толстяка Адиба, она и перед ним не будет отчитываться. Ведь как бы ни был угодлив и любезен с невестой аль-Адиля евнух, с прислужницами он держался строго и повелительно. Женщины явно побаивались этого франка-ренегата.

– Госпожа, госпожа, – щебетали девушки, подводя и укладывая ее на топчан у стены, где рядом на полках стояло множество алебастровых сосудов.

Подобрав волосы Джоанны и обмотав ее голову хлопковой тканью наподобие тюрбана, они принялись покрывать ее тело какой-то рыжеватой мазью, особенно обильно намазав на ногах и в паху, после чего все соскребли, действуя так бережно и нежно, что Джоанна даже испытала от процедуры удовольствие. Но главное, что, когда смесь удалили, оказалось, что на ее теле не осталось ни единого волоска.

Но это еще было не все. Ее снова обмыли полужидким благоухающим мылом, потом растерли ароматным маслом, долго и старательно массировали. Джоанна даже стала подремывать под сильными гибкими пальцами чернокожей невольницы, а голова ее сделалась легкой и пустой. Однако когда вновь появился Фазиль, она первым же делом осведомилась, когда придут ее армянки.

– О, сиятельная дама, зачем вам эти грубые крестьянки? Разве вы не убедились, что я выбрал для вас искуснейших мастериц?

– Фазиль! – подняла голову Джоанна. – Мое дело приказывать, ваше – повиноваться.

Он тут же с поклоном поспешил удалиться, что явно понравилось прислужницам, даже суровая Адиба выдавила нечто вроде улыбки.

С уходом евнуха все оживились, и эта веселость служанок даже забавляла Джоанну. Ее тревожные мысли ушли, и под щебетание молодых голосов она наблюдала, как девушки умащивают ее волосы лавандовой эссенцией, натирают шелковым полотнищем каждую прядь, отчего они стали переливаться, как черный шелк. Джоанна смеялась вместе с ними, одновременно понемногу обучаясь арабской речи: как на их языке будет ковер, как скамья или окно? «О, а так звучит кисть руки?» – повторяла она, когда, растерев по ее пальцам крем, служанки принялись полировать каждый ноготок.

Джоанна решила, что получила от всех этих процедур удовольствие, но когда ее укутали в светлый шелковый халат, ощутила, как утомлена, и стала подремывать прямо на большой пятнистой шкуре на софе, облокотившись на искусно выполненную голову зверя со стеклянными глазами и настоящими клыками. Заметив это, служанки тут же накрыли ее мягким верблюжьим одеялом, опустили на арках окон плотные занавеси, создав приятную для глаз полутьму. Но, уже засыпая, Джоанна повторила приказание: когда она проснется, ее армянки должны быть здесь! Это было исполнено.

– Нам уже указали на дверь, но потом вернули, – обиженно выпячивая губки, докладывала молоденькая Гаянэ.

Старшая Даниэла о чем-то спорила с Адибой: оказалось, что армянка неплохо говорила по-арабски и даже ворчала, что ее госпожу и их самих не кормят – разве христианки обязаны следовать посту рамадан?

Джоанне было забавно наблюдать за перепалками Даниэлы и Адибы, но потом она отвлеклась, рассматривая наряды, какие для нее доставали из больших резных сундуков. Просто изумительный переливающийся атлас, яркий легкий шелк, тончайшие газовые вуали, украшенные каменьями пояса. Облачиться в такие наряды было одно удоволь ствие. Наконец ее лицо покрыли нежными, как ранняя заря, румянами, подкрасили губы кармином и, обмакивая кисточку в аль-колун , подвели брови и глаза. После чего поднесли большое зеркало из полированного серебра, столь ровное, что изображение в нем почти не искажалось.

Джоанна удивленно рассматривала себя. Никогда еще она не казалась себе столь яркой, красивой, но и столь необычной. Плечи и грудь ее покрывала кофточка из бархата молочного цвета, красиво расшитая жемчугом и светлыми опалами, причем она была так укорочена, что не скрывала пупок, а бедра англичанки обхватывал роскошный кушак из переливающегося алтабаса . Просторные золотистые шаровары обрисовывали стройность ее ног, какие Джоанна обычно скрывала под длинными юбками. Ее черные волосы были высоко уложены, что позволяло видеть ее длинную изящную шею, украшенную ожерельем из крупных жемчужин, а на голову сверху надели расшитую самоцветами шапочку с тремя поднимающимися спереди овальными лунными каменьями в оправе из тонкого золота искуснейшей работы. Длинная газовая вуаль, приколотая к прическе, ниспадала до самого пола, укутывая Джоанну, будто легкий туман. А еще эти остроносые башмачки без задников с блестящей вышивкой! А эти длинные серьги с опалами в ажурной оправе!

