Ассасин

Вилар Симона

Глава 1

 

18 августа 1191 года. Акра

Схватка рыцарей получилась просто великолепной! Всадники съехались в самом центре ристалища, раздался грохот удара, и кони поединщиков взвились на дыбы в мареве поднятой пыли. В какой-то момент показалось, что оба противника вот-вот рухнут вместе с лошадьми, но умелые наездники смогли справиться с храпящими животными и через миг скакали в разные стороны арены. Копья обоих при ударе разнеслись в щепки.

– Воистину победа на турнире в значительной мере зависит от мастерства всадника, – говорил магистр ордена Храма Робер де Сабле. Он сидел в ложе трибун подле маршала Уильяма де Шампера и со знанием дела обсуждал только что происшедший поединок. – Если участники схватки снова будут признаны равными, то… О! Что я вижу! – Магистр подался вперед. – Увы, рыцарь Обри де Ринель потерял стремя!

Маршал де Шампер тоже посмотрел в ту сторону, куда ускакал его родич Обри, но ничего особого не заметил – противники разъезжались, оставшись в седлах, на трибунах галдели зрители, оседала поднятая во время схватки желтоватая пыль. Однако Уильям мог чего-то и не учесть: с отрочества служивший в ордене Храма, где по уставу не позволялось выступать на турнирах, он не был посвящен в тонкости рыцарских игрищ. Зато новый магистр Робер де Сабле, который до вступления в братство тамплиеров слыл отменным турнирным поединщиком, мог знать особые правила рыцарских состязаний. И он пояснил де Шамперу:

– Как бы прекрасно ни выступал сегодня ваш родич Обри де Ринель, в этом поединке его признают проигравшим. Говорю же – при сшибке он потерял стремя! А при равной по доблести и мастерству схватке это считается поражением. Вы огорчены, мессир Уильям?

Де Шампер пожал плечами. Он недолюбливал Обри де Ринеля, мужа своей сестры Джоанны. По сути, будучи рыцарем ордена Храма, он вообще должен был держаться в стороне от своей родни, ибо для храмовника семьей являлись только его орденские побратимы. Но так уж вышло, что в последнее время Уильяму пришлось общаться с сестрой и ее супругом, что, однако, не доставляло ему удовольствия. Уж лучше жить по привычному для него орденскому порядку, сражаться за веру против сарацин , заботиться о нуждах собратьев-тамплиеров, всегда быть готовым к походу, но вышло так, что эти прибывшие в Святую землю родичи то и дело вынуждали его вникать в их проблемы, переживать и обременяли хлопотами.

Увы, сестрица Джоанна умудрилась вступить в любовную связь с засланным к крестоносцам шпионом, а ее муженек оказался содомитом. Что может более опорочить рыцаря, воина Христова, как не содомитские пристрастия? Что может стать бо́льшим позором, чем распутство сестры? И Уильяму предпочтительнее всего было просто забыть о навязавшихся ему родичах, держаться от них в стороне. Однако честь рода де Шамперов не позволила ему отмахнуться от прегрешений родственников, и он приложил немало усилий, чтобы скрыть бесчестные связи обоих супругов: сестру он попросту запугал и заставил повиноваться, а ее мужа едва ли не силой вырвал из объятий любовника, привез в лагерь крестоносцев под Акру и сурово следил за ним. И если Джоанна еще вызывала в душе Уильяма смутные опасения, будучи безрассудной, как все женщины, то Обри в последнее время вел себя вполне достойно: учтиво держался с супругой, в окружении рыцарей короля Ричарда вел себя дружелюбно и приветливо, слухи о его наклонностях удалось пресечь, да и на нынешнем турнире Обри отличился, войдя в десятку лучших поединщиков. Пока его только что не лишил выигрыша этот неизвестный воин-мусульманин, решивший откликнуться на призыв герольдов , приглашавших на воинские состязания всех желающих.

Турнир под Акрой был устроен по приказу короля Ричарда Львиное Сердце. Уже более месяца победителикрестоносцы оставались в Акре на побережье Леванта в ожидании, пока султан Саладин выполнит обговоренные при сдаче города условия. За это время воинский пыл многих рыцарей Христа пошел на убыль, они расслабились, отдыхали, бездействовали. И вот, чтобы поднять дух армии, Ричард устроил на равнине перед стенами завоеванного города турнир.

Задерживали армию крестоносцев в Акре и находящиеся у них в плену сарацины из захваченного акрского гарнизона – более двух с половиной тысяч воинов, эмиров, опытных военных предводителей, за которых Саладин обязался заплатить выкуп в размере двухсот тысяч золотых динаров. По условиям сдачи Акры также было обговорено, что султан отпустит и христиан, томившихся в плену у сарацин. Кроме того, Саладин обязался вернуть крестоносцам их великую святую реликвию – Истинный Крест, на котором некогда был распят Спаситель. Крест был утерян крестоносцами после поражения армии Иерусалимского королевства при Хаттине , и это крайне удручало всех верующих. Пока же условия и обмен пленниками не были выполнены, между крестоносцами и сарацинами существовало перемирие, оказавшееся куда более продолжительным, чем рассчитывали поначалу. Сперва срок был назначен на начало августа, однако Саладин попросил некоторой отсрочки, ввиду того, что еще не сумел собрать оговоренную сумму выкупа. Но миновал и второй срок, а условия все еще не были выполнены, опять же по просьбе Саладина. И вот через пару дней выкуп должны были привезти, а король Ричард утверждал, что более ждать и оттягивать выступление армии он не намерен. Но если договор не будет выполнен?

Де Шамперу не хотелось думать, что произойдет в таком случае. Лучше уж, как и все, получать удовольствие от рыцарских состязаний.

– Вам так и не удалось выяснить, кто этот загадочный сарацинский поединщик, победивший Обри де Ринеля? – обратился он к магистру де Сабле.

Тот задумчиво смотрел на ристалище, но его только что гладившая длинную каштановую бороду рука замерла.

– Кто угодно. Когда герольды разнесли весть о предстоящем турнире, сюда явились и мусульмане. Вы ведь сами рассказывали, что за время осады Акры они не единожды приезжали поучаствовать в наших рыцарских состязаниях.

Де Шампер лишь кивнул. Продлившаяся более двух лет осада приморской Акры порой состояла не только из штурмов и атак, но были и мирные периоды, когда сарацины приезжали к крестоносцам, торговали, общались, похвалялись друг перед другом воинским умением. Вот и на этот раз некоторые из них явились на состязания, однако особенно среди них отличился этот не пожелавший назваться эмир.

Сейчас эмир-победитель объезжал арену, получая положенную ему долю рукоплесканий. Да и почему бы не похлопать врагу, если он прибыл с мирными намерениями и так порадовал зрителей своим мастерством?

– Не кажется ли вам, мессир Уильям, что этот таинственный эмир слишком крупный как для сарацина? – заметил де Сабле.

– Среди неверных имеется немало воинов отменной стати, – не согласился де Шампер, который куда дольше магистра прожил в Святой земле и лучше разбирался, как могут выглядеть местные жители. – Но я обратил внимание на другое: этот пожелавший остаться неузнанным сарацин слишком уж хорошо знает наши обычаи и турнирные правила.

Упомянутый сарацин как раз проехал мимо их трибуны, приподняв в знак приветствия копье; под ним был массивный буланый жеребец, хотя обычно неверные предпочитали более легких арабских скакунов. В остальном же эмир выглядел как и многие из воинов-мусульман: обмотанный чалмой полукруглый шлем с высоким острием на макушке, с которого ниспадал конский хвост; обшитый стальными пластинами кожаный панцирь; круглый щит с чеканкой восточной вязи; сапоги с загнутыми носами. Лицо его скрывал до самых глаз кольчужный клапан , так что черт было не рассмотреть, но Шамперу показалось, что глаза у него довольно светлые. Ох, и не доверял же он сарацинам с такими светлыми глазами! Они встречались у арабов так же редко, как у европейцев черные.

– Я отправлю кое-кого из братьев ордена разузнать, кем может быть сей сарацинский воин, – произнес маршал и уже стал подниматься, когда рядом прозвучал возглас:

– Не делайте этого, мессир!

