Ассасин

Вилар Симона

Глава 15

 

Осенние дожди продолжались и в последующие дни, постоянно дул резкий холодный ветер. Казалось, даже людям султана не под силу воевать в такую непогоду. Но так только казалось…

По прошествии недели, в одну из глухих ветреных ночей, сарацины умудрились устроить в лагере под Рамлой пожар.

Обычно крестоносцы даже во сне не снимали доспехов, поэтому, когда среди ночи загремели рога, оповещая об опасности, мокрые и еще сонные крестоносцы сразу же подскочили, схватившись за оружие. Но все равно получилась сумятица – люди метались, вопрошали, что случилось, командиры созывали своих воинов. И пока сообразили, что происходит, в лагере начался пожар.

Огонь, взметнувшийся среди тесно стоявших палаток и возов обоза, – страшное бедствие. Вскоре крестоносцы поняли, что сарацины забрасывают лагерь бочками со смолой. Установив в отдалении катапульты, они запускали свои горящие снаряды с нефтью на территорию лагеря, вызвав в нем переполох: ржали и бесновались лошади, ревели волы, шипел пар, голосили обожженные люди, которые метались среди товарищей, пытавшихся загасить на них пламя. И повсюду запах дыма, едкий и тревожный, смешанный с сыростью, удушающий.

Ричард выскочил из своего шатра, на ходу натягивая кольчужный капюшон и по пути расталкивая рыцарей, которые хотели удержать его.

– Это опасно, государь!

– Да в саму преисподнюю! – вырвался от них король.

Он кинулся было в гущу лагеря, но замер, когда стоявший на его пути шатер загорелся, а два других обрушились, накрыв воспламенившейся парусиной не успевших выскочить людей. Раздались душераздирающие вопли, стоны, кто-то требовал воды, той самой воды, что так донимала их всю неделю, а теперь, словно по указке Саладина, застыла в тяжелых темных тучах.

Ричард видел, как очередной бочонок, пролетев сквозь мглу, попал в один из горящих шатров и пламя взвилось еще выше. И самое ужасное заключалось в том, что на фоне занимавшегося огня крестоносцы были хорошо видны сарацинам, и те начали разить их стрелами, в то время как сами оставались скрытыми во мраке. Повсюду из темноты доносился шум невидимого движения, слышались пронзительный визг и выкрики по-арабски: «Аллах акбар!» – «Бог велик!» Вокруг Ричарда падали и вопили его люди, некоторые спешили укрыться за телегами и еще не возгоревшимися шатрами, какие могли вспыхнуть в любой момент.

Ричард озирался, оценивая ситуацию. И тут в него самого угодила стрела, но, к счастью, попала в наплечник, не нанеся даже царапины, и все же огромный английский Лев покачнулся. «Стрелок был совсем близко. Сарацины не опасаются нас, видя, какое в лагере смятение».

Один из его рыцарей, Бартоломью де Мортимер, пытался закрыть государя своим телом.

– Ваше Величество, поспешите за каменные руины. Вас там не заденут.

– Ко всем чертям! – рявкнул Ричард и приказал стоявшему неподалеку Лестеру: – Роберт, вели трубить атаку для арбалетчиков. Пусть они стреляют на звук в сторону нехристей.

– Но там же темно! А болты очень дорогие.

– Да ты ополоумел, англичанин! До́роги не стальные болты, а люди. – И он указал мечом в сторону царившей в его стане паники, где то и дело падали мечущиеся под градом стрел крестоносцы.

Ричард был зол. Как же его разведчики не заметили приближения врага?! Наверняка всех их загнали под навесы холод, сырость и спокойствие последних дней. Но во время войны спокойствия не бывает!

Король понимал – лучники ничего не боятся, пока стреляют из укрытия, в данном случае оставаясь невидимыми в темноте. Когда же на них нападают, они бегут. Но сейчас Ричард не имел понятия, сколько сил скрывается во мраке и что ждет тех смельчаков, которые рискнут кинуться на врагов, не ведая, где они. Поэтому, надсаживая горло, он приказывал оставаться всем на местах, по возможности укрыться и ждать, когда дадут залп арбалетчики. Тяжелый болт под напором стальной пружины бьет сильно и куда дальше оперенных сарацинских стрел. Они достанут нападавших, если попробуют стрелять на звук. Итак, пли!

Выстроившиеся в ряд, укрытые за высокими щитами арбалетчики дали залп и тут же отошли, чтобы перезарядить свои громоздкие арбалеты, а их место заняли другие, те, у кого тяжелый болт уже лежал в гнезде и только ждал удара стальной дуги.

Посланные сплошными рядами смертоносные жала нашли цель. Теперь к отдаленному яростному визгу сарацин явственно прибавились крики боли и страха, отчаянное ржание раненых лошадей. А тут и проносившаяся по небу горящая бочка высветила мечущихся в стороне конников. Это был лишь миг, но даже его оказалось достаточно.

И тут же к Ричарду подскакал на своем белоногом коне маршал де Шампер.

– Государь, мы выяснили, откуда они посылают зажигательные снаряды. Только с той стороны. – И он взмахнул мечом, указывая. – Там действительно есть небольшая низина, в которой сарацины могли установить свои орудия. И если мы обогнем ряды их конников…

– Обогнете, мессир де Шампер. Но только после того, как мои итальянцы и пуатевенцы дадут третий залп.

Он взмахнул рукой, раздался резкий, многократно повторенный щелчок – и снова раздались крики, снова сама смерть завопила из темноты.

– Они там, – сказал король. – А теперь с Богом, милорд!

Ричард увидел, как к рванувшим в указанном направлении тамплиерам в их белых плащах присоединились и госпитальеры, мелькнули голубые накидки с лилиями французских рыцарей, пронесся и белый стяг с черным орлом австрийцев – Леопольд Бабенберг пусть никого и не слушал, но в отваге ему отказать было нельзя.

– Да поможет Всевышний нашим храбрецам! – молитвенно сложил руки епископ Солсбери Хьюберт.

Но на Бога надейся, а сам не бездействуй. И, передав приказ подоспевшему Амори де Лузиньяну продолжать бороться с огнем в лагере, Ричард велел подать коня, помчался, увлекая за собой отважных соратников.

Все закончилось до того, как рассвело. Магометан отогнали, их орудия разбили, а окрестность вокруг была усеяна телами сарацин и крестоносцев.

В утреннем сумраке вокруг лагеря бродили потерявшие седоков лошади, раненые стонали и молились. Среди павших ходили арбалетчики и выдергивали из тел животных и людей свои дорогостоящие болты, складывали их в корзины.

Ричард прошелся по лагерю, хвалил своих людей, присаживался подле раненых и обожженных, подбодрял уцелевших.

– Ничего они нам не сделают. Выше головы, мои храбрецы! Испугаться Саладина – значит пропасть. А мы этого не можем себе позволить, когда нас ждет Иерусалим!

Он казался бодрым, как всегда, даже несмотря на то, что прихрамывал, – и его задела по бедру вражеская сабля, не пробив кольчуги, но рубанув так, что при ходьбе боль была весьма ощутима.

Однако не это удручало Ричарда: Саладин поступил по-своему мудро, напав на его лагерь. Даже не столько на воинов, а на обоз. Потери оказались просто сокрушающие: было убито немало сильных волов, тянувших повозки со всем необходимым, пали лошади, а главное, сгорели возы с провиантом и палатки, где воины могли бы укрываться от непогоды. И теперь их ждали голод и холод, слабость и болезни, а погода отнюдь не обещала улучшиться в ближайшее время. Подкрепления же и пополнения провианта, с каким ранее крестоносцам так помогали корабли на марше вдоль моря, не предвиделось, и отныне поход крестоносцев неимоверно осложнялся. – Мессир Леопольд, вы показали себя храбрецом этой ночью, я восхищен вами, – сказал король австрийскому герцогу. – Могу ли я теперь просить вас о помощи? Отправляйтесь в Яффу и в кратчайшие сроки привезите новый обоз. У Обри де Ринеля должно хватить телег и провианта – всего, что нам требуется: и солонины, и сыра, и масла, и бинтов на повязки, а также сухарей, фиг, винограда и миндаля.

