Ассасин

Вилар Симона

Глава 3

 

Мартин знал Эйрика сызмальства. Этот здоровенный рыжий норвежец, потомок викингов, беспечный, как подросток, и в свои сорок лет, был к тому же язычником, посмеивающимся над верованиями христиан. Зато он свято чтил старые легенды предков далекой родины и, возможно, поэтому смотрел на мир с неким присущим северянам бесстрашием и легкостью, отмахиваясь от многих условностей.

– Клянусь молотом Тора громовержца! – воскликнул он, выслушав причины, по которым Мартин отказался сразу же покинуть с ним Сен-Жан-д’Акр, намекнув, что их просто примут за дезертиров и будут преследовать. – Чего нам бояться этих парней с крестами, малыш, когда мы выкручивались и не из таких передряг?

«Малышом» Эйрик называл приятеля всегда – с тех самых пор, как по приказу главы еврейской общины Ашера бен Соломона привел к нему маленького белокурого сироту, из которого потом по воле Ашера сделали лазутчика и превосходного воина, не раз спасавшего гонимых евреев от погромов и преследований.

Мартин откинул упавшие на глаза пряди и вздохнул. Хорошо быть таким, как Эйрик, – ни в чем не сомневающимся, не знающим угрызений совести, идущим по жизни широким шагом, не замечая тех, через кого перешагнул по пути, – поверженных противников, оставленных женщин, разбросанных по всему миру собственных детей, прежних друзей… Хотя друзьями Эйрик старался себя не обременять. Благодаря его общительности и добродушию люди сразу испытывали к рыжему норвежцу расположение, доверяли ему, делились с ним, восхищались его немалой силой и умением остроумно пошутить, рассмешить. Вот и среди людей короля Гвидо верзилу Эйрика сразу же приняли с радушием, и никто не спорил, когда их новый главнокомандующий Мартин Фиц-Годфри взял того к себе в знаменосцы.

И все же Эйрику не нравилось, что они остаются.

– Зачем тебе это, ради самой злосчастной из норн, плетущих наши судьбы? Захотелось пощеголять во главе отряда с собственным гербом на знамени? Эка невидаль – ветка оливы! Напомню, что все это не твое, малыш, ты это присвоил незаконно, и если вдруг кто-нибудь разведает…

– Таковых нет. Вся родня настоящего Мартина Фиц-Годфри давно в земле, да и из Аскалона после «милостей» Саладина к сдавшимся здесь, в Леванте, не осталось никого, кто бы мог узнать бастарда какого-то давно почившего рыцаря.

Они разговаривали с Эйриком в таверне богатого генуэзского подворья в Акре, куда зашли под вечер после того, как Мартин управился с кучей дел, какие надлежало выполнить командиру перед началом похода. Крестоносцы выступали уже завтра на рассвете, и Эйрик все не мог уразуметь, зачем его приятель ввязался в это дело. Но Мартин и не спешил открывать перед приятелем-язычником душу: не пояснять же, что он несет ответственность за тех, кого обучал все это время, и что он не может так просто предать возвысивших его Лузиньянов. Да и вообще, момент, когда он мог беспрепятственно уехать, уже миновал, что бы ни думал по этому поводу беспечный Эйрик.

– Я уже принял решение, рыжий, и довольно об этом. Но тебе необязательно ввязываться со мной в эту авантюру. Что, остаешься? Вот и славно. А теперь повтори мне свой рассказ, как вы доставили госпожу Сарру и ее семейство в Антиохию.

Эйрик пожал огромными плечами и, отхлебнув из кубка, снова поведал о том, как они выехали из Акры на галере венецианцев, как в тот же день добрались до Тира, но там им пришлось на некоторое время задержаться из-за всяких проволочек местных властей, жадных до взяток. К тому же море стало штормить, отчего осторожный Сабир решил не рисковать судьбой вверенных ему людей. Зато когда были улажены все дела и установилась подходящая погода, они поплыли прямиком в Антиохию. Там Сарру бат Соломон давно ожидал сын ее брата, молодой Иосиф бен Ашер. Юноша радушно встретил тетку, устроил ее с детьми в безопасном месте, где они и передохнули, пока Иосиф завершил в Антиохии какието торговые дела. Госпожа Сарра была просто счастлива, что избежала опасности и теперь поплывет к родне в Никею, а вот Эйрик, едва убедившись, что родичам их нанимателя Ашера ничего не угрожает, тут же сообщил Иосифу, что вернется за Мартином. Ох, как же он переживал за малыша! Это Сабир, их приятель и третий из наемников Ашера, настаивал, чтобы Эйрик сопровождал и охранял с ним Сарру до самой Никеи в византийских владениях. А вот Иосиф, с которым Мартин был дружен с детства, понял тревогу Эйрика и не стал его задерживать. Молодой еврей ведь тоже волновался за Мартина, особенно после того, как они с Сабиром поведали, как парня едва не схватили люди жестокосердного маршала де Шампера. Вот Иосиф и отпустил Эйрика в Акру, справедливо полагая, что для безопасности в пути им хватит и Сабира – ловкого и опытного воина-сарацина. При этом рыжий с некоторой долей ехидства заметил Мартину: уж Сабир не упустит возможности в Никее доказать Ашеру, что именно он сделал для родни их нанимателя, умалив тем их с Мартином заслуги.

Мартин только усмехнулся – стычки Эйрика и Сабира были для него не внове. Простодушного норвежца раздражала скрытность Сабира, а может, он в глубине души понимал, насколько Сабир, умный и изворотливый, превосходит его самого – простодушного рыжего великана. Но Мартин не стал упрекать Эйрика в злословии, особенно когда слушал, как непросто тому было на пути в Акру: и разбойники на него по дороге напали, и патрулирующие отряды во владениях Антиохии задержали, якобы для проверки, а на деле для того, чтобы вытрясти из него плату за проезд без подорожной грамоты. Подобное случилось и позже, когда его на подступах к Тиру задержали разъезды храмовников, которые были недоверчивы до ужаса, ворчал Эйрик. Эти не так уж платы добивались, сколько дотошно выясняли, кто он и откуда. Вот и пришлось рыжему орать на все побережье и клясться их Христом, что он просто едет на священную войну, чтобы убить как можно больше сарацин. И доказал-таки, что подобные ему воины нужны в славном воинстве крестоносцев.

А потом он приехал в Акру, кинулся к дому Гвидо де Лузиньяна и узнал, что малыш Мартин стал у крестоносцев значительной особой, да еще и собирается ехать воевать с ними против Саладина.

– Умом от всего этого можно тронуться, клянусь молотом Тора! – нервно подергивая за одну из своих височных косичек, проворчал Эйрик. – Я-то, почитай, спасать тебя спешил, а ты… Зачем тебе возиться с крестоносцами, когда тебя ждет не дождется твоя красотка Руфь?

При этом имени сердце Мартина невольно дрогнуло. Руфь! Нежная еврейская красавица, со смуглым личиком в форме сердечка и кудрявыми, как виноградные листья, иссиня-черными волосами. Он так тосковал по ней! Но главное, что там, где жила она, находились и близкие Мартину люди – старина Ашер, его добрая и приветливая жена Хава, их дети, с которыми он был дружен. Дом, в котором он мечтал осесть после всех треволнений своей бурной жизни. Покой… Но хотел ли он ныне покоя, когда его захлестнула и увлекла волна крестового похода?