Уильям и магистр де Сабле с удивлением повернулись к находившемуся в соседней ложе герцогу Гуго Бургундскому.

Крестоносцы между собой дали бургундцу прозвище Медведь – как из-за его внушительной комплекции, так и из-за чрезмерной волосатости: у герцога была не только густая бурая шевелюра, но и широкая жесткая борода, а также поросль в ушах и в носу. Он был импульсивным человеком, мог наорать, вспылить, но мог быть и ранимым, как девица, часто лил слезы. Все помнили, как Гуго Бургундский рыдал, сообщая Ричарду, что его король Филипп Французский отказался от дальнейшего участия в крестовом походе. Сам же Медведь предпочел остаться и бороться за Иерусалим, и именно ему надлежало командовать теми силами французов, которые, как и он, предпочли выполнить обет и воевать за Гроб Господень. Такая честь сделала герцога властным и заносчивым, он даже стал ссориться с Ричардом, чего ранее не позволял себе. Причем сетовал, что французов в армии Креста не чтут, как должно, и постоянно выдвигал все новые требования.

Сейчас бургундец смотрел из-под бурых косм на озадаченно повернувшихся к нему тамплиеров.

– Не стоит вам расспрашивать про этого сарацина! – с нажимом повторил он. – Ибо это…

Тут Медведь переглянулся с окружавшими его спутниками – хитрым епископом Бове, надменным Леопольдом Австрийским, палестинским бароном Балианом Ибелином. Ибелин что-то негромко шепнул герцогу, и тот решился сказать:

– Если орденские братья не выдадут нашу тайну, я назову имя того, кто под видом сарацина одержал сегодня столько побед.

Бесспорно, храмовники умели держать язык за зубами. И им сообщили, что победитель вовсе не местный последователь Мухаммада, а французский рыцарь, прославленный поединщик Робер де Бретейль. О, это многое объясняло – храброго француза де Бретейля король Ричард объявил своим личным врагом после нелепой ссоры, происшедшей еще во время остановки крестоносцев на Сицилии, где король Ричард и рыцарь де Бретейль устроили поединок на тростниковых палках. Все началось как обычная шутка, которая постепенно переросла в настоящую драку. Ричард был горяч, де Бретейль не любил уступать, и в итоге их едва растащили. Вот тогда разгневанный Ричард и объявил де Бретейля своим врагом, повелев, чтобы тот не показывался ему на глаза. И ни заступничество Филиппа Французского, ни просьбы иных вельмож не смогли переубедить упрямого английского Льва, который заявил, что если этот француз окажется в его власти, то его тут же схватят.

И вот, узнав, что именно Бретейль под личиной сарацина вошел в число победителей турнира, тамплиеры только молча переглянулись. Им стало ясно, отчего французский поединщик решил выдать себя за прибывшего инкогнито сарацина.

После того, как отгремели чествовавшие победителей фанфары, отличившиеся рыцари спешились перед украшенной стягами ложей для дам, и те сошли с помоста, чтобы раздать достойнейшим награды. Конечно, среди победителей был и сам Ричард, отменный рыцарь, которого никому не удалось сегодня победить в единоборстве. О, Львиное Сердце не упускал возможности продемонстрировать свое воинское умение, хотя, на взгляд де Шампера, королю – главе христианского воинства – не следовало так рисковать своей особой на турнире. Но Ричард, устав от долгого бездействия в Акре, готов был участвовать во всех состязаниях. Сегодня он отличился во время конных скачек, сражался в единоборстве на мечах, принял участие и в стрелковых состязаниях, не говоря уже о зрелищных поединках хейстилъюд .

Теперь же король преклонил колени перед дамами и, обнажив свою золотисто-рыжую голову, с улыбкой смотрел, как его нежная королева Беренгария вручает победителям награды. Награды были подобраны, как того заслуживают настоящие воины: отменное оружие, детали доспехов, богатая конская упряжь – почти все, добытое в Акре и имевшее восточный отпечаток. Кольчужные хауберки были выполнены столь искусно, что походили на тонкую кольчужную ткань; кинжалы были богато украшены каменьями, а пояса расшиты золочеными бляшками. Когда королева с опаской подошла к закованному в броню мнимому сарацину и протянула ему наручи с чеканным узором, Ричард похлопал того по плечу и что-то сказал по-арабски из выученных им местных приветствий. Наблюдавшему со стороны де Шамперу стало любопытно: хватит ли Бретейлю ума ничем не выдать себя? Тот ограничился учтивым поклоном. Но поклонился, как христианин, без принятой среди мусульман нарочитой любезности. Заподозрил ли что-то Львиное Сердце? Слава Богу, его отвлек от мнимого эмира следующий из победителей – шотландец Осборн Олифард, которому награду вручила не Беренгария, а сестра Ричарда Иоанна Плантагенет. И Ричарду уже было не до таинственного эмира: он следил за сестрой, даже немного оттеснил ее от шотландца, так как среди крестоносцев уже поговаривали, будто Иоанна слишком явно благоволит к этому рослому светловолосому рыцарю.

Но каковы бы ни были сплетни об Иоанне Плантагенет, куда больше болтали о находившейся среди дам дочери Исаака Кипрского, плененного Ричардом. Ее греческое имя мало кто мог выговорить, все называли ее Девой Кипра, хотя уже немало рыцарей могли подтвердить, что никакая она не дева. Слишком уж она любила одаривать своей милостью пригожих северян, вот и сейчас почти обняла получившего награду английского графа Лестера. И опять Ричарду пришлось вмешаться, отвести льнувшую Деву от беспечно смеющегося молодого графа. Пожалуй, достойнее всех среди дам держалась сестра де Шампера, Джоанна де Ринель. Облаченная в легкие светлые одежды – только такие и можно было носить в удушающей жаре Палестины, – она с поклоном подала блестевший каменьями пояс Жаку д’Авену, ветерану осады Акры, шумному и веселому французу, который тоже был не прочь, чтобы его обняли. Мессир Жак выбрал Джоанну своей дамой, он пел ей песни и красиво ухаживал, а перед рыцарскими состязаниями попросил на счастье ее лиловый шарф. И хотя он не опозорил знак ее милости и доблестно сражался в поединках, Джоанна отстранилась от пылкого д’Авена, когда тот, поцеловав ей руку, намеревался еще и обнять свою избранницу.

Поглядеть со стороны – Джоанна сама скромность и достоинство. Но де Шампер знал позорящую ее тайну, как и догадывался, что сестра не все ему сообщила о своем возлюбленном-шпионе, некоем Мартине д’Анэ, если это его настоящее имя. Да, под нажимом Уильяма Джоанна призналась брату, когда и каким образом собирается скрыться из Акры этот Мартин д’Анэ, однако все попытки де Шампера схватить лазутчика оказались тщетными. Бесспорно, столь ловкий шпион, да к тому же связанный с ассасинами, как подозревал маршал, мог покинуть Акру иным путем. Однако де Шампер знал, что для Мартина д’Анэ важно было вывезти некую группу людей, что усложняло его задачу, а без них он вряд ли оставит город. Уильям подозревал, что лазутчик все еще в Акре, поэтому время от времени вынуждал сестру прохаживаться с ним по улочкам, надеясь, что Джоанна заметит своего совратителя среди наполнявших Акру крестоносцев. Но вот выдаст ли она его брату? Де Шампер сомневался. Более того, он подозревал, что, несмотря на все его убеждения, даже на рассказ о том, что д’Анэ шантажировал его, угрожая оповестить всех о любовной связи с сестрой маршала, глупая Джоанна все еще не избавилась от чувств к шпиону. Разве не этим объясняются ее грусть и желание уединиться? И это в то время, когда в свите королевы Беренгарии Джоанна вызывает своей красотой такое восхищение среди рыцарей, что многие стараются добиться ее внимания, благосклонности, улыбки. Не будь его сестра в печали из-за д’Анэ, она давно бы ожила и была счастлива таким всеобщим преклонением. А она… Догадываясь о причине ее грусти, Шампер испытывал неприязнь к младшей сестре. До чего же женщины глупы, когда ими завладевает любовь! Они вообще глупы, эти дочери Евы. О, как правильно поступают в ордене Храма, стараясь держаться в стороне от этих неразумных созданий, на которых ни в чем нельзя положиться.