Он не знал, зачем все это перечисляет, но понял, что Бабенберг откажется, – это было написано на лице австрийца. Однако Ричард продолжал говорить, чтобы не сорваться, сдержать свой гнев.

– Почему я? – прервал короля герцог. – Я не желаю возиться с телегами. Меня ждет Иерусалим!

Рот короля дернулся. Ох, этот Леопольд Австрийский! Среди глав воинства он был как постоянный шип в боку Ричарда, ибо никогда не выполнял приказы. В последнее время он вообще возгордился: Конрад передал под его командование германских рыцарей, среди которых были весьма неплохие бойцы, объединенные в группу, называемую тевтонским орденом, – сам Папа дал им право так называться. И теперь, получив под свое командование столько людей, Леопольд держался дерзко и надменно. Может, Ричард и впрямь подсознательно выбрал его, желая услать Бабенберга, чтобы не иметь с ним неприятностей?

Но он не стал спорить с герцогом, а повернулся к Амори:

– Видимо, эту задачу предстоит решить вам, мессир де Лузиньян. Вы хорошо знаете местность и, надеюсь, понимаете, что успех нашего похода зависит от того, насколько успешно вы справитесь с поручением.

Легче давать приказ тому, кто от тебя зависит, а Лузиньяны сохраняли свое положение только благодаря английскому Льву. Оттого Ричарду горше было сознавать, что в глазах командиров войска он не имеет особой власти. Увы, ему досталась большая разрозненная армия, которая, конечно, признавала его главенство, но в любой момент могли возникнуть такие вот стычки даже по пустякам. И выходило, что его войско не являло собой единой монолитной силы. А по своим предыдущим кампаниям в Аквитании и Пуатье Ричард знал, что войско должно быть пусть и небольшим, но послушным, маневренным. Таким войском легче управлять, его легче накормить, проще контролировать и перемещать. Теперь же…

Ричард даже не знал, как поступить дальше, имеет ли он право уводить свое воинство вглубь вражеской территории, когда они остались без фуража, а в окрестностях шныряют отряды его врага Саладина.

Однако вскоре король воспрянул, когда к нему подошел де Шампер, приведя с собой невысокого, похожего на сарацина храмовника, смуглого до черноты.

– Позвольте вам представить рыцаря нашего ордена Ласло Фаркаша. Он ездил по моему поручению и добыл известия, которые могут вас заинтересовать.

Ричард выслушал, и глаза его заблестели. Саладин был совсем неподалеку! Он расположился в крепости Торон де Шевалье, некогда принадлежавшей ордену Храма. Замок еще не разрушен, Саладин там чувствует себя в безопасности, этим утром даже награждал воинов, нанесших крестоносцам такой урон.

– Немедленно трубите сбор! – воскликнул Ричард, сияя глазами. – Мы нападем на султана, пока он этого не ожидает!

Ночное нападение, почти уничтоженный обоз, потери в людях и животных в этот миг были забыты им. Главное, что ему удастся дать Саладину бой! А в бою Ричард превосходит султана.

В лагере сразу все пришло в движение, люди собирались в отряды, ржали кони, звенела сталь. Уильям де Шампер шел сквозь эту сумятицу, лишь мельком замечая темные от грязи, но улыбающиеся лица, каски и шлемы, кольчуги и бляхи на кожаных куртках, поножи и поручни. Обычная армейская суета. Но сейчас Уильям больше думал не о предстоящей битве, а о том, что сообщил ему Фаркаш. За эту ненастную неделю парень успел побывать везде – и у руин Бельмонта в Иудейских горах, и в Торон де Шевалье, куда проник под видом бедуина и где лицезрел самого султана. Но главное – он удостоверился, что женщина, какую убили, выдав за Джоанну де Ринель, не сестра маршала.

Еще с первой минуты, когда Ричард сказал, что Джоанна не справилась с лошадью и сорвалась в пропасть, Уильям заподозрил подвох. Чтобы такая лихая наездница, как его сестра, и не совладала с покорной бежевой лошадкой? Допустим, бывает. Однако Фаркаш выведал у местных жителей Цубы, что всадница, какая проезжала мимо их селения, вообще неуверенно держалась верхом. Да, она была в ярких одеждах, в каких обычно разъезжают христианки, и они глазели на ее корону – тут все сходилось. Как и сошлось описание – молодая, довольно миловидная, темноволосая… и смуглая. А кожа Джоанны де Ринель была цвета свежих сливок, лилейная кожа. Больше женщин в отряде близ руин Бельмонта не было, но везли даму в короне, окружив как пленницу, да и выглядела она испуганной. Не было среди ее стражей и того, в ком де Шампер предположил Абу Хасана. И хотя никто из жителей Цубы лично не видел, как женщина сорвалась в пропасть, они знали о несчастье, сами ходили смотреть, как хоронили иноземку, разглядывали ее разбившуюся изувеченную лошадь.

Итак, погибшая была явно не его сестра, как хотели выдать люди Саладина. Скорее всего, в одежду Джоанны обрядили ее молоденькую прислужницу армянку, в то время как саму английскую леди Абу Хасан увез неизвестно куда.

Кажется, Уильям должен был вздохнуть с облегчением, убедившись, что сестра жива, однако слова из послания попрежнему жгли его сердце каленым железом. Он понимал, что потерял след Джоанны, что не ведает, куда ее могли увезти, не имеет даже представления, в каком направлении послать своих лазутчиков на ее поиски. А значит, малышку Джоанну и впрямь ждет страшная участь быть разрубленной по частям. О, помилуй ее Пресвятая Дева Мария!

Вокруг погруженного в свои мысли маршала происходило непрерывное движение, но он будто ничего не замечал. Стоял возле своего коня, поправляя подпругу. В какой-то миг он почувствовал рядом чье-то присутствие и, оглянувшись, заметил Фаркаша. Тот уже был в полном обмундировании: тяжелая пластинчатая броня, под кольчугой – стеганый кафтан, на голове – стальной шлем с наносной стрелкой. Из-под металлического обода на маршала смотрели карие глаза, полные сочувствия и понимания.

– Могу я быть чем-то полезен, мессир маршал?

Уильям молча положил руки в кольчатых перчатках на луки седла и поглядел вдаль поверх спины лошади. Свинцовые тучи громадами плыли по ненастному небу, ветер крепчал.

– Будет буря. И сильная, – только и сказал он.

Буря действительно была страшная. Ревущий ветер, от которого приседали скакавшие на марше кони и горбились всадники, клонясь к холкам лошадей, ледяной ливень, потоки воды на размытой почве, мелкий град… Но еще более сильная буря бушевала в сердце Уильяма де Шампера, когда он, невзирая на ненастье, вел свой отряд на проступавшие сквозь серую мглу стены Торон де Шевалье. И было сражение, была резня у ворот, которые оказались открытыми, была бойня и во дворе крепости, схватки в окрестностях замка, когда крестоносцы догоняли и рубили уносившихся сарацин. Тех оказалось куда меньше, чем ожидали христианские рыцари, разбить их было несложно даже среди такого светопреставления и потоков дождя, какие обрушивались с неба, смывая кровь с доспехов и мертвых тел. Крестоносцы победили и получили под свою руку убежище в стенах Торон де Шевалье и его окрестностях. Но главного они все же не добились: султан Саладин уже покинул крепость и с основными войсками ушел к Иерусалиму, чтобы готовиться к осаде. Их встреча и большая битва с Ричардом Львиное Сердце, о которой так мечтал король Англии, снова откладывались.

Обычно в Европе военные действия с приходом зимы приостанавливались. В этом же краю все было по-другому – военный поход продолжался и набирал силу. Но что это был за поход! Крестоносцев донимали ветры, холод и дожди. Причем это были не такие дожди, как в Европе, – моросившие долго, но ненавязчиво, когда можно было согреться под шерстяным плащом, сделав глоток вина. Тут же дожди обрушивались стихией и продолжали лить с неослабевающей силой целыми днями, ледяные, густые, часто с градом.