Эйрик же по-своему истолковал его молчание и хитро подмигнул:

– А может, ты позабыл о своей невесте после того, как тебя приласкала кузина короля Ричарда?

Он говорил о Джоанне, приходившейся дальней родственницей Ричарду Английскому. Но Мартин только поморщился при упоминании о ней.

– Дело в другом, приятель. Ты сам говорил, что достопочтенный Ашер бен Соломон, как сообщил Иосиф, ныне отбыл в Фессалоники. А без его слова я не смогу жениться на Руфи. Значит, пока мне спешить некуда. Я люблю юную еврейку, хочу на ней жениться, она это знает… О, она соблазнительна, как райский плод, она сама тянется ко мне, и, признаться, мне будет спокойнее, когда я смогу обнять ее, уже имея на это разрешение от ее отца. Поэтому моя задержка тут особой роли в нашей с Руфью судьбе не сыграет. Ну а пока… Нет, дружище, пока я не могу уехать. Это будет слишком не вовремя.

И Мартин снова стал объяснять, какие подозрения вызовет внезапное исчезновение командующего отрядами короля Гвидо, его могут искать, снарядят погоню…

– Ладно, – махнул рукой Эйрик. – Если ты остаешься, то так тому и быть. Однако и я останусь с тобой. Знаешь, малыш, ты порой выглядишь будто замороженный, но голова у тебя горячая, и мысли в ней роятся неспокойные. Поэтому я хотел бы быть рядом, чтобы присмотреть за тобой, а то и усмирить, когда надо будет образумить тебя, даже против твоей воли, если зайдешь слишком далеко.

Мартин засмеялся. Вот какая заботливая у него нянька! А ведь обычно именно Мартин слыл куда более рассудочным и серьезным, а Эйрика всегда тянуло на самые безумные предприятия и опасные затеи.

Зная Эйрика, Мартин не удивился, что его рыжий оруженосец быстро проникся идеей похода. Правда, тот зевал, когда перед выступлением воинства была совершена торжественная месса и все крестоносцы молились, опустившись на колени перед крестообразными рукоятями своих мечей, но едва зазвучали трубы и воины стали садиться на коней, рыжий сразу воодушевился. К тому же Эйрика поразило, как вдохновляет воинов Христа появление прославленного Ричарда Львиное Сердце.

– Клянусь своей рыжей шевелюрой, эти парни с крестами просто боготворят Плантагенета! – восклицал Эйрик, проезжая мимо группы блестящих всадников, наблюдавших, как длинная колонна армии покидала Акру.

Ричард сидел на своем белом скакуне Файвеле, увенчанный короной шлем оставлял открытым его мужественное лицо, и было видно, что Львиное Сердце улыбается. Он то и дело приближался к кому-то из проходивших мимо крестоносцев – как рыцарей, так и простых воинов, – хлопал кого-то по плечу, с кем-то обменивался шуткой, еще кому-то помогал успокоить встревоженного коня. Серебристая броня короля мерцала в лучах восходящего солнца, и он весь казался сверкающим. Люди, еще пару дней назад такие мрачные и угрюмые после резни пленников – многие в эти дни молились и каялись, другие пили, иные по-прежнему со злым упорством отмечали, что иного выхода у них не было, – сейчас начали улыбаться и верить в победу при одном виде своего знаменитого короля-победителя.

Многие громко пели:

Идем с мольбой мы за тобой. Наш крест и меч едины! Веди с собой нас в бой, герой, В пределы Палестины!

Сидевший подле Ричарда епископ де Бове, облаченный в доспехи, сурово заметил, что, отправляясь на священную войну, крестоносцы должны петь псалмы, а не залихватские песни. Но Ричард только засмеялся.

– Пусть поют, если это тешит их душу!

Он всегда хорошо чувствовал настроение своих солдат.

Гарцевавший подле Мартина Эйрик тоже был воодушевлен.

– Красиво выступаем, клянусь памятью предков!

Мартин молчал. Это только начало. Война куда страшнее того, что так любят в ней рыцари, – рыцарского великолепия, желания совершать подвиги, проявляя отвагу. Но пока войско выступало во всем блеске: развевались знамена, вышагивали, поднимая пыль, тысячи и тысячи ног, гарцевали конники, сверкали на солнце доспехи рыцарей, звучала громкая музыка, бой барабанов и переливы флейт. О, мусульмане должны понять, какая сила на них движется! Пусть же поспешат доложить об этом своим командирам, а тех и Аллах не спасет!

Крестоносцы двинулись вдоль береговой линии, по дороге, проложенной еще римлянами. Вскоре армия миновала речку Вилу. Солнце поднималось, становилось все жарче, легкий бриз с моря почти не приносил облегчения, но все же, не будь рядом водной стихии, воины могли бы просто утонуть в собственном поту. Несмотря на то, что крестоносцы переняли у сарацин обычай носить поверх шлемов льняные куфии , на их запыленные лица струйками стекал пот, заливал глаза. И все-таки даже речи не могло быть о том, чтобы обнажить голову. Все понимали – враг может появиться в любой момент, многие уже заметили на возвышенностях слева от колонны то и дело появлявшихся всадников, пристально следивших за длинной стальной змеей армии. Пока мусульмане не спешили приблизиться, и лишь издали проносились по склонам кони, мелькали бедуинские куфии, харранские чалмы, туркменские тельники. Но через какое-то время всадники стали тревожить арьергард крестоносцев осиным роем стрел, и люди заволновались, кто-то вскрикнул, где-то встала на дыбы и заржала раненая лошадь.

И тут Мартин с Эйриком смогли убедиться, насколько точными были приказы Ричарда, как беспрекословно они выполнялись.

Колонна крестоносцев была выстроена так, что рыцарская конница – гордость и основная сила франкских рыцарей – двигалась в окружении пехоты и лучников. И как только начался обстрел, пехотинцы загородили конников и обозы своими огромными щитами, а лучники, укрывшись за ними, стали посылать ответные стрелы. Тетивы звякали повсюду, рой стрел уносился в сторону сарацин, а те все кружили, явно рассчитывая, что конные рыцари ответят на их атаку и выедут с копьями наперевес, как бывало в прежних кампаниях. Но ничуть не бывало! Конники не нарушали строй, а выпустившие свой заряд лучники отступили, дав сделать очередной выстрел тем, кто уже ожидал со стрелой на тетиве. Ожидали своей очереди и арбалетчики. Но их болты стоили дорого, и было решено, что арбалетчики проявят себя только в самом крайнем случае. Впрочем, это пока не понадобилось. Не в силах разорвать колонну, легковооруженные сарацинские конники, обстреливаемые без передышки, предпочли отступить. Над войском крестоносцев прогремело гордое «Ура!».

Да, кампания была продумана основательно. Крестоносцы показали себя во всем блеске: неразберихи, присущей войску, набранному из крестьян и домашних слуг, тут не было, командиры исправно выполняли приказ не размыкать строй и продолжать продвижение. И это несмотря на то, что многие почувствовали на себе меткость сарацинских лучников. Но добротные доспехи уберегли их от ран, и солдаты продолжали идти, утыканные стрелами, точно дикобразы. При этом они пели:

Когда труба зовет в поход, Не время для утех.

Иерусалим нас всех зовет!

Наденем же доспех.

