Ассасин

Вилар Симона

Глава 5

 

Еще до рассвета, до того, как звуки труб оповестили крестоносцев о начале нового дня, в стане поднялись повара и обозные слуги, чтобы приняться за свои обязанности. И когда лагерь начал оживать и воины проснулись, все вокруг уже было полно запахов стряпни и аромата свежего хлеба, приготовленного в передвижных глиняных печках на телегах.

За обоз отвечал Гвидо де Лузиньян. Его люди следили за возами с фуражом, а также за тем, чтобы к каждому стану и отряду вовремя отправляли еду и запасы воды на день. Конрад подшучивал, что вот-де король Иерусалимский стал главным по кухне, – почетная, но не слишком-то славная обязанность. Однако и сам маркиз был не против, что его воины могли перекусить первыми и им доставались самые лучшие куски мяса.

Мартин, успев еще затемно ополоснуться в море, уже облачился в доспехи, поел и теперь упражнялся с тяжелой шипастой булавой. Его кисть гибко вращалась, совершая резкие обороты с опасным оружием. Действительно опасным: Мартин знал, что тонкая на вид броня мусульман на поверку бывает настолько прочной, что меч не в состоянии ее разрубить, зато булава наносила столь сокрушающие удары, что дробила кости, рвала звенья кольчуг, вдавливая их в полученные раны. Однако… Готов ли он сам сражаться, если дело дойдет до столкновения?

Отставив булаву, Мартин огляделся. В утреннем сумраке повсюду слышалось пение литании, многие молились, преклонив колени у походных алтарей. Сейчас крестоносцы просили Всевышнего проявить к ним милость, ибо кто знает, что принесет новый день.

Все же эти воины поражали Мартина своим воодушевлением. Хотя чем тут воодушевляться? Ведь после того, как войско вступило в сырую, изнуряюще душную землю Шаронской долины, кроме жары и нападок сарацин, крестоносцев стали тревожить и другие напасти: москиты, тарантулы, рычащие в зарослях львы, от голоса которых бледнели даже самые решительные вояки. Увидели они и огромных, ужасных обликом крокодилов. Прошлой ночью, во время остановки у речки, какую называли Крокодиловой, одну из прачек, толстуху Кло, утащило это жуткое чудовище, и воины потом еще долго не могли успокоиться. Женщина была немолода и непривлекательна – только таких Ричард позволил взять с собой в поход, дабы не наводить воинов на греховные мысли, – но порой солдатам так нужны ласковое женское слово, участие, забота. Так что о толстухе Кло в войске искренне горевали, молились о ее душе… и о своих, так как крокодилы вызвали у воинов ужас и омерзение. Но вот настал новый день – и крестоносцы снова были полны надежд, воспрянули духом и готовились идти далее.

Да, несмотря на все трудности, эти люди верили, что страдания и опасности ниспосланы им, чтобы испытать их на стойкость и выносливость. Священники уверяли, что путь к Христу – это умение найти смирение внутри себя и принять все, что дается Господом, без роптания. Непростое испытание, но Мартин видел, что эти решительные воины справляются: не жалуются, среди них практически нет дезертиров, зато есть цель, ради которой они готовы вынести все, что угодно. Они были едины в этом, и единство делало их несокрушимой силой. Но Мартин не считал себя одним из них. Спрашивается, что он тут делает? Ведь его ждет невеста!

Странно, но в последнее время мысли о Руфи тут же наводили его на воспоминания о Джоанне. Мартин надел шлем и сквозь прорези поглядел туда, где покачивались на волнах многочисленные корабли флота крестоносцев. Он узнал, что на одном из них находится трофей Ричарда – киприотская царевна. А с ней знатные дамы ее свиты. Неужели и англичанка там? По крайней мере после рассказа Эйрика о встрече с Джоанной Мартин вполне мог такое предположить.

Эйрика он увидел буквально через пару минут. Рыжий приближался, ведя под уздцы двух лошадей – своего бурого и Персика для Мартина.

– Арсуф, – негромко произнес Мартин, поправляя подпругу у саврасого. – Это по пути, и оттуда мы уедем, оставим поход.

Покрытое рыжей щетиной лицо Эйрика расплылось в улыбке.

– Ну, наконец-то!

Но, оглядевшись по сторонам, он посуровел.

– Они-то, конечно, славные парни, эти воины Креста, и хорошо держатся, клянусь воинственным Тором. Однако это не наша война, малыш. Так что… Но почему, собственно, Арсуф? Может, прямо сейчас? Пришпорим коней и…

Он улыбнулся, но тут же умолк, встретив устремленный на него сквозь прорези в шлеме взгляд Мартина – ироничный, почти насмешливый. Неужели простодушный Эйрик сам не понимает? И рыцарь повел рукой вокруг себя.