Тем временем награды были розданы, дамы поднялись под навес своей ложи, а герольды затрубили, оглашая завершение турнира, длившегося три ярких, насыщенных дня. Причем зрители и участники тут же стали покидать ристалище, ибо начинавшиеся на рассвете состязания каждый раз затягивались, и в итоге все испытывали неудобство из-за изнуряющей влажной жары, донимавшей северян в Акре.

Король Ричард со свитой и дамами одним из первых поскакал к воротам в городской стене. За ними двинулись остальные, и в проеме, как всегда, произошло столпотворение из крестоносцев, торопящихся укрыться от жары под каменные своды. Уильям де Шампер предпочел не толпиться со всеми у арки ближайшего въезда между башнями, а, объехав мощные укрепления Акры по периметру, направился к отдаленным Патриаршим воротам. Одновременно он бросал взгляды и в сторону видневшейся в солнечном мареве вдали горы Кармель, гадая, скоро ли оттуда прибудут его лазутчики.

– Мессир де Шампер! – услышал он оклик позади себя.

Его догонял король Иерусалимский Гвидо де Лузиньян, которого сопровождали четверо рыцарей в доспехах, – не слишком достойная свита для монарха, но, учитывая, что у Гвидо была подмоченная репутация, хорошо уже, что он мог позволить себе хоть это.

Гвидо ехал на поджаром золотистом жеребце, облаченный в легкие светлые одеяния, а его голову по восточной моде покрывал белый тюрбан, из-под которого выбивались длинные светлые локоны. Гвидо был красавцем, немудрено, что некогда его выделила среди окружающих наследница Иерусалимского престола Сибилла, благодаря браку с которой Гвидо и получил корону. Но позже он проиграл битву при Хаттине, где полегло воинство крестоносцев, а сам он попал в плен. Со временем Саладин отпустил Гвидо, но в его королевских полномочиях уже многие стали сомневаться. И хотя Лузиньян был последним из монархов Святой земли, помазанным в Храме Гроба Господня, его права еще более пошатнулись после смерти королевы Сибиллы и после того, как вторая из наследниц Иерусалимского престола – Изабелла – стала супругой Конрада Монферратского, героя защиты от мусульман приморского Тира. Теперь уже Конрад заявил свои права на трон еще не освобожденного от неверных Иерусалима. Это привело к ссорам в воинстве христиан, в то время как силы сарацин все более сплачивались вокруг султана Саладина. К тому же Конрада вызвался поддержать король Франции Филипп, в то время как Ричард взялся отстаивать права на корону для Гвидо де Лузиньяна, его вассала в анжуйских владениях Плантагенетов . В конце концов спорящие стороны пришли к компромиссу: Гвидо де Лузиньян оставался королем Иерусалима на срок его жизни, но наследником считался Конрад Монферратский, даже в том случае, если Гвидо вступит в новый брак и у него будут дети. С этим все согласились, ибо понимали, что влияние Гвидо держится на расположении к нему главы воинства крестоносцев – Ричарда Львиное Сердце. Особым уважением Гвидо не пользовался, и в его свиту вступали только местные уроженцы – христиане-пулены. На флаге, который нес сейчас знаменосец Гвидо, был изображен не герб королевства Иерусалимского, а герб Лузиньянов – алый вздыбленный лев на лазурно-серебряном поле.

– Ваше Величество, – склонился в седле де Шампер, приветствуя подъехавшего Гвидо.

– Нам надо переговорить, мессир Уильям, – негромко произнес король Иерусалимский. – И чем скорее, тем лучше. Вы обязаны сейчас прибыть в орденский Темпл? Нет? Тогда я бы попросил вас проехать в мою резиденцию.

Бок о бок они миновали Патриаршие ворота и двинулись по раскаленным от жары улочкам Акры. Причем Шампер отметил, что знаменосец Гвидо чуть поотстал, пропустив вперед сопровождавших маршала храмовников. Что это – учтивость или желание подчеркнуть, что пулены Лузиньяна признают значимость рыцарей в белом с алыми крестами? То, что знаменосец Гвидо был из пуленов, можно было определить по его гербу на котте – оливковая ветвь на светлом поле. Такие изображения могли быть только у местных уроженцев. Еще Шампер отметил, что, в отличие от своего короля, пулен был в полном воинском снаряжении: кольчуга, оплечье, на голове плоский шлем с носовой пластиной, затенявшей лицо, а его кольчужный клапан, как в бою, был поднят едва ли не до кончика носа. В таком облачении лица́ знаменосца не рассмотреть. И чего он так вырядился по жаре, если не принимал участия в состязаниях? Но почти так же были одеты и другие охранники Гвидо. Может, местные пулены не столь восприимчивы к жаре? Вон знаменосец спокойно едет себе среди раскаленных на солнце каменных стен, лишь на миг взглянул на обернувшегося к нему маршала – глаза у него были голубые, насколько можно судить под затенявшим его лицо ободом шлема. Больше на Шампера знаменосец не смотрел, ехал с опущенными глазами да поглаживал гриву своего высокого саврасого коня.

Резиденция короля Гвидо располагалась неподалеку от королевского замка, где ныне проживал со своим двором Ричард Львиное Сердце. Особняк Гвидо был богат и комфортабелен: проходя по анфиладе затененных ажурными решетками покоев, Уильям оценил царящую тут прохладу, журчащий струями фонтан, оглядел изысканную мебель с инкрустациями ценных пород дерева, облицованные мрамором стены с узорчатой мозаикой, вдоль которых стояли удобные низкие диваны, обтянутые гладким шелком.

Гвидо сбросил свою легкую накидку, снял тюрбан и самолично налил гостю прохладного шербета в высокий бокал красноватого сидонского стекла.

– У вас тут уютно, – отметил тамплиер, удобно откидываясь на обтянутый лимонно-желтым шелком валик дивана.

Он помнил, сколько было шума, когда на этот особняк вместе в Гвидо заявил свои права герцог Леопольд Австрийский. Гвидо настаивал, что это здание уже занято его людьми, но Леопольд и слышать ничего не желал. По его приказу воины-австрийцы установили на крыше флаг своего герцога с черным орлом, но в дело вмешался король Ричард и повелел сбросить австрийское знамя. Тогда это многих возмутило, дело едва не дошло до вооруженной стычки, и тамплиерам пришлось приложить немало усилий, чтобы уладить ситуацию без крови. Но Леопольд все равно был в гневе, намеревался даже уехать, и позже Ричарду пришлось попросить у него прощения. Но теперь Уильям понимал, что за такую резиденцию стоило потягаться. Какая роскошь! Какое чисто восточное великолепие! Правда, выведенные вдоль фризов вязевые письмена скорее еврейские, нежели арабские, насколько он мог судить.

– Какое у вас дело ко мне, Ваше Величество?

Гвидо жадно выпил полбокала освежающего шербета. Его золотистые локоны вспотевшими прядями прилипли ко лбу над плавно изогнутыми темными бровями.

– Мой брат Амори сам хотел поделиться с вами вестью, но он, к сожалению, задержался среди распорядителей турнира и сейчас занят разборкой трибун после рыцарских состязаний.

Братья Лузиньяны были очень дружны. Старший, коннетабль Амори, был отменным воином и полководцем, и Гвидо, даже несмотря на свое положение венценосца, часто советовался с ним и слушал его. Вот и сейчас он сказал, что именно Амори посоветовал ему прежде всего переговорить с де Шампером, которого оба Лузиньяна ценили и уважали.

– Ваши лазутчики уже вернулись от султана? – неожиданно спросил король и, увидев, как удивленно поднялись брови маршала, добавил: – Я полагаю, что у ордена есть свои люди в ставке Саладина.

Последнее было утверждением, не вопросом. Но ответа он в любом случае не дождался бы, поэтому снова заговорил:

– Вы родственник Плантагенетов, мессир де Шампер, и всем известно, как Львиное Сердце вас отличает. И пусть говорят, что магистр Сабле его поверенный и друг, однако расположение к вам Его Величества общеизвестно. Поэтому я бы просил вас передать ему некие полученные мною сведения.