Мартин ехал в колонне на саврасом. Он был облачен в прочный кольчатый доспех и шлем-топхельм, закрывающий голову до плеч и покрытый бело-зеленой куфией, которая защищала от перегрева; его длинная котта поверх доспеха была светлой, а на груди красовался герб Фиц-Годфри – оливковая ветвь, а также герб Иерусалимского королевства – большой червленый крест, окруженный четырьмя малыми крестами. Королю Гвидо в этом походе было позволено идти под знаком Иерусалимского королевства.

Гордый, что его титул в походе все же признали, Лузиньян ехал, окруженный своими щитоносцами и сержантами; над ним трепетал шелк развернутых знамен. Но поручено ему было не самое опасное место в колонне – со своими отрядами он должен был охранять двигавшийся ближе к берегу моря обоз с кухней, пожитками и палатками для стана. По приказу Ричарда под командованием Гвидо де Лузиньяна находились его земляки, рыцари из Пуату, пехотинцы и лучники, а также сирийские бароны Иерусалимского королевства: облаченный в новенькие доспехи юный мечтатель Онфруа де Торон, принц Юг Антиохийский, граф Реджинальд Сидонский и прославленный Балиан Ибелин. Последний был не очень доволен тем, что оказался под командованием Гвидо, и держался от него в стороне. Такое неприязненное отношение знаменитого защитника Святого Града смущало Гвидо и держало его в напряжении. Ему казалось, что он даже через свой покрытый голубой куфией шлем чувствует на себе недовольный взор Ибелина, вынужденного подчиняться ему.

– Как думаешь, будет он покорен? – обратился Лузиньян к ехавшему рядом с ним Мартину. – Согласится ли вновь видеть во мне иерусалимского повелителя?

Мартин только пожал плечами. Это не его забота. Его куда больше интересовало, как проходит сам поход, восхищала выдержка и дисциплина крестоносцев. Даже хотелось верить, что все споры и интриги между главами армии не скажутся на ходе военных действий.

Армия двигалась вдоль побережья, растянувшись вереницей на несколько миль. Справа было море, слева – горы, где укрывшиеся мусульмане наблюдали за ее передвижением. В авангарде воинства двигались отряды тамплиеров в их белых плащах. Для Мартина немалое значение имело то, что его недруг де Шампер все время оставался среди своих рыцарей, охраняя Босеан – черно-белое знамя ордена Храма, – а это значило, что он без особой нужды не будет покидать свое место во главе колонны, так как магистр де Сабле, опытный флотоводец, находился не в войске, а на одном из кораблей идущей параллельно берегу флотилии. Это мерное движение судов подле марширующего войска было задумано Ричардом: флот должен был постоянно сопровождать сухопутные силы, держась у берега и тем самым прикрывая правый фланг колонны с моря на случай, если появятся суда Саладина.

Сразу за тамплиерами ехал и сам Ричард со своими вассалами из Англии, Нормандии, Аквитании, Анжу и Бретани – огромное войско, всецело преданное своему королю-паладину. Из этой массы Львиное Сердце выбрал небольшую проверенную группу воинов, и легкий летучий отряд короля оказывал помощь там, где это было нужно. Воины то и дело оставляли голову колонны и проносились вдоль всего строя, выявляя, где возникли те или иные проблемы.

В центре колонны крестоносцев двигались отряды короля Гвидо и его сирийских баронов. За ними следовали французы и бургундцы, возглавляемые Медведем Гуго и молодым Генрихом Шампанским. С ними был и любимец войск – веселый пьяница Жак д’Авен; правда, в походе он напрочь забыл о своем пристрастии к вину, и его колонна была одной из самых образцовых. В арьергарде же, защищая войско с тыла, двигались облаченные в черные накидки с белыми крестами силы ордена госпитальеров во главе с магистром Гарнье де Неблусом. С ними были и туркополы – мусульманские воины, оставшиеся служить христианам, а также лазариты, – и Мартину было спокойнее от мысли, что они находились далеко от него и он мог не опасаться быть узнанным кем-то из них.

В полдень был дан приказ разбить стан. Войско остановилось, обозные латники и оруженосцы стали растягивать на шестах тенты, под которыми рыцари и солдаты могли укрыться от палящих лучей и перекусить. Только пехота, устроившись за поставленными вертикально щитами, продолжала следить за отдаленными возвышенностями, опасаясь возможного нападения сарацин.

Король Гвидо, едва его нагретые доспехи облили морской водой и в тень под навесом принесли блюдо со свежими фруктами, неожиданно стал выражать неудовольствие оттого, что Ричард велел сделать привал, когда они прошли так мало.

Мартин взглянул на этого красавца с мокрыми обвисшими локонами с легким раздражением.

– Ваше Величество не должны говорить так. Ричард хорошо запомнил урок битвы при Хаттине. – Мартин намеренно не назвал Хаттинскую битву поражением, дабы не унижать Гвидо. – Ричард прекрасно понимает, что его армия будет страдать от палящего августовского зноя, поэтому, щадя своих воинов, повелел двигаться только в утренние часы, до наступления жары. Флот будет поставлять нам все необходимое на лодках, а темп, устраивает вас это или нет, будет задавать пехота. Так что поход предстоит долгий и мерный. К тому же, несмотря на свою легендарную отвагу, Ричард Львиное Сердце – осторожный полководец. Он во что бы то ни стало хочет сохранить армию, не доводя ее до истощения долгими маршами под солнцем.

Это как раз было то, чего не придерживался в свое время Гвидо, когда четыре года назад гнал армию в пустыню Хаттина на смерть по жаре и в полном безводье. И Гвидо смутился, опустил голову.

– Я вздремну немного, – произнес он и, закинув руки за голову, растянулся на попоне под тентом.

Мартин расположился в стороне, глядя на покачивающиеся неподалеку большие суда крестоносцев. На время стоянки на кораблях опустили паруса, и их корпуса слегка покачивались на синей глади моря. Ветер… Ветер был горяч, как густая нуга… Мерное покачивание кораблей навевало сон…

То, что он тоже задремал, Мартин понял, когда вокруг поднялась суматоха. Резко вскочив, он увидел всклокоченного со сна Эйрика, подбежавшего к нему.

– Нападение в конце колонны!

Там действительно что-то происходило, клубилась пыль, слышались выкрики и звуки труб, раздавался пронзительный сарацинский визг, громкое ржание лошадей. Расстояние не позволяло рассмотреть, в чем дело, но приказа поспешить в конец колонны на помощь не поступило, хотя Мартин и Эйрик из-за щитов видели, как мимо войска стремительно пронесся со своей группой рыцарей король Ричард.

Позже им все поведали. Оказалось, что большой отряд сарацин напал на рыцарей Госпиталя в арьергарде. Причем мусульмане не столько стремились схватиться с самими госпитальерами, сколько разили стрелами пасшихся в стороне от воинского стана коней. Госпитальеры остались в строю, закрывшись щитами и отстреливаясь, однако бургундец Медведь не мог видеть, как гибнут прекрасные, ни в чем не повинные животные, и велел своим воинам наскочить на сарацин. И тут же возникшие будто ниоткуда мамелюки Саладина напали на них. В результате они едва не пробили строй колонны, но вовремя подоспевший Ричард сумел отбить атаку и удержать бургундцев, рвущихся преследовать сарацин. А еще донесли, что в схватке королю очень помог некий рыцарь, который, когда Ричард приказал тому открыть лицо, оказался врагом английского короля Робером де Бретейлем.