– Вы довольны, госпожа? – спросил улыбающийся Фазиль.

– Я поражена! – только и смогла вымолвить Джоанна.

И вдруг будто свинцовая тяжесть легла ей на плечи. Зачем ей вся эта красота и роскошь, если она в опасности? Когда закончится это испытание? Что ждет ее, замужнюю английскую даму, согласившуюся выдать себя за невесту неверного? И как поведет себя аль-Адиль, когда поймет, что он обманут? О, когда они с Пионой обсуждали возможность подобной подмены, все это казалось только забавой. Но теперь…

– Что с вами, сеньора Джованна? – заволновался Фазиль. – Если вас что-то не устраивает…

– Меня не устраивает, что мне не дают распятия! Этим же вечером оно должно быть у меня! Или вы считаете, что сытая жизнь в гареме заставит меня, как и вас, продать свою душу за роскошь?

Фазиль, каким бы важным он ни был перед служанками, Джоанну, похоже, побаивался. Или не желал раздражать. Поэтому, как и ранее, поспешил ретироваться, заметив напоследок, что придет разделить с ней вечернюю трапезу и ответит на все интересующие благородную даму вопросы.

Джоанна прошла в сад, куда из ее покоев вела широкая каменная лестница. Сад оказался совсем небольшим, отгороженным от других строений дворца Давида деревянными решетками, по которым вились розы – одни пурпурные, другие белые с розоватыми сердцевинами, словно окрашенные закатом снега́. Здесь же в каменном обрамлении покрывавших землю плит росли две тенистые смоковницы, но Джоанну больше всего заинтересовал фонтан посередине сада: он явно был еще со времен владычества крестоносцев – его бледно-серая чаша покоилась на спинах искусно выполненных мраморных гончих, гибких и изящ ных, стоявших кругом: такие изображения животных запрещались у мусульман, но разрушить подобную красоту даже у них не поднялась рука. Сама же чаша бассейна, в которой взлетала и опадала струйка воды, была полна кремовых водяных лилий с золотистой завязью посередине.

Джоанна стояла у фонтана, подставив руку под искрящиеся капли, когда неожиданно почувствовала на себе чьи-то взгляды. Оглянувшись, она заметила за увитыми розами решетками ограды наблюдавших за ней женщин. Она направилась к ним, и некоторые тут же убежали, однако две или три остались, смотрели на нее – Джоанна видела их темные, обведенные краской глаза, пристальные и злобные.

Но тут Адиба подняла крик, замахала руками, и появившиеся евнухи-прислужники отогнали женщин.

– Кто это был? – полюбопытствовала Джоанна.

– Наложницы Малика аль-Адиля.

– И он посмел поселить их подле меня? Подле особы королевских кровей?

– Не стоит сердиться, госпожа. Вы ведь станете любимой женой эмира, а эти девушки просто его услада в редкие часы досуга. Но без нее нельзя: разве вы не знаете, что мужчина становится злым и раздражительным без любви? Только наложницы могут развеять его тоску. Или любовь к вам, госпожа, – низко склонившись, добавила Адиба. – Однако все эти гурии гарема изошли плачем, узнав, что у господина появилась новая привязанность. Они ведь только и живут надеждой на встречу с ним, а тут их всех отселили, предоставив вам лучшие покои. Вот бедняжкам и любопытно взглянуть на красавицу, пленившую их возлюбленного повелителя. Однако не беспокойтесь. Я сообщу об их дерзости Фазилю, и это больше не повторится.

Сам евнух, как и обещал, явился под вечер, дабы разделить с госпожой трапезу. Признаться, Фазиль несколько раздражал Джоанну, но он так старался ей угодить, да и такие яства появились на столе перед изголодавшейся за день англичанкой, что она приняла его вполне милостиво.