– Отчего вы не сделаете это сами?

Гвидо замялся. Потом все же сказал, что Ричард вспыльчив, непредсказуем и часто никто не знает, чего ожидать от разбушевавшегося Льва.

«Он боится своего покровителя Плантагенета», – догадался Уильям, продолжая выжидательно смотреть на Гвидо.

Со стороны маршал казался даже отстраненным: непринужденная расслабленная поза, ниспадавшие до шпор полы белой котты тамплиера, широкие плечи, ровный пробор рыже-каштановых длинных волос, обрамлявших строгое породистое лицо рыцаря со светло-серыми спокойными глазами. Маршал ордена Храма не стремился, как большинство тамплиеров, коротко подрезать волосы, его бородка была холеной и аккуратно подбритой вокруг жесткого решительного рта.

Король Иерусалимский сидел перед ним в складном кресле, машинально вращая в руках хрупкий бокал.

– Мои лазутчики принесли мне донесение из ставки султана.

Уильям лишь на миг задержал руку с бокалом, потом все же отпил глоток. Его лицо оставалось бесстрастным, хотя в глубине души он был поражен: ай да Лузиньян, у него и войско меньше, чем у других, а на шпионов средства находит! Хотя, если посмотреть с другой стороны, мусульманам не так уж плохо жилось в Иерусалимском королевстве при Гвидо – они не платили церковную десятину, как латинские жители королевства, им позволяли торговать и заниматься хозяйством, а безопасность путей и прекращение набегов давали спокойствие, какого не было и в обширной державе Саладина. Поэтому, оставаясь верными Лузиньяну, они вполне могли доставлять ему сведения.

Гвидо заговорил, не поднимая глаз:

– Еще утром, до начала рыцарских состязаний, ко мне прибыл доверенный человек с донесением, что этой ночью в ставке Саладина было обезглавлено более шестисот привезенных для обмена христианских невольников.

Бокал с треском лопнул в руке Шампера.

– Во имя всех святых!.. Быть такого не может!

Он встал, заметался по роскошному покою, почти не обращая внимания, что порезал руку и по пальцам струится кровь. Гвидо остался сидеть, затем все же протянул маршалу чистый белый платок и, пока тот перевязывал руку, стал пояснять, что и сам сомневается в донесении, поэтому они с Амори решили сначала сопоставить полученные сведения с теми, какие известны тамплиерам.

– Я не получал пока вестей из ставки Саладина, – обмотав порез платком, медленно произнес маршал.

Не совсем так. Поверенные уже доложили ему, что если Саладину и доставили деньги на выкуп пленников акрского гарнизона, то не в таком количестве, как полагалось. Сумма ведь огромная, ее так сразу не соберешь. К тому же Саладин, несомненно, хотел, чтобы часть суммы заплатили родственники находившихся в подземельях Акры эмиров – коменданта гарнизона аль-Машуба, военачальника Сафаддина, наместника Акры эмира Каракуша и множества иных известных воинов, происходивших из состоятельных семейств, которые вполне могли рассчитывать на выкуп от знатной родни. Но Саладин наверняка понимал, что, заплатив крестоносцам такую огромную сумму выкупа, он увеличит казну армии неприятеля. Ранее Саладин пытался уговорить Ричарда даже примкнуть к нему в войне против его врагов, наследников Нуреддина , но за свою помощь Ричард требовал Иерусалим, а подобного султан не мог допустить. И договор о передаче Святого Града крестоносцам остался несбыточной мечтой Ричарда, а все, что он мог добиться, – это потребовать возвращения Святого Честного Креста. А вот привезли ли Крест для передачи, никто пока так и не узнал. Однако весть, что пленников-христиан свозят к горе Кармель, уже была получена. Но чтобы казнить их накануне предстоящего обмена!.. Это нарушало все планы и обязательства.

– Пленников на Кармель доставляли небольшими группами, – продолжал рассказывать Гвидо, – и это понятно: за время плена они попали в самые разные места владений Салах ад-Дина, многие ослабли, иные умерли в неволе. К тому же некоторые хозяева рабов-христиан могли не пожелать возвращать их без выкупа, а для Саладина сейчас это тоже убытки, учитывая, сколько ему следует заплатить за гарнизон акрцев. Возможно, поначалу он и пытался выполнить эту часть договора насчет обмена пленными… Поначалу, – уточняю я. – Но потом… Да и Животворящий Крест, на котором страдал Спаситель… – Гвидо перекрестился и поднял свои светлые, как прозрачный мед, глаза на Шампера. – У Саладина ли наш Крест? – Я не знаю, – со вздохом ответил маршал, опускаясь на прежнее место. – Один из моих рыцарей сообщил, что перед битвой при Хаттине, увидев, что наши войска окружены, он закопал святыню в приметном для себя месте, однако позже этот рыцарь умер от ран. Нашел ли Крест Саладин? Он уверяет, что это так. Однако то, что вы сообщили об убийстве пленных… Мне трудно в это поверить. Ведь Саладин должен понимать, что подобное сорвет любые мирные переговоры.

– Так ли нужны Салах ад-Дину мирные переговоры, если он знает, что крестоносцы в любом случае не откажутся от похода на Иерусалим? – усмехнулся Гвидо.

Шампер нервно поглаживал бородку. Гвидо, конечно, не воин, но, как политик, он не самый бестолковый. И рассуждает здраво.

– Если Саладин не владеет Истинным Крестом, – продолжил Лузиньян, – если не сумел подготовить оговоренную сумму, если не смог собрать вместе всех пленников-христиан…

Шампер закончил за него:

– Султан понял, что не справляется, и решил не обременять себя содержанием такого числа пленных. Ему ведь не впервые казнить крестоносцев в таком количестве.

Губы маршала тамплиеров напряженно сжались, на скулах заходили желваки. А ведь Львиное Сердце содержит на своих хлебах в Акре куда большее количество сарацин! Более двух с половиной тысяч, по сути целое войско, которое связывает королю руки, требует значительных трат и напряжения, так как попытки побегов не прекращаются. А те пленники, какие вдруг выявили желание принять крещение и коих после погружения в купель безвозмездно отпустили на свободу, едва покинув Акру, спешили сорвать крест и вновь вливались в войска Саладина. Уильяму уже донесли о том, что более трехсот человек освободились таким способом, но пока маршалу не удалось убедить английского короля, что святые воды крещения ничего не значат для этих язычников .

– Вы передадите мое сообщение о казни Львиному Сердцу? – спросил Гвидо.

«Не ранее, чем мои люди подтвердят это», – решил про себя Уильям.

– Я хотел бы видеть вашего лазутчика.

– Невозможно. Ему опасно было оставаться, и он уже вернулся назад, дабы не вызвать подозрений среди неверных.

Это понятно. Непонятно только, как Лузиньяны, с утра знавшие о столь вопиющем нарушении договора, продержались спокойно в течение всего турнира: Амори выступал судьей поединков, будто голова его не была занята ничем другим, а Гвидо даже беспечно расточал комплименты королеве и дамам. Но разве и сам де Шампер не научился владеть собой и взял за правило не принимать решение, пока не убедится в его целесообразности? Шестьсот казненных христиан! По горе Кармель наверняка текут реки крови.

Уильям обдумывал это, пока стоял у арки покоя, откуда был виден сад во внутреннем дворике, и со своего места заметил, как по дорожке между розами идет брат Гвидо, Амори де Лузиньян. На миг коннетабль задержался, подозвав замеченного ранее Уильямом знаменосца, и о чем-то переговорил с ним. «Странно, что этот пулен и в особняке не расстается с доспехами и шлемом», – машинально отметил Уильям, но эта мысль не задержалась у него в голове, так как сейчас де Шампера больше занимало то, что братья Лузиньяны теперь вдвоем насядут на него, требуя передать их сообщение Ричарду. Сами они опасаются разгневать Льва, ведь за время переговоров Ричард еще более проникся симпатией к Саладину и все еще надеется, что встретил равного по силе рыцарственного противника. Да и руки у Львиного Сердца связаны, пока не истек срок перемирия, пока на его шее две с половиной тысячи сарацинских пленников.