– И как Его Величество отнесся к тому, что встретил своего врага-француза? – спросил Гвидо.

Оказалось, что восхищенный мужеством де Бретейля, который отчаянно сражался с набежчиками, Ричард просто обнял его и попросил забыть старые обиды. Даже взял его в свой летучий отряд рыцарей, ибо столь искусные воины нужны английскому Льву.

Когда солнце стало садиться и жара немного спала, колонна христианского войска продолжила свой путь вдоль моря. По рядам передавали горькую весть о том, что сарацины убили более сотни прекрасных лошадей. Король Гвидо, знавший обычаи сарацин, был озадачен; он не понимал, отчего мусульмане, сами любители этих благородных животных, вдруг стали убивать их, причем в таком количестве.

– Если Ваше Величество позволит, у меня есть кое-какие соображения на сей счет, – сказал Мартин, закупоривая небольшую флягу с водой, из которой только что отпил, – несмотря на вечернюю пору, жара не переставала донимать, в горле першило от песка, говорить было трудно. – Сарацины понимают, что без своих скакунов рыцари не представляют в бою такую опасность, как тяжеловооруженный конник. Когда наши доблестные воины выстраиваются в полный боевой порядок и колено к колену несутся лавиной, никто и ничто не в силах противостоять их атаке. Без своих же скакунов рыцари превращаются в обычных пехотинцев. К тому же в пустыне и на жаре непросто сражаться в пешем строю в рыцарских доспехах и с тяжелым боевым вооружением. Так что, приказав убивать наших коней, Саладин тем самым подготавливает себе победу.

– Какое простое и верное объяснение! – отметил Гвидо. Он ласково потрепал своего рыжего скакуна по вспотевшей гриве. – Я бы был огорчен, лишившись моего красавца. Но, знаете ли, мессир Фиц-Годфри, вам бы следовало сообщить о своих рассуждениях королю. Решено! Я возьму вас нынче с собой на совет в палатку Ричарда Английского!

«И там я обязательно столкнусь с маршалом тамплиеров!» – опешив, подумал Мартин.

Он немного помолчал, чтобы Гвидо подумал, что его аскалонец просто онемел от перспективы предстать перед самим главой похода, но потом осторожно заметил: Ричард Львиное Сердце скорее прислушается к этим доводам, если ему сообщит их сам Гвидо Иерусалимский, а не кто-то из свиты.

Лузиньян не стал спорить. А поздно вечером, вернувшись с совета, поведал, что после его высказывания насчет убийства лошадей король Ричард похвалил его за смекалку. Отныне животных будут пасти только под присмотром стрелков, да и в колонне их будут оберегать, прикрывая щитами. Плантагенет даже заявил, что нет худа без добра: учитывая нехватку свежего мяса, крестоносцы наконец получили большое количество конины. Правда, по такой жаркой погоде мясо быстро портится. Но оказалось, что конину успели съесть еще до того, как появился душок, а сами крестоносцы были довольны обильной кормежкой. Но, опять-таки, среди пыли и жары это привело к тому, что у многих случилось расстройство. То и дело какой-нибудь воин или рыцарь выбегал из строя, на ходу распуская завязки штанов, но едва они удалялись от стальной колонны войска, как их начинали разить стрелами. Ричард отправлял своих быстрых рыцарей, чтобы те загнали обмаравшихся крестоносцев обратно в строй. А иногда доходило до смешного: приходилось охранять тех, кто справлял нужду в какой-нибудь ложбинке или среди песчаных дюн.

Однако смешного для крестоносцев в этом было немного. Смерть настигала их везде, обстрелы держали войско в постоянном напряжении, особенно учитывая, что никто не ведал, где и когда вновь появятся конные сирийские лучники. Мусульмане с возвышенности наблюдали за продвижением колонны христианского войска вдоль береговой линии, их атаки следовали одна за другой, а с наступлением темноты даже участились. Многие крестоносцы были убиты, несмотря на ответные выстрелы лучников, раненых едва успевали отправлять в лодках на корабли. Однако те из воинов-христиан, какие были ранены легко, предпочитали оставаться в строю, как бы туго им ни приходилось. И по-прежнему двигались единой сплоченной массой, не поддаваясь на уловки людей султана разбить их колонну или быть увлеченными в атаку. Приказ Ричарда о единстве войска оставался незыблемым, и каждое из трех подразделений войска – авангард, центр и арьергард – по-прежнему представляли собой единое целое, но при этом могли самостоятельно действовать, подчиняясь своему командиру, если того требовали обстоятельства.

– Ну что, ты еще не пожалел, что отправился с крестоносцами на отвоевание пустой гробницы в Иерусалиме? – как-то спросил Мартина подъехавший к нему на марше Эйрик.

Мартин смолчал и оглянулся. Колонна крестоносцев медленно брела в полном облачении вдоль береговой линии. Солнце палило нещадно, доспехи раскалялись на воинах, а под ними еще были стегачи, подбитые льняной прядью, – иначе они не смогли бы противостоять стрелам сарацин, которые то и дело сыпались на колонну крестоносцев. Да, доспехи спасали им жизнь, но и делали ее в этом удушающем климате нестерпимой. Даже бриз с моря не приносил облегчения закованным в сталь людям. Обвисшие знамена, унылые лица, неспешный шаг пехотинцев, к которому приноравливались конники на понурых в этой духоте потных лошадях. Тяжелый путь. И все же никто не жалел, что участвует в этом марше. Крестоносцы даже порой начинали петь, убыстряя шаг.

Мартин вспомнил вчерашний вечер, когда после изнурительного дня рыцари разбили стан у моря, пройдя совсем немного, ибо Ричард, как и ранее, не хотел доводить людей до изнеможения. И вот, когда были расставлены палатки, но обессиленные люди еще не отправились на покой, священники провели вечернюю мессу. Они обходили отряды, а герольд возглашал на весь лагерь: «Господи, помоги Гробу Твоему!» Трижды взывал он к Богу, и все войско повторяло эти слова, возведя к небу глаза и руки. А после молитвы утомленные крестоносцы даже повеселели, будто вновь обрели надежду, и не было слышно никаких жалоб.

Мартина это упорство воинов-христиан поражало… но и восхищало. Когда перед сном многие хором запели псалмы, у него даже ком подступил к горлу. Откуда в них столько веры? Неужели эта вера в распятого сына плотника дает им силы? Восторгаться ли этими упорными людьми или иронизировать по поводу их убежденности в том, что у них есть дело, ради которого не жалко и жизни? «Спасение души» – так говорят священники. Но Мартин думал, что это всего лишь приманка для доверчивых. Однако же эта приманка превращала измученных людей в образцовое, дисциплинированное, непобедимое воинство.

И снова изнурительный марш, обстрелы, кровь, гибель, тепловые удары. Что касается короля, то он, как и ранее, в минуты опасности проносился со своим отрядом вдоль строя, успевал везде дать отпор, сохраняя войсковую колонну в движении, несмотря ни на что. Ричард поспевал везде, и люди с гордостью говорили, что английский Лев встает первым и ложится спать последним. Мартин даже гадал, спит ли он вообще? Но не восхищаться королемпаладином он не мог.

Наконец через четыре опасных, утомительных, непривычно жарких для франков дня их медлительное, но не утратившее боеспособности войско дошло до Хайфы, вернее, до руин, оставшихся от нее после приказа Саладина разрушить поселение. Здесь король Ричард дал войску отдохнуть двое суток.