Они расположились среди подушек на ковре. Перед ними на низком столике были расставлены кушанья: блюдо из кислого молока, в котором плавали мясные фрикадельки, завернутые в листья салата жареные баклажаны, рагу с кусочками кролика, рассыпчатый, приправленный шафраном рис, жаркое из голубей, различные соусы, а также пирожки с маслянистой корочкой и всевозможные орехи. Но даже будучи голодной, Джоанна отметила, что не сможет столько всего съесть, на что Фазиль ответил, что стоит ей только попробовать эти яства, и она не сможет оторваться, ну а он пока будет развлекать госпожу беседой.

Фазиль уже знал, что сеньору Джованну потревожили назойливые наложницы, и сокрушался по этому поводу.

– У аль-Адиля много женщин в гареме? – спросила Джоанна, поднося ко рту маслянистый пирожок с фисташками, и тут же ополоснула пальцы в чаше с розовыми лепестками, которую услужливо держала стоявшая рядом Адиба.

Фазиль, не переставая улыбаться, заметил, что, сколько бы наложниц ни содержал в гареме брат великого султана, тот почет и уважение, какие получит благородная сеньора Джованна, превысит все, что принято в мусульманских гаремах. И все другие его наложницы обязаны поклоняться ей, целовать край ее одежды и, если госпожа прикажет, всячески ее развлекать.

Евнух поведал, что основной гарем аль-Адиля ныне находится во дворце Каира в Египте, сюда же он привез лишь несколько своих любимиц, счастливых, что все время будут находиться подле господина. Но потом пришла весть о приезде будущей супруги аль-Адиля, редкой красавицы, поэтому наложницы и осмелились… Но довольно об этом! Ибо все эти гурии гарема никогда не будут иметь такой власти, как избранная повелителем госпожа. Обычно девушки попадают в гарем еще детьми, и для их родителей великая честь, когда их дочерей берут ко двору. Но при этом, отдавая дочь в гарем, ее отец подписывает соглашение о том, что больше не имеет на нее никаких прав и согласен не встречаться с нею до конца жизни. Поэтому девушкам в гареме дают новые имена, красивые и звучные, например, цветка или драгоценности. Наложниц взращивают и лелеют, но при этом тщательно обучают изящным манерам, знанию обычаев, объясняют им все тонкости любовной науки, а также учат играть на разных музыкальных инструментах, танцевать, читать и хорошо рассказывать, и все это для того, чтобы они были не только утехой, но и интересными собеседницами для господина. Попадают в гарем и невольницы, если таковых находят достаточно красивыми и покорными. Их тоже готовят к встрече, внушают, какой милости они удостоятся, если на них обратит внимание повелитель. И если какая-либо из красавиц приглянется ему, если он проведет с ней ночь и останется доволен, девушке выделяют личные покои, приставляют слуг, богато одаривают и она приобретает влияние в гареме. И особенно счастливы те, кого господин зовет к себе не единожды. Если же такая избранница понесет от повелителя и родит ему ребенка, то ее положение окончательно упрочится и ей больше не о чем волноваться. Те же, кого минует подобное везение, просто остаются служить счастливым избранницам. Бывает, что это длится годами, а бывает, что на некоторых из них господин так и не взглянет ни разу. Таких по прошествии девяти-десяти лет либо выдают замуж, наделив приданым из казны господина, либо они остаются в услужении до самой старости.

При последних словах евнуха стоявшая в стороне Адиба не смогла подавить невольный вздох, и Джоанна поняла, что рыжая сарацинка как раз из этих неудачниц, обойденных милостью. А такие обычно таят в душе обиду. Но Джоанне опасно было злить женщину, догадывающуюся о ее беременности, и англичанка даже улыбнулась ей, когда протягивала стакан для шербета.

– Насколько родовиты девушки из гарема? – спросила Джоанна, отхлебывая легкий сладкий напиток.

Фазиль засмеялся.

– Это у вас, христиан, принято считаться со знатностью рода. Но для наших именитых мужчин необязательно, чтобы красавица была высокородной, хотя и желательно. Но в любом случае в гареме достаточно женщин из именитых семей. Такие наложницы получают высокий статус благодаря родственным связям, но если они не приглянулись господину, он может годами не встречаться с ними.

– А кто сейчас жена аль-Адиля? То есть жены. Я слышала, что их может быть четыре.