В стане крестоносцев царила привычная перед выступлением суета: складывались и упаковывались шатры, облачались в доспехи рыцари, седлались лошади, пехотинцы выходили в строй, набрасывая на плечо ремни своих огромных каплевидных щитов. Скоро по знаку трубы́ все тронутся в путь, будут двигаться по побережью плотной массой, не размыкая строй, только редкие конники-дозорные время от времени станут проноситься вдоль всей колонны, передавая распоряжения или следя, где может понадобиться помощь. И при этом порядке Мартину с Эйриком не так-то и просто будет оставить войско. Учитывая еще, что вокруг шныряют с луками наизготовку бедуины Салах ад-Дина, готовые поразить любого, кто удалится от колонны. Да и крестоносцы будут удивлены, если начальник конницы иерусалимского короля вдруг помчится невесть куда со своим оруженосцем. А Эйрик уже должен понимать, какие превосходные у крестоносцев стрелки.

– В Арсуфе Ричард рассчитывает дать войску передохнуть пару дней, – стал пояснять рыжему Мартин. – Значит, люди будут отвлечены лагерными хлопотами и не станут за нами приглядывать. Понятно? Ну а пока запасись галетами и питьевой водой – на первое время после нашего исчезновения они очень пригодятся. Сейчас луна только родилась, света достаточно, чтобы мы видели путь, но недостаточно, чтобы заметили, как мы уедем. Да и для сарацинских наблюдателей темновато, чтобы была вероятность попасть стрелой во мраке в двух скачущих вдоль моря всадников. Мы же доберемся до Кесарии, где Ричард оставил гарнизон крестоносцев, наплетем им что-нибудь, мол, гонцами едем. Может, и лодку удастся взять, чтобы выйти в море, – в Кесарии их хватает. Ну а там…

– И понесут нас ветры перемен! – воодушевленно подхватил Эйрик.

Мартин похлопал его по плечу.

– Ну, старина, ветры перемен нас носят всю жизнь.

Наверное, уже пора найти тихое место, не так ли?

– Ну, это как Ашер…

– Ашер – мой должник. И сдержит слово.

Правда, было еще кое-что, что волновало Мартина. За время похода он сблизился с королем Гвидо, который оказался неплохим господином, всегда заботящимся о своих людях, и внимательным, приятным собеседником. Но, как полководец, он совершенно не разбирался в военной жизни, поэтому Мартину то и дело приходилось давать ему советы, подсказывать приемлемые решения. У Гвидо хватало ума слушать и быть благодарным за подсказки. Как же он теперь обойдется без своего Фиц-Годфри, когда того не станет?

– Кто поддержит Лузиньяна, когда я уеду? – вслух рассуждал Мартин, будто советуясь с озадаченно взиравшим на него Эйриком. – Во всяком случае с ним будут Ибелин и Конрад Монферратский. А они опытные воины, привычные к походной жизни. Подскажут, если понадобится.

– А ты уже к Гвидо в няньки заделался, – вскакивая на лошадь, проворчал Эйрик. – И заботливый такой стал, нежный… Хоть к ране прикладывай.

Он пришпорил своего бурого, а Мартин отправился к королю Гвидо.

В этот день воинству крестоносцев предстояло преодолеть большой Арсуфский лес. До этого на их пути встречались только редкие группы пальм и фисташки, а тут местность изменилась, появились невысокие таврские дубы, росшие густо и плотно и хранившие под своей сенью неподвижный зеленоватый сумрак. Но, несмотря на тень, в лесу не было дуновения ветра, прогревшийся воздух был влажным, отчего казалось, что доспехи вместе с подкольчужницей, пропитавшись потом, слипаются с кожей. Особенно тяжело приходилось пехотинцам, тащившим на себе поклажу и тяжелые щиты. А еще и мошкара, роившаяся над уставшими людьми, забивалась в рот и нос, лезла в глаза.

– Фиц-Годфри, отчего вы не снимаете топхельм даже в лесу? – откинув со лба влажные пряди волос, спросил король Гвидо.

– Привычка, – отозвался Мартин, а сам тем временем наблюдал сквозь прорези шлема за проехавшей неподалеку вереницей тамплиеров в их белых с крестами накидках. Лица храмовников были скрыты под горшкообразными топхельмами. Один из них ехал на гнедой лошади с широкой белой полосой на морде и белыми стройными ногами. Похожих коней как раз доставляли из конюшен Незерби. Де Шампер?