Когда стемнело, Мартин расположился со своими людьми под навесом и стал смотреть на отдаленный хребет выступающей во мраке горы Кармель – он простирался на много миль вдоль побережья, а потом исчезал среди сожженных солнцем равнин. Там, на возвышенностях, где имелось немало источников, сейчас находились войска Саладина. Люди султана, более привычные к местному климату, легче переносили жару, у них на горé есть свежая вода, они могут пополнить провиант охотой. Тем не менее они пока не могли задержать или принудить упрямых крестоносцев к удобной для сарацин тактике боя.

В какой-то момент Мартин оставил своих людей, чтобы ополоснуться в море. Ночь была темная, безлунная, только огромные звезды сияли на небосклоне, отражаясь в тихо плескавшейся воде. Невдалеке от берега покачивались суда флота крестоносцев, и Мартин видел, как к берегу и обратно снуют лодки с продовольствием, лекарственными снадобьями, ранеными людьми, которых нужно перевезти на корабли.

Немного поплавав, Мартин вернулся в одну из небольших бухточек, образованных в размытом морем известняковом берегу. Он уже успел одеться, когда кто-то остановился в соседней бухте и позвал одного из лодочников:

– Эй, брат мой во Христе! Отвези меня вон на ту галеру.

Голос был властный и… знакомый. У Мартина по спине поползли мурашки. Уильям де Шампер! Его враг совсем рядом! У маршала в руках был пылающий факел, и Мартин едва успел накинуть капюшон кольчужного оплечья и отойти в тень, когда тот его окликнул:

– Мессир рыцарь! Судя по гербу на вашем облачении, вы из свиты Гвидо Иерусалимского? Как себя чувствует Его Величество? Я давно не навещал его.

Мартин ответил сухим, чуть сдавленным голосом:

– Вашими молитвами, господин рыцарь.

– Передайте ему мое почтение. Вы знаете меня?

Мартин только кивнул и поспешно отступил от света факела.

Де Шампер сел в лодку и отчалил, а Мартин смотрел ему вслед, не в силах унять дрожь. Проклятье, он боялся этого человека! Подумать только, чуть не столкнулся с ним нос к носу! Выходит, зря Мартин надеялся, что среди такого многотысячного войска маловероятно встретиться со своим врагом. Может, Эйрик прав и им лучше поскорее покинуть ряды крестоносцев? Но как? В данный момент это было невозможно.

Джоанна де Ринель стояла у борта галеры и наблюдала за медленно приближающейся лодкой.

– Милая, кажется, это ваш брат на том суденышке? – елейным голосом произнесла подле нее царевна Синклитикия, или Дева Кипра, как ее все называли, не в силах совладать с ее трудным для латинян именем.

– Вы очень хорошо видите в темноте, царевна, – сухо ответила Джоанна.

– О, вашего брата трудно не заметить. Такой привлекательный мужчина! Ах, сладчайший Иисус, если бы вы только представили нас друг другу…

– Он тамплиер – воин рыцарско-монашеского ордена! И довольно об этом! – оборвала ее щебетание англичанка.

Достаточно уже того, что она, оказавшись на корабле, вынуждена постоянно общаться с этой киприотской вертихвосткой. Увы, они плыли вместе, таков был приказ короля Ричарда.

Началось все после того памятного турнира у стен Акры, когда супруг Джоанны, Обри де Ринель, отличился в поединках с копьями. Тогда Ричард был к нему особо милостив, а позже вызвал к себе Джоанну.

– Милая кузина, – сказал король, галантно поцеловав ручку леди. – Ваш муж – отменный воин, столько наших рыцарей им восхищаются, а вы ведете себя с ним так неприветливо, что это уже породило слухи. Не забывайте, Джоанна, вы моя родня. Родня Плантагенетов! И мне не по нраву, что из-за вас о моем окружении идет дурная молва.

В тот момент молодая женщина не нашлась что ответить. Не объяснять же королю, что их брак с Обри изначально был ошибкой, что и сам прославленный де Ринель не сильно спешит наладить отношения с женой, предпочитая проводить время среди воинов, нежели в покоях супруги. Поэтому она лишь пролепетала в ответ, что Обри еще в Константинополе дал обет целомудрия, обязуясь избегать плотской близости с супругой, пока не будет отвоеван Гроб Господень. Хотя… Что тут таиться – они не просто не живут как супруги, а даже избегают друг друга, и многие действительно замечают, что Обри и Джоанна держатся, как чужие.

Ричарду не очень-то нравилось вести беседу на подобную тему с молодой женщиной. Этот грозный воитель смущался, оттого что приходится вникать в альковные отношения своей родни. Но дошло уже до того, что его об этом попросила Беренгария, сославшись, что ее советы насчет сближения с Обри Джоанна де Ринель попросту игнорирует. И Ричард решил сам переговорить с кузиной.

– Мы вступили в священную войну, мадам. И от каждого, кто оказался в походе, мы вправе требовать действовать сообразно заповедям Христовым. Вы говорите, что Обри дал обет целомудрия? Что ж, если это было сказано в подвластном схизматикам Константинополе, то любой наш священник легко освободит вашего супруга от подобного обета. Мне же важно, чтобы никакие сплетни и насмешки не пятнали образ крестоносца де Ринеля!

И Джоанна пообещала Ричарду, что исправит положение, будет вести себя с Обри как добронравная и приветливая жена. Ведь, ко всему прочему, у нее была и собственная причина, отчего она готова была помириться с супругом. Ибо Джоанна подозревала, что забеременела.

Благодарить ли ей за это Небо или, наоборот, ужасаться? Столько лет она считала себя бесплодной, столько молилась о ребенке, и вот теперь, когда дни ее месячных миновали и служанки уже стали шушукаться по углам о том, что же могло случиться… О, она и сама знала, что именно могло случиться! А ведь они с Обри не исполняли супружеский долг уже более полугода! Забеременеть же она могла… Да, Джоанна догадывалась, когда это произошло. Во время ее тайного свидания с Мартином в соборе Святого Андрэ. И вот теперь… О Небо! Никто не должен заподозрить, что она в тягости не от супруга. Теперь молодая женщина понимала, что, если о ее примирении с мужем не станет известно окружающим, она будет обесчещена, как блудница!

Однако помириться с Обри в Акре не вышло. И не по ее вине. Супруг просто не пришел к ней, когда она позвала его в свои покои. А у Джоанны не хватило духу сказать Беренгарии и сестре Ричарда Иоанне, что Обри пренебрегает ею – первой красавицей в свите Ричарда Английского, дамой, красоту которой были готовы восславлять его ближайшие сподвижники – начиная от молодого графа Лестера и заканчивая известным крестоносцем Жаком д’Авенским.

Что говорил сам Обри королю, Джоанна не знала. Но явно ничего хорошего о супруге, ибо вскоре в окружении короля уже стали ходить слухи, что Ричард собирается услать непокорную подданную, не прислушавшуюся к его советам. Увы, мир так устроен, что всегда и во всем винят женщину, дочь Евы, на которой лежат особо тяжкие грехи.

Вот тогда к Джоанне и пришел Уильям. Хмуро выслушал ее оправдания и уверения, что она готова отправиться даже с войском крестоносцев, только бы быть подле супруга.