Многие крестоносцы теперь даже с тоской вспоминали изнуряющую жару, когда они молили небеса хоть о капле влаги. Сейчас влаги было больше, чем можно было представить, и при виде колодцев, засыпанных камнями по приказу Саладина, крестоносцы начинали даже хохотать.

О, воды у них было предостаточно, а вот с едой дело обстояло неважно. В захваченном Тороне де Шевалье они немного пополнили запасы провианта, но нанесенный ранее урон, когда сгорел их обоз, теперь с каждым днем был все ощутимее. Им редко удавалось поохотиться или угнать из какого-нибудь селения несколько овец. А потом снова приходилось идти и идти, голодным, уставшим, простуженным и надрывно кашляющим. Земля под их ногами совсем раскисла, а воинство уже начало подниматься в горы, порой приходилось карабкаться на кручи, скользя по грязи, спотыкаясь и падая в смешанную с водой и градом жижу. Лошади увязали в размытой глине по самые бабки, у пехотинцев сапоги разваливались прямо на ногах, возы застревали, и нужно было их толкать, чтобы помочь животным, которые тоже падали. Ослабевших волов съедали во время привалов, и голодные люди с жадностью обсасывали мясо с костей, а сами жались к кострам под навесными тентами, пытались согреться и обсохнуть… пока тенты не рушились под тяжестью падавшей с неба воды, гасившей пламя. Ночи были холодными, и только нечеловеческая усталость позволяла людям отключиться и впасть в оцепенение, подобное сну, которое давало хоть какой-то отдых. А с утра снова все садились на коней, выстраивались в колонну, многие впрягались в лямки и сами тащили телеги, несли на себе поклажу, после того как пали их лошади. И при этом, сжимая рукоять оружия и заслоняясь щитами от ветра и воды, крестоносцы следили за конными дозорными, охранявшими колонну, которые в любой момент могли дать сигнал тревоги при первом же признаке опасности. Из-за постоянной сырости кольчуги ржавели прямо на воинах, а пододетые под железные доспехи стеганые куртки, какие могли бы защищать людей от холода, сами уже так пропитались влагой, что стали тяжелыми и скорее усложняли движения, делая крестоносцев неповоротливыми. И все же, едва звучал сигнал тревоги, эти изможденные, уставшие, простуженные люди вмиг преображались, черпая откуда-то силы, слаженно собираясь вокруг своих командиров, и отбивали атаки противника. А порой они сами шли в наступление, вопили, разили, согреваясь в пылу схватки, а потом радостные, смеющиеся и простуженно кашляющие обнимались, радовались, что остались живы, плакали над своими павшими, читали молитвы. И шли. Пусть медленно, пусть преодолевая совсем небольшое расстояние за день, они все же приближались к Иерусалиму!

Крестоносцев вела их вера, они были объединены общей идеей, и это сблизило их, превратив в общую несокрушимую силу. Голод? Опасность? Нападения мусульман? Смерть была слишком близко, поэтому многие молились так часто, как никогда ранее. Трудности пробуждают в людях самое лучшее, и каждый теперь вспоминал прежние грехи, каялся, хотел очистить душу. Люди становились терпимее, поддерживали друг друга, помогали, делились последним, и каждому казалось, что Господь незримо присутствует среди них. И они любили его за то хорошее, что вдруг обнаруживали в себе, за свое единство и не покидавшее их воодушевление.

Даже гордец Леопольд Австрийский перестал перечить Ричарду по каждому пустяку, пожилой Ибелин не смел жаловаться на ноющие старые раны, а бургундец Медведь, чьи шатры и обоз пострадали менее других, делился с воинами иных командиров провизией и палатками. А Ричард… У него болело сердце за каждого павшего или скончавшегося от изнурения и болезней крестоносца. Проведя всю жизнь в войнах, привыкнув к смерти и крови, он не ожидал обнаружить в себе столько сострадания.

Наконец по рядам прошло радостное оживление: оказалось, что их нагнал обоз, доставленный из Яффы Амори де Лузиньяном. Ричард с чувством обнял коннетабля. Тот справился даже скорее, чем ожидал король, а главное – прошел по пути паломников до армии Ричарда почти без потерь: сарацины сосредоточили все свои силы, чтобы сдерживать продвижение колонны английского Льва, в то время как на уже отвоеванную крестоносцами территорию у них не хватало сил. Гарнизоны христиан, оставленные в завоеванных крепостях, помогали Амори, давали охрану, чтобы он мог безопасно продвигаться и как можно скорее догнать армию.

– Неужели сарацины не понимают, что напади они на подходящий обоз, и мы бы оказались в безвыходном положении? – удивился Ричард.

Амори стал пояснять:

– Затяжная война не вдохновляет поклонников Пророка, Ваше Величество. Мухаммад обещал своим приверженцам удачу на войне, и они на это рассчитывают, когда совершают джихад. Если удачи нет, то они сразу же теряют воодушевление, вспоминают о своих иктах , думают о сборе налогов с них и уходят из войска. Эта война истощила силы Саладина, подорвала его престиж, мусульмане тратят на нее все свои ресурсы, но не могут нас остановить. В своих бедах эмиры склонны винить султана Саладина, которому не под силу справиться с врагом. И многие из них даже вспоминают, что Меч Ислама на деле всего лишь выскочка курд, потеснивший их ради раздачи земель и милостей своим родичам.

– Значит, наше время пришло! – заулыбался Ричард. – Саладин стал непопулярен, а мы уже недалеко от Иерусалима.

Он радостно расхохотался, и казалось, что от его смеха даже тучи разошлись, ибо в это время впервые за последние дни вдруг выглянуло солнце. Его единственный бледный луч упал на английского короля – грязного, в облепленном глиной плаще (и это известный щеголь Ричард!), но вокруг его шлема сверкали золотые зубцы короны. И солдаты, видя своего освещенного солнцем предводителя, стали ликовать и кричать, стучать оружием. Даже загудели рога.

«Как же они все любят его! Как ему верят!» – пораженно думал Амори де Лузиньян, не замечая, что на лице его самого появилась счастливая, почти блаженная улыбка.

Но обожание армии вызывало зависть среди других предводителей похода. Даже некогда восхищавшийся Ричардом Гуго Бургундский испытывал досаду, оттого что солдаты так слепо готовы подчиняться только английскому королю. И он говорил в шатре среди французских рыцарей:

– Львиное Сердце хочет, чтобы вся слава в этом походе досталась ему. Он желает, чтобы мы рисковали собой ради того, чтобы прославить его!

Но как бы то ни было, никто из них не выказывал Ричарду недовольства. Приближалось Рождество, и если крестоносцы уже понимали, что до светлого праздника они не смогут взять Иерусалим, одно то, что они были неподалеку от Гроба Господнего, наполняло их души радостью.

Ричард дал армии передохнуть перед решающим штурмом в селении у замка Бетенобль, или Баит-Нуба, как называли его местные жители.

Отступавшие перед колонной крестоносцев сарацины не успели разрушить замок, достаточно внушительный, как все строения тамплиеров, которым некогда принадлежал и Бетенобль, и теперь люди могли тут расположиться вполне комфортно. Даже селение близ крепости не пострадало, но жителей там не было – все бежали, напуганные рассказами о том, как поступил страшный Мелек Рик с пленниками под Акрой. Но крестоносцев отсутствие поселян мало волновало, они были рады отдохнуть от изнурительного марша и погреться у огня, ибо они наконец вошли в местность, где начались настоящие леса и можно было разжечь большие костры, обсохнуть и расслабиться в благодатном тепле.

Рождество в Святой земле ознаменовалось настоящим снегопадом. Но, опять-таки, это никого не расстроило, люди даже повеселели, а смотреть на кружившие в воздухе при свете огней снежинки было приятно. Крестоносцы варили в лагере пунш, ели мясо, а за неимением традиционной для этого праздника омелы над входами в шатры и палатки были развешаны связанные венками оливковые и кипарисовые ветви.