– Да, так положено по законам шариата. До того же, как пророк Мухаммад обучил правоверных мудрости Аллаха, мужчина мог иметь сколько угодно жен. Теперь же не более четырех, хотя число наложниц не оговаривается. Однако мне странно, что вы, приехав как избранница благородного аль-Адиля, говорите об этом так спокойно, хотя я слышал, что христианки гневаются, узнав о подобном. – Фазиль с интересом поглядел на молодую женщину. – Поэтому, чтобы в семейной жизни не было недоразумений, иноверок заставляют перейти в ислам. Но ведь вы не намерены этому следовать? И я должен вас предупредить: дитя, какое вы родите благородному эмиру, непременно сделают мусульманином. Иначе невозможно!

«Знал ли о подобном Ричард, когда сватал Пиону?» – ужаснулась Джоанна.

Но она ушла от обсуждения разговора о вероисповедании наследников, опять спросив о женах аль-Адиля. Обычное любопытство, но евнух с готовностью стал пояснять: у брата великого султана сейчас только две жены. Было три, но старшая его супруга, дивная красавица из Дамаска, умерла в родах, подарив аль-Адилю его первенца Камиля. Другая жена аль-Адиля очень высокородна, она дочь Килич Арслана, султана Конийского, но она принесла супругу одних дочерей, а положение женщины особо упрочивается, если она родит сына. Так было с пленницей из Австрии, рожавшей аль-Адилю только сыновей, он очень их любит, поэтому, в благодарность возлюбленной, сделал ее законной супругой. Но лишь самая любимая жена может получить титул, почти равный титулу повелителя, и стать госпожой всего гарема.

– И клянусь священной Каабой , именно эта судьба ждет вас, благородная дама, – просиял улыбкой Фазиль. – Когда же вы поймете, насколько вам необходимо принять ислам…

– Вы становитесь назойливым, Фазиль, – нахмурившись, перебила его Джоанна. – К тому же аль-Адиль рассказывал мне, что в гареме султана Саладина есть христианка, отказавшаяся изменить вере в Христа. Это Мария, дочь Раймунда Триполийского.

– Да, есть такая, – медленно кивнув, подтвердил Фазиль. – О, она бы многого достигла, ибо Саладин очень почитал ее отца. Но то время прошло, и Мария, то есть Мариам, как ее называют, ныне не в милости. Саладин держит эту женщину при себе только из великодушия.

– Она стала служанкой?

– Нет, – после минутного раздумья ответил Фазиль и отхлебнул шербета. – Она просто предана забвению. Однако Саладин порой пользуется ее советами, когда интересуется обычаями христиан, а иногда она даже служит толмачом. И ныне она здесь, в Иерусалиме, в старом дворце иерусалимских королей на горе Мориа, или Храмовой горе, как ее называли христиане. Наш повелитель султан – да будет он благословен! – непритязателен и равнодушен к роскоши, поэтому его резиденция в Эль-Кудс куда скромнее, чем дворец царя Давида, который он уступил своему любимому брату Адилю. Зато там, в старом дворце, султан находится подле великих мусульманских святынь – мечети Аль-Аска и мечети Купола Скалы, столь прекрасной, что эти невежественные тамплиеры приняли ее за храм самого царя Соломона и устроили там свое пристанище…

Тут евнух осекся, вспомнив, что госпожа гневается, когда он непочтительно отзывается о ее единоверцах. Но Джоанна спросила вполне миролюбиво:

– Так как же Мариам Триполийская? Она там? Во дворце Саладина?

– Да, она там, как и некоторые из женщин султанского гарема. Мариам – христианка и умолила своего повелителя привезти ее в Эль-Кудс, где она может молиться в пустой гробнице пророка Исы.

– Я бы хотела с ней встретиться! – решительно произнесла Джоанна.

Но евнух только замахал руками. Нет, это невозможно. Ведь сеньора Джованна родственница Ричарда Плантагенета, о ее присутствии в Иерусалиме никто не должен знать.

Но Джоанна настаивала. Кто знает, возможно, однажды ей пригодится помощь христианки Мариам. Поэтому она сняла с руки перстень с карбункулом, подарок аль-Адиля, и с улыбкой протянула его евнуху. Тот промолчал, покосился на Адибу и отрицательно покачал головой.

Но именно к этой женщине обратилась после его ухода англичанка.

– Надеюсь, этот перстень пригодится тебе, Адибахатун. Ты слышала мою просьбу, и ты достаточно хорошо знаешь язык франков, чтобы понять ее.