Маршал поспешил раскланяться и вышел до того, как Амори поднялся к брату.

– Он сообщит королю? – спросил коннетабль, когда они вместе с Гвидо наблюдали с галереи, как служка подводил храмовнику коня.

– Он нам не верит, – ответил Гвидо. – Но, насколько мне известно, сейчас де Шампер намеревался пойти к Львиному Сердцу. Сможет ли он спокойно молчать обо всем?

Уильям смог. Ни единым словом, ни интонацией он не выдал своего волнения, пока они с Ричардом изучали карту дорог вдоль левантийского побережья. Львиное Сердце говорил, что войску крестоносцев не следует удаляться вглубь земель Палестины, ибо пока они будут двигаться вдоль моря, их будет поддерживать и снабжать всем необходимым флот. Это облегчит крестоносцам путь и даст возможность сохранить во время рейда армию для решительного броска на Иерусалим.

– И все же моим людям придется туго по такой жаре, – вздыхал Ричард, отбрасывая назад длинные золотистые волосы. – Воины расслабились в Акре, вино и женщины доставляют им удовольствие. Это ли рыцари Христа! Я повелел услать всех шлюх, оставив только прачек, но мне донесли, что девки едва ли не в мужской одежде прокрадываются в Акру, чтобы заняться своим постыдным ремеслом. А ведь я плачу́ своим людям не для того, чтобы они грешили, готовясь к святой войне. Что же мне предпринять, чтобы встряхнуть их, чтобы поднять воинский дух?

– Вы организовали турнир, государь, – заметил де Шампер. – Вы восстановили город, заняв людей работой, а воинские учения не прекращаются ни на один день.

В затемненном покое было не так жарко, как на залитой солнцем галерее, но все-таки Ричард был полураздет, его легкая шелковая туника липла к телу. Что же их ждет, когда они будут идти в воинском облачении под палящим солнцем? Не повторится ли новый Хаттин, когда люди на рейде падали от солнечных ударов, задыхаясь в доспехах?

– Расскажи еще раз, как сражаются неверные, – попросил король.

И маршал невозмутимо стал рассказывать:

– Наши рыцари совсем иначе воюют в Европе, государь. Там война – это открытая схватка, в которой важнее всего проявление доблести и силы. Здесь же тактика другая. Сарацины понимают, что им не выдержать наскока нашей закованной в броню конницы, поэтому обычно они начинают сражение с того, что обстреливают войска, разя воинов, убивая под ними лошадей. Но сама сарацинская конница, как правило, уходит от прямого удара, и их непросто вынудить пойти на сшибку. Если же они и принимают сражение, то лишь в том случае, когда уверены в своем значительном численном превосходстве. Так было и при Хаттине: Саладин начал бой только после того, когда наши крестоносцы оказались в весьма невыгодных условиях и многие из них пали под обстрелом. Известно, что к Хаттину Саладин пригнал семьдесят верблюдов, груженных стрелами, и недостатка в этих смертоносных жалах они не испытывали.

– Довольно о Хаттине! – Ричард поднял руку. – Хватит говорить о поражениях, ибо отныне нас ждут только победы! И если сарацинские язычники не могут устоять против конницы, то я заставлю их принять именно такой бой, какой нужен нам!

Его уверенность была непоколебима. Но если учитывать, что в Европе Ричард не проиграл ни одного сражения, если вспомнить, что по пути в Святую землю он за месяц захватил остров Кипр и пленил его императора, да и, подойдя к Акре, лишь немногим более чем за месяц взял этот неприступный город-крепость, то, возможно, он и прав, веря в то, что справится и с таким противником, как Саладин. В любом случае его воодушевление передалось и маршалу, и он подумал, что однажды и впрямь настанет момент, когда они въедут под знаменем Христа в Иерусалим и его собратья-тамплиеры вновь займут свою главную резиденцию в Храме Соломона .

Они говорили с королем еще достаточно долго, пока у входа в покой не появилась королева Беренгария.

– Господин супруг мой, вы будете сопровождать меня на вечернюю службу?

В первый миг на лице короля появилось раздраженное выражение: он не любил, когда его отвлекали от обсуждения кампании. И Беренгария, похоже, поняла, что пришла не вовремя. Ее смуглое личико побледнело, в кротких карих глазах отразился испуг. Но Ричард заставил себя улыбнуться. Подойдя к жене, он ласково поцеловал ее в лоб.

– Конечно, госпожа моего сердца. Я обязательно пойду с вами.

Когда они удалились, Уильям отправился за сестрой, ибо теперь уже начала спадать жара и на улицы стали выходить люди, так что было самое время для прогулки с Джоанной по городу. Уильям все еще надеялся, что Джоанна узнает в ком-то из встречных лазутчика Мартина д’Анэ.

Обычно на эти выходы брат с сестрой одевались так, чтобы не привлекать к себе внимания. Маршала хорошо знали в Акре, но в одеянии простого сержанта, с надвинутой на глаза каске ему удавалось оставаться неприметным. А Джоанну Уильям уговорил одеваться в костюм орденского сервиента . У Джоанны была женская фигура, женская походка, однако, облаченная в длинную свободную тунику и оплечье с надвинутым на лицо капюшоном, под которым сестра прятала свои длинные черные косы, она все же сходила за юношу.

– Только смотри, не вздумай скрыть что-то от меня, – в который раз предупреждал Уильям сестру.

– Не скрою, – отвечала Джоанна, вскидывая голову. – Я поняла, каков мерзавец этот Мартин д’Анэ, как он меня использовал, порочил, обманывал. О, будь уверен, я укажу, если он покажется. Однако, Уильям, отчего ты так уверен, что этот негодяй еще в Акре?

Тамплиер отмалчивался. Надежды было мало, учитывая, насколько тот был ловок и хитер. Но ведь не мог же он так просто ускользнуть из окруженного крепостными стенами города! Маршал отдал на этот счет особые распоряжения и время от времени лично следил за отбывающими из Акры. Он дал своим людям приметы предполагаемого шпиона: голубоглазый, белокурый рыцарь, очень пригожий собой, рослый и гибкий в движениях. Таковые порой попадались, и тогда их заставляли раздеться, чтобы проверить, есть ли у них на теле шрамы от пыток, некогда оставленных палачами маршала. Но пока все усилия были тщетны. Уильям понимал, насколько беспочвенны его попытки разыскать Мартина д’Анэ, но не переставал надеяться. Внутреннее чутье подсказывало ему, что лазутчик все еще рядом. Этот шпион Саладина… или ассасинов… или евреев, как пытался убедить доверчивую Джоанну Мартин д’Анэ, – кто бы он ни был – враг!

Прохаживаясь по улочкам Акры, брат с сестрой по большей части молчали, однако Уильям внимательно следил за лицом Джоанны, надеясь, что она как-то выдаст себя, даже если пожелает что-то скрыть от него. Одно время Уильям подумывал брать в город вместо сестры ее супруга, который тоже знал в лицо шпиона. Однако переносить общество Обри для Уильяма было свыше сил. Предпочтительнее все же Джоанна. Младшая сестра, родная плоть и кровь. Порой Уильяму казалось, что он испытывает к ней что-то сродни нежности. Он подавлял это чувство. Прежде всего он рыцарь Христа, тамплиер, а она… Она – опорочившая себя в его глазах безрассудная женщина!

В тот день, когда уже отзвонили колокола вечерней службы, Шампер обратил внимание, что на только что безмятежном личике Джоанны появилось изумленное выражение, а ее серо-лиловые глаза удивленно расширились.

– О Небо! Кто это?

Уильям проследил за ее взглядом.

От укрепленной мощными башнями арки ворот на главную Королевскую улицу сворачивал кортеж посланцев мусульман. «Как они посмели явиться, если то, о чем сообщил Гвидо, правда!» – подумал де Шампер. Но правда ли? Осмелились бы они так рисковать, посылая к Ричарду брата самого Саладина? Хотя этот парень – отчаянная голова. Может, именно это и нравилось в нем Львиному Сердцу, ибо король всегда относился к нему с особым расположением.