Вечером, после торжественного богослужения и праздничного ужина, Ричард незаметно покинул башню в Бетенобле, где пировали его соратники, и, укутавшись в широкий темный плащ, прошелся по лагерю. Была у него такая привычка – иногда незамеченным ходить среди стана и слушать, о чем говорят его воины, узнавать их настроение и нужды. Ричарду казалось, что так он становится ближе к своим солдатам и лучше понимает, на что может рассчитывать в дальнейшем, опираясь на них.

Незаметно переходя от одного стана к другому, король останавливался неподалеку от костров, где собрались в этот вечер крестоносцы, слушал, как они распевают рождественские гимны, пьют и веселятся, говорят об Иерусалиме. Порой он замечал в полумраке несших службу в этот праздничный вечер дозорных: вон лилии французов, вон орел австрийцев, вон золотые львы самого Плантагенета. Но и без этих обозначений Ричард узнавал несущих караул рыцарей уже по одной стойке: настоящий предводитель должен знать своих людей, с которыми столько прошел и перенес. Накинув пониже капюшон, Ричард слушал, о чем они говорят у костров.

– Вот вспоминаю свое последнее Рождество в славном городе Экзетере, откуда я родом, – говорил здоровенный белобрысый детина, поворачивая над огнем уже подрумянившуюся и аппетитно пахнувшую тушу барана. – Сколько тогда было съедено и выпито! А баранина у нас не чета этой – жирная, сочная, а с чесноком и луком такая, что пальчики оближешь.

– А я, братцы, по свинине соскучился, – мечтательно вздохнул долговязый воин в обшитой бляхами куртке, поверх которой была наброшена обтрепанная конская попона, – видимо, мерз даже у костра, да и голос его звучал простуженно. – Здесь свинины не достать – ну, если не считать солонины, которой нас потчуют. Я же имею в виду сочное и сладкое мясо наших хрюшек, которое так и течет по горлу. Ах, какие клецки с беконом делала моя матушка у нас на ферме в Хемпшире! Вот отвоюем Гроб Господень, я вернусь и сразу потребую себе целую миску клецек, а также бекона в луковой подливке… и свиных отбивных с румяной корочкой, и нашей хемпширской кровяной колбасы.

– Что ваша колбаса, – хмыкал другой крестоносец, в речи которого Ричард распознал нормандский выговор. – Я вот, клянусь спасением души, по нашему омальскому сидру скучаю так, что он мне даже снится, – так и текут пенистые душистые струи по камням, будто водопад, а я приникаю и пью, пью… И тут открываю глаза – и опять этот холодный дождь капает мне на рожу с прохудившегося тента. А привкус сидра во рту – самый настоящий, будто и впрямь выпил из кружки, какую подала моя толстушка Маго. Как там она без меня? Хранит ли верность своему крестоносцу Жилю?

– Ничего, нормандец, крепись. Вот отвоюем Святой Град – и вернешься к своей Маго. А меня моя невеста Бертиль клятвенно пообещала дождаться. Ее отец – мельник, он не хотел отдавать свою беленькую, как сметанка, малышку за простого солдата. Но когда я нашил крест и собрался освобождать Гроб Господень от неверных, даже он сказал: «Привезешь мне голову сарацина, и Бертиль твоя».

– Оно и понятно, крестоносцем быть почетно, – кивали у костров, пуская по кругу ковш с подогретым вином. – А как только отвоюем Иерусалим, как помолимся у гробницы Господа нашего – и сразу же к своим женам, невестам, свиным окорокам, какие порой кажутся куда слаще, чем все финики и гранаты Святой земли.

Ричард слушал их из темноты и улыбался. Славные они все же парни, его крестоносцы, отказавшиеся от всех радостей, чтобы их близкие имели надежду на то, что Спаситель не будет унижен иноверцами. Эти воины искренне верят, что Господь не забудет, на какие жертвы они шли, дабы Он оставался во славе и был почитаем. Однако чем дольше Ричард ходил от костра к костру и слушал, о чем говорят и о чем мечтают его люди, тем чаще стали приходить в голову королю совсем иные мысли: все эти храбрые и решительные воины – англичане, анжуйцы, нормандцы, бретонцы, аквитанцы, простуженные, решительные или просто подвыпившие в этот праздничный вечер, – думали лишь об одном: выполнить обет и поскорее вернуться домой. Однако кто останется охранять Святой Град от неверных после их ухода? Тамплиеры и госпитальеры? Так орденских рыцарей всего горстка против огромной, раскинувшейся на весь Левант империи Салах ад-Дина.

Ричард вспомнил, что это всегда было проблемой Иерусалимского королевства – малочисленность латинских воинов в этих краях. Обычно христиане в Европе принимали крест, отправлялись за море, где какое-то время служили, молились у святынь Иерусалима, а потом спешили в родные края, и мало кто оставался, хотя именно тут им предлагали землю и деревни, только бы они могли уберечь их от поклонников Пророка. Известно, что даже простолюдины могли тут возвыситься и получить рыцарские цепь и шпоры, но все равно мало кто решался на это, зная о постоянном напряжении и беспрестанных войнах в Леванте.

Размышляя об этом, Ричард не заметил, как у него стало портиться настроение. Теперь он уже не улыбался, шел хмурый и молчаливый, кутаясь в плащ. Снег уже прекратился, с гор дул холодный сырой ветер. Многие из крестоносцев отправились почивать, на стойках у входов в их палатки горели огни, но сами проходы между шатрами наполняла тьма. И в какой-то миг король налетел на стоявшего и так же, как он, наблюдавшего за воинами у костра человека в длинной накидке.

– Пуп Вельзевула! – выругался Ричард, и поддержавший его человек тут же узнал короля по голосу.

– Не стоило вам ругаться в святой вечер, государь.

– Сэр Уильям де Шампер? Что вы тут делаете, ради самого Неба?

– Наверное, то же, что и вы. Смотрю, слушаю, сопоставляю.

И неожиданно обычно немногословный Шампер заговорил о том же, что так взволновало и Ричарда: кто будет охранять Святую землю, когда войско крестоносцев отправится восвояси? Ведь султан Саладин, даже если отступит перед ними на этот раз, не смирится и не прекратит борьбы за Святой Град. И рано или поздно, но Иерусалим снова будет потерян для христиан.

Уильям заговорил с Ричардом об этом не только потому, что эта тема давно тревожила и угнетала его. Сейчас, в эту святочную ночь, будто голос самого лукавого нашептывал ему: это твой шанс заронить в душу короля сомнения, что весь его поход не имеет смысла. И тогда Джоанна останется жива…

Ричард долго слушал его, а потом приблизился и внимательно вгляделся в Шампера, будто старался рассмотреть его лицо при отблеске огня у одной из палаток. И Уильям поспешно отвел глаза. Ему показалось, что Плантагенет одним взглядом увидел все его мысли… грешные, корыстные…

И он поспешил уверить короля:

– Что бы я ни думал по поводу нашего похода и его судьбы, я пойду с вами на Иерусалим!