Она уронила перстень к ногам женщины и, пока та мялась, не решаясь его поднять, неспешно удалилась в опочивальню.

Адиба все же взяла перстень, но в последующие дни ни словом не обмолвилась, что выполнит просьбу госпожи. Ну и пусть. В любом случае Джоанне следовало расположить к себе женщину.

Пока же Джоанна проводила дни в гареме и гадала, что ныне происходит в стане крестоносцев. Ее армянки имели право покидать дворец Давида, и Джоанна не упускала возможности послать то одну из них, то другую узнать, какие вести в Иерусалиме. Джоанна считала дни, гадая, стало ли уже известно о том, что происходит у крестоносцев, узнали ли они о подмене Иоанны Плантагенет?

Состоялся ли совет войска? Как отреагировал на происшедшее Ричард?

Она молилась у распятия, а ее мусульманские прислужницы, едва раздавался крик муэдзина, накрывались вуалями и били поклоны, совершая намаз. В эти минуты все они становились на редкость серьезными, но едва молитва заканчивалась, как женщины опять щебетали, окружали госпожу, танцевали перед ней, умащивали ее благовониями, украшали и наряжали, пели для нее, играли на флейтах или ребабе . Джоанна попросила и ее научить пользоваться этим инструментом и, освоив игру, однажды, удерживая ребаб на коленях и выводя мелодию смычком, запела:

Полна я любви молодой, Радостна и молода я, И счастлив мой друг дорогой, Сердцу его дорога я — Я, никакая другая!

Ее рука со смычком упала, глаза затуманились. Некогда она пела эту песню для своего загадочного любовника Мартина. О, где он сейчас? Кто он? Госпитальер ли, взявшийся помочь евреям, как сам уверял? Лазутчик ли султана, как решил ее брат? Если последнее верно, то и он может оказаться в Иерусалиме. О, если бы он узнал, что Джоанна тут! Если бы пришел и спас ее! И тогда бы она ему призналась, что носит под сердцем его дитя. После этого Мартин никогда бы не оставил ее, какие бы преграды ни стояли у них на пути. Ведь было в их отношениях нечто такое, что заставляло молодую женщину верить – она любима этим странным таинственным воином. И Джоанна размечталась, не обращая внимания на показывающих ей новые ткани и украшения служанок.

Возвращались ее армянки всегда с одним сообщением: известий нет. Хотя как-то Даниэла и поведала, что по Иерусалиму ходят слухи о том, что брат султана привез в свой гарем красивую христианку. Это вызвало любопытство, но не сильное, ведь аль-Адиль известен своим пристрастием к женщинам, а франкские ли это красавицы, гречанки или черкешенки – это только его дело.

Стала часто отлучаться из дворца Давида и Адиба. Даниэла даже ворчала порой по этому поводу:

– Опять где-то шатается эта рыжая бабища. Ваши багдадские румяна уже заканчиваются, мадам, а я не знаю, где можно приобрести новые. Мне надо сообщить об этом Адибе, да только где ее носит?

Джоанна догадывалась, что Адиба пытается исполнить ее приказ. Но сейчас куда более ее беспокоило другое: завершился пост рамадан, и теперь, когда мусульмане отгуляют свой праздник разговения Ураза-байрам, аль-Адиль придет к ней, чтобы заключить брак. О, пусть к тому времени уже прибудут вести из Яффы! Пусть Ричард потребует вернуть ему родственницу!

Как-то, когда Адиба пришла особенно поздно, евнух Фазиль принялся ее отчитывать. Но женщина невозмутимо ответила, что ходила в гости к подруге, – ведь в дни праздника Ураза-байрам даже служанкам гарема позволительно посещать родных и вкушать праздничные блюда. И уже позже, расчесывая перед сном длинные волосы Джоанны, Адиба тихо шепнула, что ей удалось переговорить с христианкой Мариам. Та заинтересована встретиться с новой женщиной аль-Адиля, и завтра Адиба проведет ее сюда под покрывалом одной из прислужниц Джоанны.