– Я на твоей стороне, Джоанна, – неожиданно прервал ее смущенную, то и дело сбивающуюся речь Уильям. – А отправиться вместе с супругом в поход – неплохая идея.

Джоанна не понимала, о чем он. Ведь всем было известно, что своих дам английский король оставляет в надежно укрепленной Акре.

– Сестра, я попрошу Ричарда, чтобы ты поплыла на одном из наших орденских кораблей, которые будут сопровождать войско, – пояснил Уильям. – Там ты будешь в безопасности и под присмотром. Время от времени, когда появится возможность, я буду наведываться и забирать тебя на берег. Ты понимаешь зачем? Да, да, мне по-прежнему нужен этот лазутчик Мартин, или Арно, как бы он ни называл себя. Ибо он тут. Я знаю, я чувствую это. И не сомневаюсь, что он – одна из ячеек сети наших недругов, коварный и опасный шпион, который вынюхивает сведения и доносит своим нанимателям… А может, и того хуже, упаси Боже! – Тамплиер даже перекрестился. – Пойми, сестра, мне необходимо найти его, допросить или же просто следить за ним, чтобы узнать, кто его прислал и зачем. Ну а ты поможешь мне разыскать его и опознать.

Джоанна почувствовала раздражение. Разве она не сделала все, что велел ей брат? Даже выдала ему своего возлюбленного… Хотя и не призналась Уильяму, какое облегчение испытала, узнав, что у маршала ничего не вышло. Пусть Мартин и негодяй, как уверял ее брат, но ей было бы крайне тяжело узнать о его гибели. О нет, только не это!

Уильям же продолжал:

– Король Ричард прислушается к моей просьбе, когда я попрошу ввести тебя в свиту Девы Кипра, которая будет находиться на одном из наших судов. Ведь должен же кто-то из знатных особ войти в окружение кипрской царевны!

Джоанну эта идея не слишком вдохновила. О Деве Кипра не злословил разве что ленивый. Крупная, статная, иконописно красивая, царевна была слишком чувственна, чтобы вписаться в то целомудренное и благопристойное окружение, какое желал видеть подле своей нежной королевы Беренгарии Ричард. Киприотка же постоянно приставала к мужчинам, причем порой вела себя столь вызывающе, что это породило немало слухов. Крестоносцы с усмешкой говорили, что никакая она не дева, а… И звучало крепкое словцо, каким простые солдаты называли легкодоступных лагерных женщин. Но царевна была нужна Ричарду как наследница Кипра, и, чтобы слухи о ее распутстве затихли, ее надлежало куда-то услать. Но куда? Отправить ее на Кипр было невозможно – наследница Исаака Комнина была слишком лакомым куском, чтобы ее там не постарались похитить приверженцы ее отца, недовольные тем, что их остров отдали ордену Храма. Запереть в отдаленной крепости… Но Ричард все еще надеялся, что сможет выдать царевну замуж по своему разумению и с немалой выгодой для своих планов. Поэтому он и решил, что во время похода эту падкую на мужчин гречанку будут держать и оберегать на одном из кораблей ордена Храма, где суровые воины-монахи пресекут ее попытки вступать в предосудительные связи. Ну а Джоанна станет ее спутницей, будет приглядывать за ней. А заодно окажется в походе подле супруга, что поспособствует их примирению. Уильям же рассчитывал, что сестра продолжит вместе с ним поиски Мартина д’Анэ.

И вот сейчас Джоанна смотрела, как лодка ее брата подплывала к кораблю. Приблизившись, он сделал ей знак спуститься по трапу.

Она подчинилась. По приказу брата Джоанна была, как и ранее, в мужском облачении: длинная темная туника с опояской, безрукавка, обшитая стальными бляхами, суконное оплечье с капюшоном, под которым молодая женщина прятала свои длинные черные косы, уложив их низким узлом. Но сейчас, когда они направлялись к берегу в этой душной темной ночи, Джоанна еще не накинула капюшон и с этой прической смотрелась тоненькой, грациозной и одновременно величавой – так она гордо сидела, отвернувшись от брата-тамплиера.

– Надеюсь, когда ты явишься в шатер к Обри, он поймет, какое сокровище его жена, – с невольной нежностью в голосе заметил Уильям, любуясь сестрой при свете факела. – Я предупредил его о твоем визите, как ты и просила.

– Но сначала опять будешь водить меня по лагерю, – несколько резко отозвалась сестра.

Это была вторая их вылазка в стан крестоносцев. До этого они уже бродили между палаток, коновязей и костров, но тщетно. Да и краткой была их вылазка, учитывая, что Уильям услал сестру на корабль, как только в ночи объявили тревогу и сарацины стали обстреливать стан. На этот раз Уильям уверял, что подобного не случится: они расположились за руинами хайфских построек, а местность до самой горы Кармель хорошо просматривается, и там несут дозор лучники короля Ричарда.

– Отведи меня сразу к Обри, – со вздохом попросила Джоанна.

Уильям пропустил ее слова мимо ушей.

На берегу они стали неспешно ходить между палаток и лагерных стоянок, где у костров еще доедали свой ужин крестоносцы. Когда брат с сестрой приближались, можно было различить отрывки их разговоров.

У одного из костров на бретонском диалекте говорили об оставившем поход короле Филиппе.

– Он не видит никакого позора в том, что оставил армию! – горячились крестоносцы.

И тут же кто-то на французском говоре Иль-де-Франса доказывал, что Филипп сделал все возможное, отважно сражался под стенами Акры, штурмуя Проклятую башню, и именно после его последнего натиска башня и, соответственно, Акра пали.

– И уж Капетинг, конечно же, раструбит об этом повсюду! – отвечали с насмешкой. – Теперь будет уверять весь христианский мир, что немало сделал для Святой земли.

– Наш король волнуется о своем королевстве, а не…

Говоривший осекся. Но за него закончили, все так же насмешливо:

– Да, а теперь король Филипп будет уверять, что наш Ричард прибрал к рукам все, что дала его победа.

Для крестоносцев Ричард был «наш», не важно, кто сидел у костра – датчане, бретонцы или те же французы, которые все еще горевали после того, как их государь оставил Палестину, и которые старались найти ему оправдание.

Джоанна проходила мимо, чувствуя на себе внимательный взгляд брата. Пусть смотрит. Она не видит здесь Мартина, да и уверена, что он уже отбыл. Отвез своих евреев, как он говорил ей. И Джоанне хотелось верить в то, что его волновало только это и что он не враг, как утверждал Уильям. В любом случае трудно вызывать в своей душе ненависть к человеку, которому отдала свое сердце, от которого носишь под сердцем дитя.

Брат с сестрой уже обошли французский стан, где выделялась большая палатка с гербом Медведя – лазоревыми и золотыми полосами в обрамлении алой каймы, – ярко выступавшим в свете отдаленных костров. Впереди Джоанна заметила шатер короля Гвидо с возвращенным ему гербом Иерусалимского королевства. Она пошла медленнее. Было нечто, что Джоанна не сказала брату: во время ее последнего свидания с Мартином она заметила на его котте эмблему Лузиньяна. И если он где-то тут… Джоанна надеялась, что сможет вести себя невозмутимо, если ее голубоглазый изменник бросит на нее свой непередаваемо влекущий взор. «Я люблю тебя, – говорил он. – Без тебя мне нет жизни!» Сможет ли она снова его предать?