– И я пойду к Святому Граду, – глухо произнес король. – Что бы ни было…

Ричард ушел, а Уильям вдруг разозлился. Да, он хотел спасти сестру, но и хотел, чтобы этот коронованный упрямец понял – их победа будет Пирровой. Что толку осаждать с измученной армией Иерусалим, губить тысячи людей, если потом не с кем будет оборонять град, когда он окажется отрезанным новой армией Саладина? А Саладин не смирится. Вновь и вновь он будет находить силы и идти на Иерусалим. Этой войне не будет конца, пока не падет последний крестоносец у стен Святого Града. Поэтому Уильям по-своему был прав, открыв королю глаза на исход их кампании. Шампер знал, что так же, как и он, считает магистр Гарнье де Неблус, хорошо разбиравшийся в обычаях этой земли. К этой же мысли с горечью склонялся и де Сабле, понимал это и барон Ибелин, убежденный в том, что надо постараться укрепить уже отвоеванные земли, а не бросать войска наидостойнейших воинов Христа на город, который они не смогут потом удержать под своей рукой. Однако никто из них не решался сказать это королю, страшась ярости английского Льва. Уильям сделал это за них… и ради сестры. Так кто же он – предатель или трезвомыслящий человек? Но он знал: порой надо смириться и понять, что есть войны, которые не выиграть…

Уильям окинул взглядом множество маленьких огоньков, разбросанных по склонам. Дым клубился, поднимаясь к темному небу, от тысяч костров, каждый из которых был источником спокойствия и тепла в эту ночь для людей, какие, возможно, скоро погибнут. Рождество, святая ночь… Христиане ликуют, надеются заслужить спасение души, войдя в Святой Град… или погибнуть ради него. Но не обман ли все это? И понимает ли Ричард, что все эти жертвы будут напрасны?

Последующие несколько дней Ричард, казалось, избегал де Шампера. А потом неожиданно вызвал к себе. В башне замка, где было тепло от горевших в открытом очаге поленьев, он восседал на складном стуле, как на троне. Чисто вымытый, с пышными, тщательно расчесанными волосами, в блестящей кольчуге, поверх которой была надета его алая туника с золотыми львами Плантагенетов, Ричард смотрел на маршала ордена исподлобья и так пристально, что тамплиеру стало не по себе. Уильям и раньше нередко замечал, как Ричард, который часто шутил и смеялся со своими приближенными, нагонял на людей страх, когда хмурился, и его боялись. И сейчас, ощущая на себе грозный взгляд монарха, Уильям внутренне собрался.

Ричард глухо произнес:

– Кузен, признайтесь: вы были пьяны в тот вечер, когда наговорили мне немало горьких слов о нашем походе?

– Я знаю, что в народе порой поговаривают: «Пьет, как храмовник», однако кого из нашего братства вы видели пьяным?

– И все же вы, ведя своих тамплиеров на Иерусалим… вы не верите в нашу победу?

– Сир, победа возможна. На какое-то время. Но я не сомневаюсь в нашем дальнейшем поражении. И если Святой Град будет вновь отдан сарацинам… Вот тогда для всего христианского мира это будет потерей надежды… Надежды, что однажды паломники смогут прийти к Гробу Господнему.

– Но ведь и первые крестоносцы шли без надежды. Их вела вера!

– И их единство! Вспомните, кто только не шел тогда к Святому Граду – французы и армяне, ромеи и германцы, греки и жители Лотарингии. Да, уже тогда произошел раскол христианской Церкви и Папа Римский с патриархом Константинополя предали друг друга анафеме, но все равно христиане тогда шли плечом к плечу, ощущали себя единой силой и побеждали! Их было множество, они все были одной веры, невзирая на религиозные противоречия между восточными и западными верующими. Это потом раскол набрал силу, а Саладин умело сыграл на противоречиях своих противников-христиан, выгнав из Иерусалима всех латинян, но позволив торговать и жить в Святом Граде ортодоксам , пусть и обложив их налогами. О, он хитер, этот ваш «благородный» султан Салах ад-Дин, да будет он проклят! Как пусть будут прокляты непримиримые гордецы Папа Лев IX и патриарх Михаил Керуларий , которые в угоду своим амбициям сделали братьев-христиан врагами, и это тогда, когда мусульманский мир объединился и идет в наступление!

Ричард невольно перекрестился.

– Вы не можете насылать проклятия на отцов Церкви, какими бы они ни были.

– Не могу, – выдохнул, опуская голову, де Шампер. – И все же я проклинаю их. Ибо по их вине христиане стали вдвое слабее и теперь не могут вернуть самое святое – Иерусалим!

Серые глаза маршала сверкали непривычным для столь спокойного человека ярким светом. Но это был свет гнева и возмущения. И он повторил:

– Пока братья во Христе не станут вновь единой мощной силой, им не получить Святой Град.

Ричард нахмурился и отвернулся. Ссутулившись, опустив голову, он долго смотрел на языки пламени в очаге. Шампер догадывался, что это молчание короля вызвано его нерешительностью. И пусть сейчас Ричард выглядел как лучший воин христианского мира – рослый, царственный, привлекательный, – но его выбритая вокруг рта золотистая бородка не скрывала губ, а они были плотно сжаты и дрожали. Английский Лев был поражен и не находил доводов для ответа. Уильям невольно пожалел своего венценосного кузена, короля, который взвалил на себя такую ношу, какую выдержать, кроме него, не мог никто. Какую не мог нести даже он. Ибо, несмотря на все его усилия, Ричард понимал, что столь трудная победа не принесет пользы единоверцам.

И тогда Уильям решился сказать:

– Сир, мы всего в семи милях от Иерусалима. Конечно, путь туда преграждают войска Саладина, конечно, за нами следят, однако в горах есть неприметные тропы, по которым может проехать небольшой отряд. Ваше Величество, вы хотите взглянуть на Святой Град?

Король задрожал, глаза его засверкали.

– Да! Разрази вас гром, маршал! Да, я хочу его увидеть! Уильям же хотел, чтобы король понял, что его ждет.

Несколько тамплиеров, переодетых в бурнусы бедуинов, несколько госпитальеров, чтобы братья ордена Святого Иоанна не испытывали ревности из-за того, что анг лийский Лев предпочитает им храмовников, и еще несколько верных человек из свиты короля – отчаянный граф Лестер, храбрый француз Робер де Бретейль, еще пятеро лучших рыцарей – все они сопровождали короля в опасную поездку, которая могла закончиться как угодно.

В пути они проезжали мимо селений, и венгр Фаркаш приближался к местным жителям, заводя с ними непринужденный разговор по-арабски, и тем самым отвлекал внимание поселян от своих спутников, которые в этот момент спешно проезжали мимо. Однако когда переодетые христиане подъехали к местечку Абу-Гош, отстоявшем немногим более трех миль от Святого Града, им все же пришлось вступить в схватку. Для сарацин появление крестоносцев так близко и так неожиданно было подобно грому среди ясного неба. Они скорее оборонялись, чем нападали, и при первой же возможности кинулись прочь, громко голося.

А Ричард подъехал к краю площадки, где располагались дома селения Абу-Гош и, как обычно, руины крепости крестоносцев, и увидел вдали окутанный мутной дымкой дня светлый Иерусалим. Широко открытыми глазами король смотрел на его высокие и неприступно мощные стены, рвы и бастионы, на открытое широкое пространство вокруг града, куда он надеялся привести свою армию. Мелькнула мысль, что там они будут как на ладони у сарацин, ибо вся округа была обнажена и он не заметил ни единого укрытия.

Это длилось лишь мгновение, потом король застонал и склонился так низко, что его кольчужная пелерина звякнула о луку седла.

Де Шампер подъехал к королю и стал пояснять: вот эти ворота перед ними называются Яффскими, а замок за ними – цитадель королей Иерусалимских, или дворец царя Давида, как его еще называли. Восточнее виднеется огромное строение, названное башней Танкреда в честь одного из вождей Первого крестового похода, – отменная цитадель, откуда имеется прекрасный обзор на все подступы к городу. Далее можно рассмотреть зубчатые стены у так называемых Новых ворот – их тоже возвели и укрепили в свое время первые крестоносцы, а вот ров перед ними выкопали позже, когда де Шампер уже служил тут рыцарем Храма. И он хорошо помнит, как склоны рва покрывали гладким камнем, чтобы никто не мог вскарабкаться по ним, а если кому и удавалось это сделать, то он попадал под обстрел лучников с башен наверху. Дальше расположены еще одни мощные ворота, откуда открывается путь на Дамаск, там ров не так глубок, но весь утыкан шипами. Отсюда можно было бы увидеть и Сионские ворота, самые низкие, но там…

– А видно ли отсюда Храм Гроба Господнего? – не поднимая головы и все так же склоняясь в седле, спросил король.