Христианская наложница Саладина появилась лишь после полудня. Адиба под разными предлогами услала служанок, и, когда Мариам вошла в покои, там никого не было. Только тогда она скинула покрывало, и женщины с интересом стали рассматривать друг друга. Джоанна отметила, что некогда дочь графа Триполийского была очень хороша собой: большие карие глаза, но при этом очень светлые, с золотистым оттенком волосы, роскошными кудрями ниспадавшие из-под голубого шелкового тюрбана. Однако спокойная, сытая жизнь в гареме привела к тому, что красавица очень располнела, ее второй подбородок плавно переходил в оплывшую шею, а пышность тела не могли скрыть даже плотно облегавшие шелка цвета ночи. Черты лица ее тоже огрубели, под глазами обозначились легкие мешки, но сами глаза, красиво подведенные до самых висков, были выразительными, а ярко накрашенные губы улыбались.

– Здравствовать тебе много лет, сестра моя во Христе. – Мария Триполийская протянула руки Джоанне, и та ответила ей дружеским пожатием.

Дамы сначала только сидели и молчали, но Адиба, заметив, что кое-кто из прислужниц возвращается, предложила подняться на башню.

Они взошли по винтовой лестнице на площадку башни, устланную мягкими коврами. Джоанна и ранее бывала тут, смотрела между массивными каменными зубцами на Иерусалим. Вид с высокой башни дворца Давида открывался великолепный: множество крыш под голубым небом, купола и башни, мощные стены, по которым вышагивали сарацины с копьями. Но главное, что отсюда она могла видеть серые купола самого храма Гроба Господнего, глядя на который Джоанна молилась о милости Неба. Отсюда же она могла видеть и великолепный золотой шар Купола Скалы, а между ним и более скромной на вид мечетью Аль-Аска – шиферные кровли и башенки старого дворца королей Иерусалима, где ныне расположился султан Саладин и где проводил почти все свое время его брат аль-Адиль.

– Да, все это смотрится восхитительно, – проследив за ее взглядом, сказала Мария Триполийская. – Великий город под дивным голубым небом на фоне Масличной горы. Ныне там остались только руины часовни Вознесения, откуда взмыл на небо Иисус Христос. А у подножия горы расположен Гефсиманский сад, где Спаситель молил Отца Небесного о чаше.

– Вы бывали там? – взволнованно спросила Джоанна.

– Да. О, я никогда не предавала своей веры! Я помню Иерусалим еще под христианскими владыками. А этот золотой купол, который так и притягивает взоры… Там был Темпл, и там молились рыцари в белых плащах, туда прибывали их отряды. Над самим же золотым шаром купола реял большой крест. А потом… Я никогда не забуду то страшное время, когда воины Саладина вступили в Иерусалим, как они карабкались на вершину купола, чтобы скинуть этот символ нашей веры. И когда они срубили его, когда он пал… Ликующий крик неверных, их вопли «Аллах Акбар!» слился со стонами уходивших христиан, их полными ужаса и боли криками…

Мария вытерла глаза кончиком длинного покрывала. Потом повернулась к Джоанне, и объединенные общим горем утраты Святого Града женщины стремительно обня лись.

– Ну а теперь рассказывайте. – Не выпуская руки Джоанны из своей, Мария уселась на покрытую ковром скамью. – Кто вы? Какого рода? Как вас зовут?

Обычные вопросы, но Джоанна ограничилась лишь сообщением, что гостья может называть ее попросту Жанной.

– Прекрасно, дорогая Жанна, – с улыбкой ответила та, расправляя складки своей вуали. – Вы не спешите называть свое родовое имя, но я понимаю вас. Однако признаюсь, что до меня дошли вести, что брат Саладина привез в свой гарем удивительно красивую христианку, и я все гадала, кто же вы? Неужели еще одна несчастная, которую вынудят принять ислам? Знаете, это единственная возможность, чтобы подняться при повелителях неверных и чего-то добиться… Иные используют эту возможность…

– Только не я! – вскинула подбородок Джоанна. – Для меня это все равно что предать мою родину, моих отца и мать!

– Смелые слова. Вы достойная женщина и истинная христианка. Однако взгляните на меня, милая Жанна. Одно время я так нравилась султану, что он мог бы и жениться на мне, несмотря на то что я не родила ему ребенка. Но у него и так достаточно детей от жен и наложниц: семнадцать сыновей и пять дочерей! И это учитывая, что о султане говорят, будто он, в отличие от своего младшего брата аль-Адиля, не так привержен любовным страстям. И все же детей у Адиля гораздо меньше. А жен и наложниц больше. Но законных жен всего две. Вот я и подумала…

– Я не желаю возвышения таким путем. Я вообще не желала приезжать сюда.

– Так он вас выкрал? О, на отчаянного аль-Адиля это похоже!