И тут Джоанна увидела громогласного рыжего крестоносца, о чем-то разглагольствовавшего у костра, который горел неподалеку от палатки короля Гвидо. Она невольно замерла, но потом продолжила идти, даже более спешно, чем ранее.

– В чем дело? – Уильям взял сестру под руку.

– Просто устала. Отведи меня к мужу!

Но Уильям вместо этого сжал ее локоть и остановился. Его взгляд перебегал с одного лица на другое, потом он направился к сидевшим у костра крестоносцам, увлекая за собой Джоанну.

Они подошли совсем близко, когда размахивающий рогом с вином Эйрик заметил их. И замер на полуслове. Он знал Шампера, а отблески костра осветили и фигуру подле него. Кого это тащит тамплиер?

Джоанна стояла, низко склонив голову, чувствуя, как за ней наблюдает брат. И еще этот Эйрик удивленно воззрился на нее. Она задрожала, и удерживающий ее Уильям почувствовал это.

– Тебя тут кто-то заинтересовал, сестрица?

У него был нюх ищейки, а подозрительность делала его особо внимательным к каждой мелочи.

И тут Эйрик окликнул его:

– Эй, тамплиер, мы вот тут поспорили: ребята-пулены уверяют, что этим путем мы идем к Яффе. А я и другие интересуются, какого демона нам нужна Яффа, когда нас ждет Иерусалим?

Все повернулись к тамплиеру, кто-то даже подвинулся, предлагая ему место у костра. И Уильям принял приглашение, принудив усесться подле себя Джоанну. При этом он по-прежнему внимательно оглядывал собравшихся. Тут и пулены, и отданные под власть Гвидо крестоносцы из Пуату, земляки Лузиньяна. Многие из них светловолосые и синеглазые, но в отсветах костра маршал не видел никого, кто бы мог напомнить ему предателя Арно де Бетсана. И все они смотрят на него, ожидая пояснений.

– Да, мы идем к Яффе, – после паузы произнес де Шампер.

Многие тут же загалдели, стали говорить, что после их блестящей победы под Сен-Жан-д’Акрой они требуют похода на Святой Град!

Уильяму пришлось объяснять, что им опасно углубляться от береговой линии и отказываться от помощи с кораблей. Разве они не убедились, насколько флот облегчает их марш по этой земле? Глава похода Ричард предпочитает действовать наверняка, а захват Яффы, главного порта на побережье, который способен обеспечить бесперебойное снабжение войск, видится вождям крестоносцев необходимым шагом на пути к столице.

Его доводы показались солдатам разумными. Они только уточнили, сколько идти до этой Яффы? Ответ, что им надо преодолеть около шестидесяти миль, привел многих в уныние.

– Давай уйдем, Уильям, – дергала за локоть брата Джоанна. Она чувствовала на себе взгляд Эйрика и опасалась, что там, где рыжий, может оказаться и ее Мартин. – Уходим. Меня уже наверняка ждет Обри.

Проклятое упрямство ее брата! Он словно чувствовал исходившее от нее волнение. И неожиданно обратился к собравшимся:

– А скажите-ка мне, парни, кто ваши командиры? Я ищу тут одного человека, такого светлоглазого, недурного собой…

– Похоже, вы его уже нашли, мессир рыцарь! – неожиданно подался вперед Эйрик и сорвал с головы Джоанны капюшон. – Вот он, светлоглазый, недурной собой. Ай да милашка!

Джоанна только заморгала, вертя растрепанной темноволосой головкой.

Уильям побагровел, но даже слова не проронил. А солдаты вокруг гоготали, как гуси, потом стали говорить, что братья-храмовники еще те хитрецы – дескать, все время в молитвах и с мечом, а милашку и приголубить некогда. И что же это выходит, тамплиер разгуливает по лагерю с такой кралей, а им ни-ни. Даже в обоз Ричард повелел взять лишь самых уродливых прачек, а тут… Какие губки, какой точеный носик! Да и под этой грубой безрукавкой сиськи небось что надо!

Уильям сорвался с места, увлекая за собой сестру. Она спотыкалась в темноте, едва поспевая за ним.

– Все. Идем к Обри.

Он ушел, оставив ее возле входа в палатку супруга и сказав, что с рассветом ее переправят на корабль. Один из саксов Джоанны, белобрысый Осберт, рвавшийся вступить в ряды воинства Христова и потому взявшийся служить оруженосцем при Обри, так и просиял при виде госпожи. Учтиво поклонившись, он с готовностью откинул полог палатки.

Обри спал. Джоанна медленно сняла верхнюю одежду и улеглась подле мужа. Он повернулся во сне, притянув ее к себе. Пробормотал что-то странное:

– Ты тут. Мой милый…

Джоанна погладила его по голове, он не проснулся, а вот она долго лежала без сна, пока под утро ее не сморила дремота.

Утром Обри был даже смущен, обнаружив рядом с собой на лежанке жену. Но он собирался на войну, и Джоанна помогла ему облачиться в доспехи, расчесала его длинные светлые волосы, сама заплела их в косицу, перед тем как он водрузил на голову шлем.

Обри был растроган. Сказал, что в этой войне с ним всякое может случиться, так что пусть жена помолится за него. И даже поцеловал ее в лоб, когда за ней пришли сервиенты маршала, сообщив, что леди Джоанну уже ожидает лодка.

– Да говорю же тебе, она была здесь! Твоя распрекрасная Джоанна де Ринель! – доказывал Мартину Эйрик, рывком откидывая полоскавшееся на раскаленном ветру полотнище знамени Лузиньяна. – Причем была не одна, а со своим проклятым братцем, разрази его гром! И они явно искали тебя. Это так же верно, что у меня лицо в веснушках, а не в перепелиных яйцах!

Мартин задумчиво смотрел между ушей саврасого на пыльную дорогу. У него все еще не укладывалось в голове, что столь изысканная дама, как леди Джоанна, кузина короля и сестра маршала де Шампера, могла оказаться среди воинства крестоносцев. Но ведь его рыжий приятель слишком простодушен, чтобы сочинять небылицы, да и с кем еще мог появиться в стане столь суровый и строгий человек, как Шампер. Маловероятно, что он и впрямь завел себе милашку, схожую с родственницей. Но если это действительно была Джоанна…

– А ведь она не выдала тебя брату, хотя не могла не узнать, – задумчиво произнес Мартин.

Эйрик резко хлопнул себя по бедру, и пластины его доспеха жалобно звякнули.

– Что с того, что не выдала? Я, что ли, им нужен? – И добавил с обидой: – Если бы о подобном сообщил твой любимчик Сабир, ты бы его послушал. А я что… Но бежать нам нужно как можно скорее. Или ты еще не налюбовался этими запыленными рожами крестоносцев?

– Я готов уехать, – негромко отозвался Мартин. – Но как? Когда?

Эйрик задумчиво покусывал выбившуюся из-под кольчатого капюшона височную косицу.

– Раненых вон отправляют в Акру. Может, мне тебе руку сломать? А что? С поломанной рукой тебя наверняка отправят на галере к госпитальерам в Акру. Ну а там… Там нам ничто не помешает скрыться.