– Нет, Ваше Величество. Туман густой, далековато…

– Ну, тогда мне незачем смотреть на город, который я не могу взять, – произнес Ричард, выпрямляясь.

Он развернул коня, белый Фейвел пошел сперва шагом, потом перешел на рысь и, наконец, ударил в галоп. Спутники еле поспевали за своим королем.

Несколько дней после этой поездки Ричард никого не принимал. Только когда ему привезли письмо от матери, он приказал своему капеллану Николя прочесть его. Но слушал ли король, о чем писала ему Элеонора? Николя порой прерывался, поднимал глаза на Ричарда, который возился с механизмом арбалета, и капеллану казалось, что, кроме этого занятия, его ничего не интересовало. А ведь королева-мать писала, что ей пришлось отправиться за море, в Англию, потому что, несмотря на спокойную обстановку в континентальных владениях Ричарда, в Англии пошли всякие слухи, встревожившие общество. Вот ей и пришлось собрать баронов в Виндзоре, чтобы опровергнуть ложные вести о том, что якобы их король намерен навсегда остаться в Палестине и стать Иерусалимским монархом.

Капеллан Николя едва не задохнулся от возмущения, но Ричард даже бровью не повел. Однако потом, когда капеллан зачитал, что приезд королевы-матери в Англию был связан еще и с тем обстоятельством, что его младший брат Иоанн порывался переправиться на континент, куда его то и дело зазывал «ангел» Филипп Французский, король все же поднял голову и стал слушать внимательнее. Потом спокойно произнес:

– Золотая Орлица справится. Даже такому хитрецу, как Капетинг, ее не провести. – И снова занялся арбалетом.

Эта странная апатия Ричарда Львиное Сердце весьма удивляла остальных предводителей. Их армия была так близко от Иерусалима, крестоносцы, воодушевленные и исполненные решимости, готовы были идти на Святой Град – а глава похода, этот обычно стремительный и отважный Плантагенет, все медлит, будто потерял всякий интерес к их цели. Только маршала де Шампера порой вызывает, о чем-то подолгу с ним разговаривает.

Ричард расспрашивал своего кузена о возможностях пойти на Египет, отказавшись от обреченного похода на Иерусалим. О, король ничего не забыл из того, что ранее говорил ему маршал: Саладин получает основные подкрепления из богатого Египта, оттуда к нему постоянно идут войска и караваны с провизией, и если захватить его основную базу, то султан окажется в окружении государств, где многие эмиры не так уж и рвутся сражаться за выскочку курда, указывающего им, как и где воевать, и постоянно требующего пополнения войск. К тому же, увлеченно пояснял де Шампер, если Ричард закрепится в Египте, его поддержат все итальянские государства – Венеция, Пиза, Генуя, ибо им выгодна торговля с сарацинскими городами на севере Африки, которой они ныне лишены из-за враждебных действий с Салах ад-Дином. В конце концов, не унимался Уильям, если Ричард завоюет Египет, он может попросту объявить его своей землей, и тогда империя Плантагенетов будет простираться через весь мир – Англия, Анжуйская держава на континенте, Кипр в Средиземном море и – Египет на другом конце света!

Уильяму удалось увлечь Ричарда своими речами, маршал видел, как начинают сверкать глаза его августей шего кузена. О, такая огромная власть! Стать владыкой половины известных христианскому миру земель! И только тогда он сможет идти на Иерусалим, когда твердо будет стоять на Востоке, а Саладин вынужден будет уступить. Ибо против султана выступит уже не измученное войско крестоносцев, а армия владыки самых богатых земель!

– Это единственная возможность превзойти Салах ад-Дина во всем и не погубить войско, а победить и удержаться в Святой земле! – уверял маршал. Но какой-то подленький голос внутри нашептывал: «Ты убеждаешь Ричарда не только ради нашего святого дела, но и ради Джоанны».

В итоге, когда Ричард созвал совет и сообщил о своем решении отступить, поясняя, что даже если они положат половину армии при штурме огромных укреплений Иеру салима, то оставшихся будет слишком мало, чтобы удержать завоеванное, Уильям облегченно вздохнул. Крестоносцы не пойдут на Святой Град! Ричард сохранит армию, а сам он не получит разрубленную по частям сестру.

Однако, несмотря на все доводы короля, его решение об отступлении вызвало горячие споры. Бургундец Медведь, Леопольд Австрийский и французский епископ Бове тут же подняли шум, обвиняя Ричарда в отступничестве. Однако магистры рыцарских орденов поддержали решение Ричарда, высказавшись, что следует на время отказаться от плана штурма Святого Града. Поддержали короля и пулены – Амори де Лузиньян, Балиан Ибелин и Онфруа де Торон: им всем было выгоднее удержать и укрепить уже завоеванные территории. В итоге большинство высказалось за отступление. Всем было грустно, у всех болела душа, но они понимали – синица в руках куда надежнее журавля, в погоне за которым они могут потерять все.

Но как же горько было уходить от Иерусалима простым крестоносцам! Столько мечтаний, столько смертей и перенесенных страданий – и все напрасно. И когда Ричард ехал во главе уходящей назад по пути паломников дороге, он слышал, как солдаты поют песню о первых крестоносцах, которым удалось победить:

Паломничество Боэмунда и Танкреда Вошло в историю, ибо победа От Бога ниспосылалась им.

Ричарда спасал только его авторитет в войске крестоносцев.

– Если Львиное Сердце решил, что надо повременить, то ему виднее. Он не проигрывает битв. Он переносит их на другой срок.

Только герцог Бургундский не смог простить английского короля. Он не слушал его увещеваний о том, что они погубят войско у неприступных стен Иерусалима.

– Разве этого хочет Господь? – почти с мольбой спрашивал Ричард.

Но Медведь был неумолим.

– Откуда ты знаешь, что хочет Господь? Сдается мне, что сейчас ты предаешь и Его, и нас.

Но идти на Иерусалим со своим войском Медведь все же не решился. И он ушел, оставил крестоносцев. А это для армии Ричарда было катастрофой. Поэтому английский Лев сам помчался за Бургундцем, сам умолял его вернуться. И уговорил. И когда вернувшегося Гуго Бургундского встретили как героя, Медведь смягчился и сказал, что готов и дальше признавать главенство короля Англии. А вот епископ Бове был в гневе. Он уехал к Конраду в Тир, заявив, что если Ричард так боится Саладина, то Конрад найдет способ, как накинуть аркан на султана неверных.

Аркан оказался весьма странным. Ибо однажды Ричарду сообщили, что Конрад Монферратский не просто ведет за его спиной переговоры с Саладином, но даже готов вступить в союз с султаном, если тот признает Конрада королем Тирским, отдаст ему в управление завоеванные крестоносцами во главе с Ричардом земли и позволит паломникам посещать святые места в Иерусалиме. Конрад напомнил Саладину, что только он один выступил против казни воинов акрского гарнизона и даже выкупил и спас нескольких важных эмиров от резни. Маркиз уверял, что готов сражаться на стороне султана против своих единоверцев, если те не признают их союз с Саладином и из-за упрямства Ричарда будут продолжать видеть короля в Гвидо де Лузиньяне.

Когда эти вести дошли до английского короля, он даже не знал, что сказать. Конечно, Ричард уже понял, что Гвидо не в состоянии править этой страной, – Лузиньян не воин, не стратег, непопулярен среди войск. Даже оставшись править в Акре, он не смог навести там порядок, когда по наущению того же маркиза Конрада в городе восстали генуэзцы, составляющие в Акре большинство. Сам же Монферрат, дабы поддержать мятежников, подошел к Акре на своих судах по морю, желая захватить город для себя.