Сейчас брат Саладина ехал во главе кортежа на великолепном вороном скакуне, его доспехи блистали серебром, на сверкающем шлеме развевался плюмаж. В этом переполненном крестоносцами городе он вел себя с поистине царственным спокойствием, его смуглое лицо оставалось невозмутимым, и лишь порой, блестя осле пительными зубами, он улыбался, когда обращался к сопровождавшему его племяннику Ричарда Генриху Шампанскому, – брат Саладина неплохо говорил на лингва-франка .

– Так кто это? – теребила Уильяма за рукав Джоанна.

– Это эмир аль-Малик аль-Адиль Сайф аль-Дин Абу-Бакр ибн Айюб, младший брат повелителя мусульман Салах ад-Дина.

– Неужели?

Джоанна вдруг расхохоталась.

– Что тебя так веселит, сестра?

Она попыталась взять себя в руки, но смех так и рвался из нее.

– Малик аль… Вот уж действительно непроизносимое имя!

И снова смех. «О, эти женщины готовы смеяться по любому поводу!» – с раздражением подумал тамплиер. – Мы зовем его просто – аль-Адиль, – сухо заметил Уильям. – Его имя означает «справедливый властитель». – Прекрасно! – всплеснула руками молодая женщина.

Уильям не видел в приезде брата Саладина ничего прекрасного. Он поспешил проводить сестру обратно в замок, а сам отправился к магистру де Сабле, чтобы узнать, чем вызван неожиданный визит аль-Адиля. Однако еще до того, как он смог увидеться с магистром, ему доложили, что его ожидает один человек. Им оказался шпион де Шампера, только недавно сумевший покинуть стан султана на горе Кармель.

Робера де Сабле Уильям посетил гораздо позднее. Тот был мрачен. Сообщил, что Саладин настаивает на пересмотре гарантий соблюдения христианами условий договора и просит в очередной раз отложить срок выполнения своих обязательств.

– И уж как бы Ричарду не был по душе сам аль-Адиль, но на этот раз он едва сдержался, чтобы оставаться с ним учтивым. Наш король заверил посланца, что более ждать и удерживать войско в Акре он не намерен. Однако как же теперь быть со всеми этими пленниками? – сокрушенно качал головой Сабле. – Содержать их хлопотно, да и накладно. Правда, мне тут объяснили, что у сарацин торг – особое дело, что они всегда долго торгуются и пытаются сбить цену…

– Не в этом случае, – решился перебить главу ордена де Шампер.

И он поведал то, что сообщил его поверенный. Дело обстояло даже хуже, чем ранее рассказал ему Гвидо де Лузиньян. И казненных христиан оказалось куда больше…

Жизнь в августовской Акре начиналась рано, до того, как удушливая жара становилась нестерпимой. Поэтому на совет к Ричарду командиров войска крестоносцев созвали до завершения в храмах службы хвалин . Они явились еще расслабленными после сна, в легких домашних одеждах и, позевывая, занимали места за расставленными по кругу столами. Это Ричард приказал создать в Акре некое подобие круглого стола короля Артура, дабы показать, что все командиры тут равны, но, когда вошел он сам, присутствующие почтительно встали. Ибо Львиное Сердце был признанным главнокомандующим, да и в отличие от других явился в полном королевском облачении – в алом шелке с вытканными на груди золотыми львами Плантагенетов, в высокой короне с мерцающими каменьями в виде чередующихся крестов и трилистников.

– Слава Иисусу Христу! – произнес король и, когда собравшиеся нестройным хором отозвались обычным «Во веки веков», тут же заявил, что желает выслушать их мнения относительно Саладина, который, возможно, опять не выполнит условия договора.

– Саладин слывет благородным человеком, – подал голос маркиз Конрад Монферратский. – И человеком слова. Поэтому я считаю, что нам нет смысла обсуждать грядущее. Мне кажется, что так мы попросту будем ante lentem augere ollam .

Говоря это, он исподлобья смотрел на Ричарда, давая понять, что в обсуждении этого вопроса пока нет необходимости.

– Надеясь на лучшее, готовься к худшему, – отозвался Львиное Сердце. – И если мы вспомним, что султан уже не единожды переносил срок обмена и выплаты за пленников гарнизона, то следует решить, как мы поступим, если договор и на этот раз не будет выполнен. Поэтому я и обращаюсь к вам, благородные господа, с вопросом: каковы в подобном случае будут наши действия?

Возникла пауза. Присутствующие переглядывались. Порой они ворчали на английского короля, считая, что он много на себя берет, желая всем повелевать, и зачастую единолично принимает решения. Но вот он обратился к ним, а они не знали, что ответить.

Решительный маркиз Конрад снова подал голос:

– Не связано ли ваше решение обсудить вопрос с тем, насколько вы были грубы с эмиром аль-Адилем вчера? Я слышал, что вы даже не пожелали проводить гостя, а мусульмане весьма щепетильны насчет учтивых манер.

– К тому же вы затребовали за пленников слишком высокую цену, – произнес со своего места епископ Бове. – Саладин может и впрямь не успеть собрать такое количество золота в столь краткие сроки.

– Краткие? – Золотистые брови Ричарда поднялись к ободу короны. – Уже прошло полтора месяца с момента падения Акры. Вы считаете, что этого времени недостаточно? Или готовы признать, что наше воинство должно и далее оставаться на месте?

– Я считаю, что непомерные требования выкупа ставят султана в затруднительное положение, – не уступал епископ.

Филипп де Дре, епископ Бове, был кузеном покинувшего крестовый поход короля Филиппа Французского. В душе он был не столько священнослужителем, сколько воином, и, возможно, поэтому не уехал вместе со своим монархом, но кое-кто поговаривал, будто Бове остался, чтобы блюсти тут интересы своего сюзерена и не давать излишней воли Ричарду, а заодно указывать на ошибки Плантагенета, дабы тот не слишком заносился.

Но сейчас Ричарду пришлось напомнить Бове, что условия суммы выкупа за пленников гарнизона Акры обсуждались как раз вместе с королем Филиппом, и епископу не следует брюзжать по этому поводу, чтобы не порочить своего государя.

– К тому же вы, преподобный, должны понимать, что меньше мы не могли затребовать, учитывая, что малый выкуп унизил бы честь доблестных защитников акрского гарнизона. Все эти пленные – командующие, эмиры, прославленные воины – сто́ят обговоренной суммы. Кроме того, известно, что, едва они окажутся на свободе, как тут же снова вольются в отряды Саладина и выступят против нас. А деньги за них должны возместить нам расходы на их содержание и послужить выплатой нашим воинам. И если деньги не прибудут…

Он умолк, следя за реакцией присутствующих. Те молчали, будто только сейчас осознав, что содержат и кормят за свой счет будущих противников.

В обсуждение вступил магистр ордена Госпиталя Гарнье де Неблус.

– Если условия договора не будут выполнены, мы все равно должны идти на Иерусалим, – заметил этот сухощавый, загорелый до черноты госпитальер, на темной тунике которого был нашит белый крест его ордена, но голову на восточный манер венчал белоснежный тюрбан. – Оставаться и дальше в Акре, когда неверные попирают наши величайшие святыни в Иерусалиме, было бы неразумно и преступно. Однако мы не можем оставить в подземельях города – у себя за спиной! – целое войско опытных воинов-сарацин. Их кто-то должен охранять, а нам не должно отстранять рыцарей от священного похода ради удержания пленников. Особенно учитывая, какие схватки и бои нам предстоят по пути к Святому Граду.

– И что вы предлагаете, мессир Гарнье? – повернулся к госпитальеру Ричард.

У него сложились весьма доверительные отношения с магистром ордена Госпиталя, и теперь он ждал от него конкретного предложения, но тот только развел руками, сказав, что они сами связали себе руки, взяв на попечение такое огромное количество пленников. Тем не менее в традициях христианского рыцарства было не убивать захваченных в схватках, а получить за них выкуп.

– Так принято в Европе, – уточнил госпитальер Гарнье, – так же мы повели себя и тут.

Но все это были просто рассуждения, а не конкретный совет.