Мартин скривил рот в улыбке и постучал приятеля по раскаленному на солнце шлему. Но потом внимательно поглядел на море, где на белеющих пеной волнах покачивались распустившие паруса суда. Ну да, так можно было бы… Быстрые галеры крестоносцев то уходили к Акре, увозя раненых, то возвращались с подкреплением. Вот не далее как этим утром привезли в войско короля Ричарда самого Конрада Монферратского с прекрасно обмундированным отрядом из Тира. Конрад знал что делает: не дал своим людям и части пути пройти под палящим солнцем и обстрелом и воодушевил крестоносцев, приведя свежее подкрепление и показав, что судьба Иерусалима ему небезразлична. Недаром его так громогласно приветствовали воины на берегу, когда он вскочил на своего великолепного вороного и вихрем промчался вдоль строя. Герой! Но кое-кто даже пожалел, что в то время, когда маркиз красовался, не появились сарацины со своими луками и не подстрелили наследника престола Иерусалимского. Это позже в шеренге посмеивались, обсуждая приказ Ричарда, который велел Конраду идти под командование Гвидо, своего сюзерена. И что было делать Конраду? Не мог же он перечить главе крестоносцев в походе или, того хуже, повернуть назад? Вот и ехал теперь позади пуленов и пуатевенцев. Он с самым мрачным видом восседал на коне в своих вороненых доспехах, а затем, когда солнце стало припекать, приказал подать ему вымоченный в водах моря светлый плащ. Надолго это не спасет, но от теплового удара герой Тира все же не свалится.

Гвидо явно расстроился, поняв, что рядом будет его наследник, да еще куда более толковый воин, нежели он сам. И приказал Мартину особо следить за тем, чтобы их люди были защищены и готовы к атаке сарацин, дабы Монферрат понял, что у него в войске все в порядке и все готовы к столкновению. Однако этот день неожиданно прошел без происшествий. Неспешный марш с рассвета, остановка в самую жару, а ближе к вечеру мерное, неторопливое продолжение шествия. То же повторилось и на другой день. Все ожидали подвоха, но неприятель будто исчез. Это казалось странным.

На следующий день Гвидо был вызван к Ричарду во главу колонны. В этом не было ничего необычного: Львиное Сердце ехал впереди своего воинства под плещущимся алым стягом Плантагенетов и каждый день просил одного из предводителей разделить его общество, чтобы переговорить на марше. Он каждому уделял внимание, никого особо не поощряя, выслушивал и взвешивал рассуждения командиров о кампании. Вот и Гвидо удостоился этой чести.

На этот раз Ричард хотел услышать мнение Иерусалимского короля о причине неожиданного затишья со стороны сарацин. И оказалось, что Лузиньян, который провел в этих краях немало лет, вполне может оценить обстановку.

– Гора Кармель, – пояснил Гвидо. – Войско Христово подошло к ней, огибая берег, и сарацинам тут негде начать разбег для их легких лучников. Скорее всего, султан повел свои силы в обход по более пригодной для продвижения армии дороге, нежели лесистый кряж Кармель. Но они наверняка появятся, когда мы, двигаясь по длинной дороге у моря, выйдем к Кесарии. И тогда…

– Вы думаете, султан там нападет на нас? – спросил Ричард, и взгляд его серых глаз стал тверже кремня.

Гвидо развел руками – все может быть. И добавил:

– Но впереди уже начинается иная местность – Шаронская равнина, где земля не такая сухая. В тех местах много воды, а леса просто кишат живностью… Хватает и хищников. Там водятся огромные дикие львы и пятнистые леопарды. Есть там и крокодилы. Его Величеству приходилось видеть этих огромных ящериц?

Ричард лишь что-то буркнул, жестом отпуская Гвидо, так как увидел возвращавшегося с разведки маршала де Шампера с его тамплиерами.

Надо сказать, общение с Уильямом казалось Ричарду более полезным, чем рассказы Гвидо о пугающих хищниках. И, выслушав донесение тамплиера, что впереди нет врагов, только опустевшие руины замков – Де Тура, Кафарлета, Капернанума, – король поделился с де Шампером соображениями Гвидо о причине неожиданного отсутствия на их пути мусульман.

– Он прав, – кивнув, подтвердил тамплиер. – Когда мы минуем это узкое место и выедем в Шаронскую долину… Скажу так, она очень заболоченная, и вряд ли султан предпримет там атаку, если не желает увязнуть в зарослях тростника. Однако не сомневаюсь, что атаки лучников возобновятся. Саладин ведь здесь, рядом, он уже понял, куда мы направляемся, и не оставит нас в покое. Я как-то рассказывал вам об излюбленной манере боя сарацин: их небольшие, хорошо подготовленные отряды будут наносить стремительные удары по всей длине нашей колонны, нанося столько урона, сколько смогут, а потом мгновенно отступят.

– Ад и преисподняя! Но они же так и действовали все это время! А мне нужен бой на моих условиях, когда я наконец смогу разделаться с моим приятелем Юсуфом ибн Айюбом. Я твердо намерен сохранить единство армии и напасть только в подходящий момент, когда мусульмане, выведенные из терпения своими безуспешными атаками, решатся на большой бой.

Шампер снял свой горячий шлем и вытер вспотевшее лицо.

– Я не сомневаюсь, что у вас получится, государь. Когда налетит вся армия неприятеля, вы сразу это поймете. Наши лазутчики донесли, что у Саладина в два-три раза больше воинов, нежели у нас, и он рано или поздно пустит их в ход. Я дивлюсь, что он до сих пор так не поступил. Наверное, вы его и впрямь напугали взятием Акры, раз он столь нерешителен, – подытожил Уильям, не особо задумываясь, что его слова выглядят как лесть.

Он просто высказывал свои соображения вслух.

Ричард в ответ просто кивнул.

– Клянусь именем Плантагенетов, я напугаю его еще больше, когда встречусь с ним лицом к лицу.

– Не рассчитывайте на его страх, – заметил Уильям. – Салах ад-Дин не простит вам казнь его единоверцев. Он явно не ожидал подобного, но теперь султан в гневе. И его стоит опасаться.

– Я всегда опасаюсь врагов, – задумчиво глядя вдаль, заметил Ричард. – Так и должно к ним относиться, чтобы не счесть себя непобедимым. А каждая победа дорогого стоит. Это цена сомнений, размышлений, планов и принятых решений. Отвага в этом списке, пожалуй, на последнем месте. И она требуется, когда ты уже знаешь, чего ждать от врага.

Это были откровенные слова для полководца, слывшего непобедимым. Де Шампер ценил эту откровенность. Он вообще все больше ценил своего августейшего кузена. Избранная им тактика – двигаться медленно, без спешки и суеты, не отвечая на атаки сарацин и не разрывая слитного монолита войска, – безупречна. Сохранять порядок, спокойствие, но быть в силах дать быстрый и мощный отпор любым попыткам противника атаковать. Если Ричард и далее будет так действовать, он получит преимущество над Саладином, который явно не готов к подобной манере наступления.

Король попридержал коня, оглядывая свое многочисленное войско – неторопливый лес пик, знамен и копий, поднятая множеством шагающих ног пыль, шлемы, вымпелы, обозы и корабли, идущие вдоль побережья. И в то же время де Шампер уверяет, что у Саладина людей гораздо больше. И он собрал их тоже не для того, чтобы идти рядом с воинами Креста до самой Яффы… а там и до Иерусалима.

– Видит Бог, – процедил сквозь зубы Ричард, – если уж сражения с султаном не избежать, пусть это случится поскорее.