Ричард был поражен и обеспокоен: ведь в Акру уже отправили его жену и сестру! Однако обошлось: когда английский король, оставив все дела, помчался в Акру, то оказалось, что к его прибытию уже все утихло. И не Гвидо, напуганный размером мятежа, справился со смутой, а сводный брат-бастард Ричарда, граф Солсбери. В итоге Ричард выслушал генуэзцев, недовольных властью Гвидо в Акре, и хотя жалобы их были явно не обоснованы – Гвидо дал им все полномочия, на каких они настаивали, – Ричард не стал их наказывать, а смог даже расположить к себе, поделившись с ними планами насчет войны за Египет. Он пообещал итальянцам, что, если генуэзский флот окажет ему помощь на море, торговцы из Генуи будут иметь в портах Египта такие свободы и привилегии, что их республика не останется внакладе.

Итак, с мятежными генуэзцами все было улажено и они провожали английского короля радостными воплями и пожеланиями удачи. Однако Ричард понял, что, пока Гвидо остается королем, подобные вспышки недовольства могут повториться. Как понял он, что маркиз Монферрат, муж Изабеллы, законной наследницы Иеру салимской династии, не намерен ждать, когда его права признают, и готов на все, даже на предательство, чтобы получить корону. А значит, армия крестоносцев должна постоянно быть наготове, ожидая коварного удара в спину от своего единоверца Конрада.

Ричард просто терялся, не зная, как поступить с опасным маркизом. И тут к нему пришли магистр де Сабле и маршал де Шампер.

– Тамплиерам запрещается играть в шахматы, – начал де Сабле, – однако вы, государь, знаете, что до того, как я принес орденские обеты, я довольно неплохо играл в эту игру. Поэтому могу сказать, что порой приходится жертвовать некоторыми фигурами, чтобы выиграть партию.

Робер де Сабле смотрел выразительно, и по движению его бровей король понял, что его другу-магистру есть что ему предложить. Да и Уильям де Шампер всегда давал ему дельные советы.

Они долго о чем-то совещались втроем за закрытыми дверями, и после ухода храмовников было видно, что король выглядит даже довольным. Хотя и долго молился, склонившись перед распятием.

Весь остаток зимы и в начале весны, до прихода хорошей погоды, крестоносцы были заняты восстановлением Аскалона, откуда король надеялся начать наступление на Египет. Ричард был так увлечен этой идеей, что при постройке башен и стен Аскалона сам таскал на плече балки и работал простым каменщиком. Кто бы теперь узнал в этом заляпанном раствором и известкой воине щепетильного к малейшему пятнышку на тунике короля-щеголя Львиное Сердце! И все же он был весел и воодушевлен. Да и вести приходили самые что ни на есть обнадеживающие: стало известно, что против огромного флота крестоносцев – более чем пятьсот кораблей – султан мог выставить только пятьдесят галер, а эмиры Сирии и Аравии, на помощь которых так рассчитывал Салах ад-Дин, отказались присылать ему войска.

Ричард же готовил в Аскалоне базу для наступления на Египет!

Однако на строительстве в Аскалоне король окончательно рассорился с герцогом Леопольдом Австрийским. Ибо пока английский Лев месил раствор и сам вращал рычаг лебедки, поднимая камни на стену, Леопольд разгуливал по стройплощадке в нарядных одеяниях и даже насмехался над королем, превратившимся в каменщика.

В какой-то миг Ричард повернулся к нему, лицо его побагровело.

– Ты не желаешь принимать участие в нашем общем деле, Лео?

– Не желаю, Плантагенет! Я высокородный герцог из рода Бабенбергов, я рыцарь, носящий цепь и шпоры, а не плотник или каменщик.

С этими словами Леопольд гордо повернулся, чтобы уйти, и… получил крепкий пинок под зад. Ударил его сам Ричард, причем столь сильно, что герцог упал в грязь и не сразу смог подняться, запутавшись в полах своей богатой белой туники, вмиг ставшей грязной и затрещавшей по швам, когда он рывком все же поднялся. Отдуваясь, стирая с лица комья мокрой глины и раствора, Леопольд с диким рыком кинулся на короля Англии, не сводившего с него побелевших от гнева глаз.

Герцога удержали с трудом, но он все рвался, выкрикивал ругательства и проклятья в сторону спокойно уходившего Плантагенета. Позже королю сообщили, что австриец забрал всех своих людей и уехал.

– Пусть убирается, – отмахнулся Ричард. – Не велика потеря для меня и не приобретение для Бога в лице крестоносца Леопольда.

– Но он смело сражался за наше дело, – угрюмо заметил Гуго Бургундский.

– Многие германцы вслед за Леопольдом покидают нашу армию, – грустно произнес барон Балиан Ибелин.

– А еще Бабенберг обещал, что расквитается с вами, Ричард, – произнес провожавший Леопольда из Аскалона Генрих Шампанский. – Он клялся всеми святыми, что отомстит королю Англии за все: за то, что вы унизили его еще в Акре, сорвав австрийское знамя, что не считались с его мнением во время похода, но главное – за этот унижающий его достоинство пинок в присутствии многих крестоносцев. О, Ричард, Леопольду есть за что вам мстить! – Пусть попытается, – огрызнулся Плантагенет, и было непонятно, что более звучит в его голосе – гнев или отчаяние. Ибо Ричард понимал, что теперь о нем опять пойдет недобрая слава как о плохом правителе, который своим несдержанным нравом разгоняет отважных рыцарей, готовых сражаться в Святой земле.

И все же пока дела у Ричарда шли неплохо. Его флот все увеличивался, с весной стали прибывать новые рыцари-крестоносцы, в то время как для Саладина ситуация явно осложнилась: в подвластной ему Месопотамии против власти султана подняли бунт, он рассорился с багдадским халифом. К тому же боязнь мусульман после осады Акры запираться в больших городах послужила тому, что они почти без боя уступили крестоносцам крепость Газа и замок Дарум. Это были самые южные крепости Палестины, так что теперь Египет был совсем рядом. Время Ричарда пришло!

Но человек только предполагает, а располагает всем Господь. И Львиное Сердце понял это, когда после Пасхи к нему в Аскалон прибыл корабль, доставивший очередное письмо от королевы-матери.

Ознакомившись с текстом послания Элеоноры Аквитанской, Ричард надолго удалился в свой шатер. Вновь и вновь он перечитывал строки, написанные рукой матери, скрипел зубами, сжимал кулаки, потом стал молиться, прося Господа и Деву Марию помочь ему принять решение. Ибо то, о чем писала королева-мать… О, она бы не стала тревожить его, если бы положение не было столь серьезным!

«Если не хочешь потерять свое королевство, ты должен поспешить в Англию, – писала Элеонора. – Медлить более невозможно!»

Ричарду казалось, что его сердце сдавил огромный каменный кулак. Такого предательства он не ожидал. И от кого! От своего младшего брата Иоанна. Хотя что там говорить, Иоанн всегда был подлым и хитрым мальчишкой.

Золотая Орлица сделала для Ричарда все, что могла, но положение изо дня в день становилось все более опасным. Принц Иоанн вышел из повиновения и, согласовав свои действия с Филиппом Французским (проклятый Филипп!), поднял в Англии мятеж. Он желает получить корону, причем его поддержали многие бароны, надеющиеся возвыситься при новом монархе. Элеонора умоляла сына поскорее возвращаться, и теперь Ричарду нужно было принять важное решение. Даже если он останется в Святой земле, никаких гарантий, что он сможет завоевать Египет, нет… Как и Иерусалим, о чем постоянно напоминали ему не знавшие далеко идущих планов Плантагенета предводители. А вот потерять собственное королевство… Это, похоже, стало реальным уже сейчас. Допустим, Ричард все бросит и поспешит на встречу с Иоанном – он может успеть подчинить рвущегося к короне брата, но может случиться так, что им придется вступить в войну и Гроб Господень навсегда останется в руках неверных!

Принимать решение и нести ответственность – две стороны власти. Власть дает свободу – с одной стороны, но и ограничивает ее – с другой. И Ричард, оказавшись в столь сложной ситуации, должен был сделать свой выбор.