Казалось, король был разочарован. Его рука сжалась на столешнице в кулак, челюсти двинулись из стороны в сторону.

– Выходит, мы не можем охранять такое количество неверных, но и не можем оставаться в Акре. Как же тогда поступить во имя Господа? Ну, не молчите же! Я жду предложений!

Собравшиеся переглядывались. Ни один из них не решался произнести вслух то, что напрашивалось само собой: от пленников нужно избавиться.

– Вы не отвечаете? – Голос короля сменился раздраженным рычанием. – Похоже, вы готовы ждать хоть до нового потопа, а Саладин тем временем улаживает дела в собственном государстве, укрепляет свои гарнизоны, собирает новые войска. О, благородный султан щедр на обещания, однако морит голодом наши желания. И как долго мы будем ждать, пока он соизволит что-то бросить нам в чашу для подаяний? Мы – мужчины, мы – воины, в конце концов, а не нищие, зависящие от чужой воли!

Уильям сидел подле магистра де Сабле и наблюдал за присутствующими, на лицах которых читались смятение и растерянность. Магистр Госпиталя Гарнье молчал, бургундец Медведь хрустел своими волосатыми пальцами, граф Жак д’Авен растерянно скользил взором по лицам собравшихся, Конрад Монферратский кривил в усмешке рот, а белокурый гигант Леопольд Австрийский молча смотрел в свой опустевший бокал – он уже выпил разбавленное водой вино, и казалось, что, кроме мучившей герцога жажды, его больше ничего не волновало.

Епископ Бове решился сказать:

– Отчего мы говорим только о пленниках, когда не менее важным условием является передача христианам их величайшей святыни – Истинного Креста, на котором был распят Спаситель?

– Если Святой Крест и в самом деле у султана, – подал голос Гвидо де Лузиньян.

– Ну, вам виднее, Гвидо, – тут же заметил повернувшийся к нему Конрад. – Вы были при Хаттине, вам лучше знать, где Истинный Крест, который вы оставили врагам.

Маркиз не упускал случая уколоть короля Иерусалимского былым поражением. И Гвидо замолчал, только его быстро брошенный в сторону де Шампера взгляд умолял о поддержке.

Тут в разговор вступил Балиан Ибелин. Это был кряжистый, уже немолодой воин, палестинский барон, родившийся и всю жизнь проживший в Иерусалимском королевстве. Балиан, зная местные обычаи, стал уверять, что на Востоке нет ничего особенного в том, что торг затягивается. Саладин, щедрый и великодушный, готов дорого заплатить за доблестных воинов, защищавших Акру, но он любит сам ритуал торга.

– И мы должны снова ждать его решения? – Ричард откинулся на спинку кресла. Из-за его спины потоками вливался в полукруглую арку свет, и казалось, что сияние подчеркивает силуэт короля, от которого будто исходила угроза. – Тогда повторю: содержание двух с половиной тысяч пленников обходится нашей казне весьма недешево. Вы предлагаете ждать, Ибелин. Может, тогда вы готовы взять их себе на кормление? И пусть ваши люди охраняют акрцев, когда мы выступим в поход.

– Вы сами понимаете, государь, что это невозможно! – Барон всплеснул руками. – Мои земли захвачены Саладином, мне следует отвоевывать их, а на содержание пленных у меня нет денег. Поэтому я предлагаю… – Он осекся. Что он мог предложить? Ждать? А пленных повесить на шею Ричарда? Он не осмелился высказать это вслух.

Ричард сжал резные завитки на подлокотниках кресла.

– Когда вы, мессир Балиан, договаривались с Саладином о сдаче Иерусалима, вам удалось найти способ принудить его выполнить свои условия. Отчего же сейчас вы, кроме своего «предлагаю» невесть что, стали столь недогадливы?

– Тогда все было по-другому.

Ричард вдруг расхохотался.

– О да! Тогда христиане отступали, а теперь пришло наше время идти в наступление. Вы, мессир Балиан, прославленный защитник Святого Града, улавливаете разницу? А Саладин этим восточным торгом мешает нам нанести удар. И если раньше вы выставили условие, вынудив Саладина считаться с вами, мы сделаем то же самое. – Он глубоко вдохнул и продолжил: – Я уже отправил голубя с донесением к султану, а до этого сказал его брату аль-Адилю, что, если выкуп не будет внесен в оговоренный срок, торговаться и ждать мы больше не будем. И выступим!

Герцог Бургундский стукнул по столешнице своими большими волосатыми кулаками.

– Во имя самого Неба, как мы можем выступить, оставив за спиной Акру, где находится такое количество воинов Саладина? – воскликнул он. – Такая орава пленных наверняка взбунтуется, а если мы оставим малочисленную охрану… Вы понимаете, господа, что будет, если они перебьют наш гарнизон? Ведь эти пленные – отменные воины.

Собравшиеся загалдели. Нет, нет, они не могут выступить, рискуя потерять Акру, за которую столько сражались!

– Господа! – поднял руку Ричард, призывая их к вниманию. – Я для того и созвал вас, чтобы решить эту проблему. Учтите, не обговаривать ее, а решить.

Никаких предложений не последовало. Настала тишина. Только Конрад повторил, что у них еще есть надежда, что Саладин расплатится. Пустые слова. Командиры понимали, что султан попросту приковал их к Акре, что его затяжки с выполнением условий – всего лишь умелый ход, чтобы удержать крестоносцев от похода.

Шампер, сидевший подле магистра де Сабле, со своего места следил за присутствующими. Эти прославленные главы крестоносцев, столь часто утверждавшие, что ни в чем не уступают Львиному Сердцу и что он просто выбранный ими на время похода глава, сейчас, когда он передал им инициативу, попросту растерялись. Они ждали, что он возьмет на себя ответственность за решение, которое напрашивалось само собой. Чтобы потом иметь смелость сказать: мы ничего не говорили, это все Ричард Плантагенет.

И Уильям решился.

– Позвольте мне выступить, государи!

Он начал с того, что напомнил, чем обошлась осада Акры крестоносцам: погибли сорок герцогов и графов, шесть архиепископов и патриархов, умерла королева Сибилла и ее наследные малолетние принцессы, пали в боях более полутысячи иных высокопоставленных вельмож, а потерям среди неблагородных людей и простых солдат и вовсе нет числа. И все это для того, чтобы потеснить Саладина, завоевать себе крепость на побережье, куда смогут прибывать новые силы воинства Христова. Они ведут войну с султаном, которого принято восхвалять за великодушие и благородство. Но как ведет войну сам Саладин? Принято часто упоминать, что он пощадил жителей Иерусалима, но не стоит забывать, что город сдавался ему на определенных условиях, вытребованных Балианом Ибелином, – при этих словах де Шампер поклонился в сторону защитника Святого Града.

Барон сидел нахмурившись, как и многие из присутствующих. Они уже понимали, какое решение им придется принять, в душе были согласны, но не осмеливались сказать об этом вслух. И тогда де Шампер, этот храмовник, много лет воевавший в Святой земле, напомнил им, как обычно поступает Саладин с пленными. За несколько дней до того, как прокаженный король Бодуэн разбил его при Монжизаре , Саладин совершил рейд в окрестностях Аскалона, захватил сотни пленников, а затем по его приказу им отрубили головы. Через год после победы под Хамой султан приказал обезглавить всех попавших в плен христиан, а их было немало… Уильям также заметил, что обычай убивать пленников не был чем-то необычным у сарацин, и в доказательство поведал собравшимся, как когда-то, захватив недостроенный замок у Брода Иакова, Саладин приказал убить семьсот пленников. Его мамлюки пускали пленным одному за другим литой болт в затылок, пока не перебили всех. И это лишь немногие примеры того, как поступал султан с беззащитными пленными. Так что ко времени битвы при Хаттине попавшие к нему в плен двести тридцать рыцарей Храма и Госпиталя уже знали, какая судьба им уготована. Конечно, сначала им предложили отказаться от веры в Христа и начать возвеличивать Мухаммада. Ни один из рыцарей на это не пошел. Тогда султан приказал своим мудрецам суфиям – отметьте, не воинам, а священникам! – обезглавить всех орденских братьев, причем суфии, не являвшиеся опытными убийцами, многих пленников просто порезали, не сумев убить сразу, и те умерли в мучениях, истекая кровью.