– Нет, я приехала с ним по собственной воле. Однако…

Тут Джоанна поспешно прикусила язычок. Что это с ней? Разве она не ведает, что ее положение – а возможно, и спасение – зависит от того, как долго ей удастся держать в секрете, кто она на самом деле? И хотя Джоанна надеялась найти союзницу в лице Марии Триполийской, она не торопилась довериться ей. Поэтому англичанка переменила тему, попросив гостью рассказать о себе.

Мария не заставила себя долго ждать: похоже, ей хотелось выговориться. Однако, вопреки надеждам Джоанны, она лишь более подробно рассказала о том, что ей уже было известно со слов аль-Адиля: Мария была ранним незаконнорожденным ребенком Раймунда Триполийского и ей, как бастарду, не было уготовано особо высокое положение. Ее отец, скрепляя договор с Саладином, счел, что для Марии будет честью стать султаншей в гареме. Но она отказалась сменить веру, и с тех пор Саладин мало интересовался своей христианской наложницей. Тем более что граф Раймунд позже выступил против него в битве при Хаттине, после которой вскоре умер, и ценность Марии, как политической фигуры, более не имела значения.

Рассказывая это, Мария то и дело промокала вуалью глаза, но краска с ресниц даже не смылась, что показалось Джоанне странным. Или в гареме эта женщина научилась каким-то особым ухищрениям?

– Знали бы вы, как я молюсь о победе крестоносцев! – говорила гостья, воздевая очи горе. – О, я отнюдь не буду скучать по роскошной и одинокой жизни в гареме. И если Ричард Львиное Сердце опять водрузит крест над башнями Иерусалима, о чем я неустанно молюсь, то я буду рада оставить суетный мир, чтобы замаливать грехи в одном из женских монастырей, какие, надеюсь, снова будут открыты в Святом Граде. А пока расскажите мне про английского Льва все, что вам известно!

На подобную откровенность следовало ответить. Джоанна стала рассказывать. О подготовке к крестовому походу, которому Ричард отдал столько сил, об ужасном шторме, разметавшем флотилию английского короля по пути к берегам Леванта, из-за чего Львиному Сердцу пришлось начать завоевание Кипра, чтобы спасти свою невесту Беренгарию; поведала Джоанна и о свадьбе на Кипре, о войне за этот остров, а затем об осаде Сен-Жан-д’Акры и о болезни Ричарда – она хорошо помнила, как в то время всех дам из окружения короля удалили из лагеря, ибо он опасался, как бы свирепствовавшая в стане крестоносцев болезнь не оказалась губительной для них. Поведала она Марии и о марше крестоносцев вдоль моря, и о победоносном сражении при Арсуфе, когда Ричард наконец показал султану, что он куда более успешный полководец, чем слывший непобедимым Салах ад-Дин. Ну и, наконец, о восстановлении разрушенной Яффы, куда к Ричарду прибыла королева Беренгария и ее сопровождение.

Мария слушала с жадностью, порой задавая вопросы:

– А какова собой супруга Ричарда-победителя? И кто еще его окружает? Есть ли там сирийские бароны? Я знала многих из них, когда еще жила в Триполи. И кое-кто даже заглядывался на меня… а я на них.

Джоанна сообщила о разводе Изабеллы Иерусалимской с Онфруа де Тороном, поведала о короле Гвидо, которого многие считают недостойным короны Святой земли, хотя, по его мнению, он хорошо знает этот край и любит его всей душой. Рассказала она и о бароне Балиане де Ибелине, который взялся отстраивать отвоеванные Ричардом крепости на побережье, но, вполне возможно, примкнет к войску, когда начнется поход на Иерусалим.

– Но когда ждать наступления? Когда? – жадно спрашивала Мария.

Джоанна пожимала плечами. Она только женщина, а о том, что говорится на совете глав воинства крестоносцев, ей мало что известно.

Мария перекрестилась. Ее обтянутая тугим шелком грудь поднималась и опадала при вздохе.

– Вы столько знаете, милая Жанна. И вы совсем недавно были среди своих… Но теперь вы тут, и нам обеим придется молиться, чтобы наши рыцари как можно скорее отвоевали Святой Град и освободили нас от постылого сожительства с неверными. Но о чем я? Может, вы влюблены в аль-Адиля? О, всем известно, что Малик умеет очаровывать красавиц. Но учтите, Жанна, если вы надеетесь иметь влияние, оставаясь христианкой, то, поверьте мне, вас ждет разочарование.