– Господи, я только слуга Твой! – взмолился он, падая на колени и возводя очи горе. – Я раб Твой… но я и Твой вассал! А вассал должен служить за лен, который ему дается в управление. Ты же, Господи, дал мне Англию… и только ради славы Твоей я отправился за многие мили от своего лена сражаться за Тебя! Неужели же я ошибся? Ричард долго молился, а потом велел созвать совет.

Известие, что английскому королю придется покинуть Палестину, потрясло крестоносцев. Они могли восхвалять его или ругать, могли слепо следовать за ним, веря в его звезду, или могли с ним спорить, но для всех их победа была связана только с его именем. И вот Львиное Сердце объявил, что ему придется оставить их в Святой земле. Причем предложил главам воинства решить, кто возглавит поход вместо него.

Подобные споры уже бывали и ранее, и командиры все более склонялись выбрать Конрада Монферратского. Но тогда Ричард восстал. Теперь же после всех доводов и раздумий они пришли к тому же решению: пусть Конрад и коварен, пусть вел за спиной крестоносцев переговоры с Саладином, но именно он умеет не только воевать, но и договариваться. Именно такой король нужен в Палестине. Воинство готово признать его своим главой после отъезда Ричарда Английского.

Услышав о решении совета, которое поддержало войско, Ричард побледнел так, что, казалось, сейчас упадет. Гнев, грусть и одиночество разом навалились на него. Но он пересилил изумление и ярость, смирился и сказал:

– Я не стану оспаривать ваше решение. Это ваш выбор, и я ему подчиняюсь.

Оставался еще вопрос, как быть с королем Гвидо. Ричард поклялся сохранить для него корону, он дал слово, а теперь…

Выход подсказал человек, к советам которого Плантагенет всегда прислушивался, – Уильям де Шампер.

– Ваше Величество, есть способ, чтобы Гвидо остался коронованной особой, но не стоял более на пути Конрада Монферратского.

И он поведал, что на острове Кипр, какой тамплиеры выкупили у Ричарда, у ордена недостаточно сил, чтобы справиться с мятежным населением. Там уже неоднократно были волнения, киприоты не желают подчиняться храмовникам и требуют себе короля, какой будет заботиться об их нуждах. Почему бы не предложить им в качестве правителя Гвидо де Лузиньяна? Гвидо – неважный воин, но, как государственный муж, он всегда проявлял себя с лучшей стороны. И если женить его на наследнице Исаака Комнина, именуемой Девой Кипра, то Лузиньян получит законные права на ее наследство.

Этот выход, казалось, устроил всех. Было решено отправить в Акру к Гвидо гонца с посланием, а также следовало уведомить о решении совета самого Конрада Монферратского. Посланцем в Тир должен был ехать племянник Ричарда Генрих Шампанский.

Пока обговаривались последние детали, Ричард Английский почти не принимал участия в обсуждении. Только порой поглядывал на глав ордена Храма – магистра Робера де Сабле и маршала Уильяма де Шампера, с которыми не так давно решил участь предателя маркиза. Поэтому, когда возбужденное собрание стало расходиться, король знаком приказал тамплиерам следовать за ним.

– И что теперь нам делать, господа? – обернулся он к тамплиерам, когда все трое уединились в его шатре среди только восстановленных стен Аскалона. – Ведь мы приняли меры, чтобы избавиться от этого подлого Конрада, и я знаю, что вы уже отправили своих посланцев к…

Тут Ричард осекся, будто не решаясь назвать того, кто мог бы помочь им справиться с этой проблемой – Конрадом Монферратским.

Де Сабле привычно провел рукой по своей роскошной каштановой бороде, как делал всегда, когда размышлял.

– Воистину чудны дела Твои, Господи! Но мы теперь действительно в затруднении. Кто же знал, что все так обернется и эта скверна, маркиз Монферратский, будет надеждой всего похода!

– Мы заплатили Старцу Горы Синану, чтобы его ассасины убрали с нашего пути Конрада, – произнес вслух маршал де Шампер. – Мы думали, что это будет решением всех проблем, ибо, когда маркиза не станет, никто не станет угрожать нашей армии ударом в тыл. Теперь же… Но дело сделано, и удержать ассасинов будет так же непросто, как остановить полет вылетевшей стрелы.

– И все же договор со Старцем Горы необходимо отменить, – грустно сказал Ричард. – Я изначально был против столь бесчестного убийства…

– О, Ричард! – взмахнул рукой де Сабле. – Когда мы принимали это решение, оно казалось самым приемлемым. И мессир де Шампер прав, говоря, что Синан уже получил часть оплаты за… гм… за свою работу. Но если мы скажем главарю ассасинов, что не будем требовать с него денег назад и даже еще больше заплатим, если он отзовет своих убийц, то, думаю, он не воспротивится.

– Однако он сочтет себя оскорбленным, – задумчиво заметил де Шампер. – Синан мнит себя великим повелителем, хозяином людских судеб, и ему не понравится, если мы будем держать его, будто пса на поводке, то ослабляя повод, то снова натягивая. О, тут надо действовать со всем почтением к его сану имама, со всей любезностью и одновременно решительностью. А значит, простым посланцем не обойтись.

При этом Уильям поднялся, привычно сложив руки на крестовине меча. На его смуглом худощавом лице сомнение сменилось решимостью.

– Если Ваше Величество не против, если мой магистр позволит, я сам отправлюсь в логово Старца Горы. Некогда я вел с ним переговоры, когда он уступил ордену и вынужден был начать платить нам подати. Бывал я у него и позже, так что знаю, как на него повлиять, чтобы он отказался от задания убить Конрада Монферратского.

На это они все надеялись. Особенно король, который провел не одну тревожную ночь после того, как храмовники уговорили его при помощи убийц-ассасинов избавиться от маркиза. Не в обычаях прямого и отважного Ричарда было убивать из-за угла. Он скорее был готов сразиться с Монферратом в поединке, но подобная схватка внесла бы раскол в ряды крестоносцев, и кто бы ей действительно был рад, так это их общий враг Салах ад-Дин. И все же, если изначально, приняв предложение тамплиеров, Ричард чувствовал себя почти обесчещенным из-за участия в подобном сговоре, то теперь он ощутил облегчение.

– Поторопитесь, кузен. – Он положил руку на плечо Уильяма. – И да будет с вами милость Господня!

Де Шампер тут же велел седлать себе коня, выбрал в свой отряд нескольких проверенных собратьев, на которых мог положиться. Сборы не заняли много времени, но, уже покидая Аскалон, он пропустил спутников в арку ворот и задержал коня подле стоявшего неподалеку магистра де Сабле.

– Мессир Робер… моя сестра…

– Я не забуду о ней, Уильям, обещаю. Наши люди и так разыскивают ее везде, где только возможно. И будут продолжать поиски и далее.

– Есть еще нечто, что следует вам знать, мессир, – сказал Уильям после некоторой заминки. – Джоанна де Ринель беременна. Может, это вам хоть как-то поможет в ее поисках.

– Беременна? Но ее супруг ничего об этом не говорил.

– Ну, вы же знаете Обри де Ринеля. Узнав о кончине супруги, он облачился в траурный бархат, прилюдно покричал, погоревал, а потом преспокойно отправился спать. – Вы явно недолюбливаете своего зятя, друг мой. Однако то, что мессир де Ринель и впрямь слишком быстро успокоился после гибели леди Джоанны, я тоже заметил. Не волнуйтесь. Если ваша сестра жива, мы обязательно ее разыщем. Хотя… Уильям, а вы не допускаете, что Саладин просто коварно обманул вас? И если до сих пор о ней нет вестей, то, скорее всего, Джоанна де Ринель мертва.

– Я не желаю в это верить! Я бы почувствовал, если бы она погибла. Ведь мы с Джоанной – одна плоть и кровь!

В его обычно бесстрастном голосе теперь явственно проступали и решительность… и отчаяние. Магистр де Сабле успокаивающе пожал маршалу руку.

– На все воля Божья, друг мой. Но в любом случае, клянусь верой, мы продолжим ее поиски.