Де Шампер, не будучи придворным, даже не пытался смягчить прямоту своей речи. Он видел, как побледнел молодой граф Генрих Шампанский, племянник Ричарда, видел, как истово стал креститься епископ Бове, а огромный Леопольд Австрийский зажал рот ладонью, будто его вот-вот стошнит. И все же он продолжил говорить, выложив напоследок самую страшную новость: прошлой ночью по приказу султана было казнено больше тысячи христианских пленников, доставленных до обмена.

– Причем это убийство было осуществлено вопреки Корану, – с присущим ему спокойствием продолжал Уильям, словно говорил не о погибших собратьях по вере, а пересказывал обычную новость. – Но Саладин может сослаться на то, что мусульманское право позволяет казнить пленников, если это произошло в интересах всей общины мусульман.

– Перед кем сослаться? – взвился горячий Жак д’Авен. – Да Саладин этим поступком напрочь сорвал всякие переговоры с нами!

– Да, сорвал. – Ричард резко поднялся. – И теперь ясно, что султан то ли не собрал двести тысяч динаров, обговоренных при сдаче Акры, то ли попросту решил не пополнять нашу казну, а может, и вообще не собирался отдавать нам Истинный Крест, коего у него, возможно, и нет. Но в любом случае Саладин понимает, что передача сей реликвии воодушевит наше воинство в борьбе за Иерусалим. Нужно ли ему это? Поэтому он решил не выполнять сделку и велел казнить свезенных для обмена христиан.

– О, если бы вы не выставляли столь жестких требований! – подал голос Конрад Монферратский.

Ричард какое-то время пристально смотрел на маркиза. Его глаза остро сверкали, а когда он заговорил, в голосе звучал приглушенный рык:

– Ваша светлость, похоже, забыли, что именно вы ставили эти требования, когда взялись принять у неверных Акру.

Конрад опустился на место. Смотрел исподлобья, но, не желая чувствовать себя виноватым, с почти царственным величием обратился к собравшимся все с тем же вопросом: как им быть в сложившейся ситуации, когда ясно, что султан не выполнит взятых на себя условий? Де Шампер, едва сдерживая раздражение, заметил:

– Король Ричард уже не единожды вопрошал нас об этом, маркиз. И я вижу теперь – да помилует меня Всевышний! – только один выход: нам надо выступать в поход. Но перед выступлением следует избавиться от отягощающих нас пленников акрского гарнизона. Сыграть по правилам Салах ад-Дина.

И он выразительно провел ребром ладони по горлу.

Уильям заметил, как Ричард слегка кивнул. Английский король был благодарен, что хоть кто-то взял на себя смелость произнести вслух то, что им предстояло сделать.

Настала такая тишина, что стало слышно, как где-то на улицах Акры кричит водонос. Потом герцог Бургундский, решительно стукнув кулаком по столу, заявил:

– Согласен! На войне как на войне. И разве мы не затем прибыли, чтобы резать этих язычников сарацин?

Его большой кулак остался лежать на гладкой поверхности столешницы, и король Гвидо тоже положил кулак на стол, будто подтверждая свое согласие. После минутного раздумья к ним решился примкнуть и Балиан Ибелин. Так же поступил и Жак д’Авен, уже не первый год воевавший в Святой земле. Ричард, присоединившись к ним, медленно переводил взгляд с одного командира на другого. Его твердые, как кремень, серые глаза были жесткими и решительными, и те, кто еще не понял, что их единственный выход – казнить пленников, дабы осво бодиться от них, и выступить в поход, – невольно ежились под его взглядом.

Многие еще колебались, но открыто воспротивился лишь епископ Бове. С холодным выражением на узком лице он медленно поднялся, привлекая внимание присутствующих.

– Родственник короля Ричарда тут живописал нам резню, какую устроил этот нехристь Саладин по отношению к пленникам. Но мы – не он! Святая Церковь против подобного смертоубийства! И мы, как рыцари Христа, не можем так поступать. Осмелюсь напомнить один из постулатов рыцарства: никогда не нападать на безоружных соперников.

Леопольд Австрийский, недолюбливавший Ричарда, решил поддержать Бове и стал уверять, что убийство христианами такого количества пленных иноверцев запятнает рыцарскую честь крестоносцев. Герцог поднялся во весь свой рост и упомянул о милосердии и смирении, о том, что они обесславят себя на весь мир, поступив столь безжалостно по отношению к пленникам.

– Я вижу, что у герцога Австрийского есть свой план, как поступить с пленниками, – заметил Ричард. – Итак, мы слушаем, ваша светлость.

Леопольд стал багроветь, взгляд его эмалево-голубых глаз заметался.

– Вы готовы остаться в Акре, охранять и содержать за свой счет сарацинских невольников? – попытался подсказать герцогу Бове.

– Черта с два! – огрызнулся Леопольд. – Я прибыл сюда сражаться во имя Христа, и вы не заставите меня нянчиться с нехристями. Да и денег у меня столько нет, чтобы их кормить и платить охране. Поэтому я предлагаю поступить великодушно – отпустить язычников на все четыре стороны.

Он бросил взгляд на Конрада, ожидая от него поддержки, но тот отвел глаза. Даже епископ Бове вынужден был объяснить Леопольду, что сарацины пойдут не на четыре стороны, а только в одну: в сторону ставки Саладина, чтобы там снова взяться за оружие и снова убивать христиан.

После этого герцог Австрийский со вздохом вынужден был признать, что не ведает, как еще они могут поступить, и после некоторого колебания тоже положил руку на стол, присоединив свой голос к сторонникам казни акрского гарнизона.

– И чем скорее, тем лучше, – добавил он. – За всеми этими спорами мы никогда не доберемся до Иерусалима.

Тут вмешался отмалчивавшийся до сих пор молодой граф Генрих Шампанский. Он сказал, что раз у мусульман принято продавать своих невольников в рабство, то и они могли бы продать пленных сарацин в неволю.

– И где вы видели у нас рынки рабов? – резко заметил магистр Госпиталя Гарнье. – Или вы забыли, что наша Церковь выступает против рабства? В христианских странах на рабство смотрят как на гнусность и зло. Если мы начнем торговать пленниками, то уподобимся неверным с их лжепророком.

Генрих еще какой-то миг колебался. Он был против резни. Но раз выхода нет… Вздохнув, он тоже присовокупил свой голос к тем, кто признал, что пленников придется казнить.

Оставался только Конрад Монферратский.

– Мне противно то, на что вы решаетесь. Когда я договаривался о сдаче Акры, то не имел в виду, что мы устроим массовую казнь сдавшихся на нашу милость воинов.

– Не на нашу, маркиз, – заметил магистр де Сабле. – На милость своего султана, который обещал их выкупить. Но ныне, похоже, Саладин решил, что христианская милость надежнее его обещаний. И тем принудил нас поступить так, как нам остается, – избавиться от пленников.

– И все же я не желаю в этом участвовать! – не уступал Конрад. – Я просто умываю руки.

И он поднялся, чтобы уйти. Но голос Ричарда его задержал:

– Маркиз, вы сейчас ведете себя, как Понтий Пилат, снимая с себя всякую ответственность.

– Не смейте сравнивать меня с ним! – резко оглянулся Конрад.

Потом взгляд его скользнул по лицам собравшихся. Его глаза сочились ненавистью. Но он, как и иные, отказался взять на себя охрану и содержание пленных.

Просто ушел.

– Не слишком активная позиция, – заметил Бове. – Что ж, исходя из сложившейся ситуации, я вынужден буду присовокупить свой голос к большинству.

При этом всем своим видом он выражал неудовольствие и только кивнул, когда Балиан Ибелин со вздохом сказал, что у них еще есть надежда на то, что Саладин исполнит хотя бы часть обговоренных условий – передаст крестоносцам Животворящий Крест. Даже если не вернет пленных христиан…

До этого оставалось ждать всего один день. А пока следовало готовиться к казни. Ибо в честность Саладина присутствующие уже мало верили.