И она опять провела покрывалом под глазами, на этот раз размазав краску, ибо слезы так и полились по ее щекам.

Джоанна долго смотрела на нее, а потом собралась с духом и решилась:

– Мария, я ни на миг не собираюсь перейти в ислам. Более того, я надеюсь вскоре вернуться к своим единоверцам. И в связи с этим мне может понадобиться ваша помощь. Видите ли…

Она не договорила, так как совсем недалеко от них вдруг прозвучал испуганный крик Адибы.

Все то время, пока дамы беседовали, служанка оставалась на лестнице в башне, следя за тем, чтобы их не побеспокоили. Но теперь она вопила не своим голосом, пока ее крик резко не оборвался.

Джоанна с Марией, взволнованные и растерянные, тут же поднялись, но после воплей Адибы стало тихо, и они решились подойти к двери, откуда начинался спуск на лестницу. Однако едва они прикоснулись к массивной створке, как та с грохотом распахнулась и перед ними темной тенью возник Абу Хасан, суровый и решительный, с зажатой в руке окровавленной саблей.

У Джоанны перехватило дыхание, но слуга аль-Адиля смотрел не на нее, а на Марию. Та охнула и стала отступать, пока не уперлась спиной в массивный парапет площадки башни.

Джоанна же осталась на месте и в какой-то миг позади Абу Хасана увидела отдувавшегося при подъеме Фазиля. Как ни странно, появление евнуха вернуло ей самообладание.

– Что это значит, Фазиль? Почему этот человек явился в женские покои, да еще и с окровавленным оружием?

Но в кои-то веки Фазиль был непривычно молчалив, смотрел исподлобья, в то время как Абу Хасан решительно направился к Марии.

– Как ты посмела прийти сюда, шлюха?

– Я решила навестить благородную даму, – справившись с первым испугом, произнесла Мария. – Сейчас ведь Ураза-байрам, когда надлежит наносить визиты. – И воскликнула, хватаясь за Джоанну: – О, сестра во Христе, спаси меня от этого цепного пса аль-Адиля!

Джоанна загородила собой гостью.

– Немедленно убирайся! Как ты посмел…

Но тот, не слушая ее и почти оттолкнув, схватил отчаянно завизжавшую Марию и, несмотря на ее сопротивление, поволок прочь. Уже выходя, он оглянулся на Джоанну, и та заметила, что его глаза были темнее покрывала, обрамлявшего его лицо.

Евнух Фазиль, заламывая руки, кинулся к Джоанне.

– О, что вы наделали, госпожа! Вас ведь предупредили, что никто не должен знать о вас, никто! О, я несчастный! Я должен был заподозрить, что эта змея Адиба способна на предательство.

Он стал выяснять у оторопевшей Джоанны, о чем она успела поведать наложнице Саладина, но та была слишком ошеломлена, чтобы отвечать по существу, а потом и вовсе замолчала, увидев на лестнице обезглавленный труп Адибы. Голова служанки валялась на площадке внизу, выпученные глаза смотрели, казалось, прямо на англичанку, и молодую женщину замутило.

Позже, когда не отходивший от Джоанны евнух все же смог ее успокоить, она сообщила суть своей беседы с Марией. Казалось бы, ничего существенного, просто обмен новостями, однако взволнованный Фазиль сразу куда-то заторопился. А вечером в покои Джоанны пришел аль-Адиль. На этот раз он не улыбался – был мрачен.

– Абу Хасан и Фазиль все мне рассказали. Признаюсь, я не ожидал подобной беспечности от женщины, какую считал разумной и предусмотрительной. И теперь у нас лишь один выход: надо вступить в брак как можно скорее.

Джоанна замерла. Ее словно накрыло ледяной волной, а мысли разлетелись, как испуганные птицы.

– Нет! – все же смогла выдавить она и умоляюще сложила руки.

Черные брови аль-Адиля сурово сошлись к переносице. Он резко взял ее за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

– Считайте, что я не расслышал этого «нет»! А теперь пусть женщины проведут сегодня для вас ночь хны . Завтра, еще до полудня, мы совершим брачный обряд.

Он вышел, не оглянувшись и не обратив внимания на то, как Джоанна упавшим голосом повторила:

– Нет! О нет!