Тамплиеры проехали мимо, но через некоторое время уже скакали назад, маневрируя между стволами кряжистых деревьев. И вскоре по рядам воинства прошла весть, которую донесли лазутчики: огромное войско Саладина находится неподалеку, на покрытых таврскими дубами возвышенностях.

Крестоносцы сразу подтянулись. Обычно обозы и конные рыцари сосредоточивались в центре колонны, за пехотой, которая шла по краю, прикрываясь щитами. Одна шеренга пехотинцев прикрывала отряды во время набегов, а когда они уставали или у их лучников заканчивались стрелы, их сменяла другая шеренга – та, которая шла вдоль кромки берега и могла передохнуть от обстрелов.

Уставшие же отступали к морю, где могли перевести дух, закинуть за спину щиты, попить воды и даже, если берег позволял, облить себя морской водой.

Именно такая смена стрелков происходила, когда воины стали выезжать из леса. Где бы в этот миг ни находился Саладин, пока ничто не предвещало опасности, и напряжение постепенно стало спадать. Многие даже запели:

В войске, считай, смельчаки лишь остались, Готовые доблестью путь проложить, Чтобы паломничество совершить.

Стальная змея войска с поднятыми на древках, но обвисшими в знойный безветренный день знаменами все дальше уходила от зарослей, где никто их так и не осмелился атаковать.

Мартин тоже перевел дыхание и закинул за спину щит. Но его глаза сквозь прорези шлема так и шарили по окрестностям. Дорога шла по пляжу у моря, вдоль склонов холмистой гряды слева. Между этими возвышенностями и колонной крестоносцев лежала открытая ровная местность, расстоянием немногим более мили. Неплохое место для боя, если не брать в расчет, что равнина была недостаточно широкой, чтобы тут могло развернуться большое войско. А Саладин никогда не нападал, не будучи уверенным в подходящей позиции. Но если его войско рядом… Султан Салах ад-Дин – очень непредсказуемый человек и часто поступает так, как от него не ждут.

И все же, выходя из зарослей, крестоносцы за маревом душной дымки уже стали различать очертания руин крепости Арсуф. В шеренге пехотинцев кто-то произнес:

– Еще немного, и мы сможем передохнуть. О Небо, какая жара! Мать бы родную продал за дуновение ветра с моря.

Мартин, двигаясь на полкорпуса позади короля Гвидо, слушал, как молодой Онфруа де Торон, этот знаток и книгочей, рассказывал своему королю:

– Арсуф – очень древний город. Некогда основавшие тут поселение греки называли его Аполлонией. Позже, когда эти земли оказались под властью Византии, город заметно укрепился и расцвел, но назывался он уже Созуса. А потом, когда мусульмане изгнали из этих краев ромеев, они переименовали Созусу в Арсуф. Но при них Арсуф не пользовался влиянием, все тут пришло в запустение. Это уже при крестоносцах здесь заново отстроили рыбацкую гавань и над ней, на скале, возвели крепость. Но, боюсь, что после Хаттина, когда султан повелел разрушить все укрепления христиан, нас тут встретят только запыленные руины.

– Отчего же? – подал голос Гвидо. – Я даже отсюда могу разглядеть внушительных размеров стены. Сегодня седьмое сентября, завтра – день Рождества Девы Марии. Вот мы и отметим его в базилике, возведенной в Арсуфе в честь Богоматери. А еще мы…

Он не договорил, резко оглянувшись на шум сзади. Там на только что появившихся из зарослей Арсуфского леса госпитальеров напали сарацинские набежчики. Даже сюда, до середины длинной шеренги армии, долетал их пронзительный визг, слышалось ржание лошадей, гортанные выкрики. Но все оставалось, как и прежде: колонна на марше продолжала свое движение, крестоносцы только плотнее сдвинули ряды и отгородились щитами. Лучники тоже доставали стрелы, кое-где звякнули тетивы, но Мартин повелел не стрелять: напавшие на арьергард были слишком далеко, чтобы выстрелы нанесли им вред.

Двигавшийся впереди воинства Ричард тоже услышал этот шум, но сохранял спокойствие. Арьергард и ранее страдал от нападок сильнее всех, однако опытные госпитальеры и отчаянно смелые лазориты обычно справлялись с наскоками бедуинов своими силами.

– На месте султана я не стал бы тут нападать, – заметил Ричард то ли себе, то ли ехавшему рядом Гуго Бургундскому. – Слишком мало пространства для маневров.

– Отчего же мало? – осмотрев с высоты своего скакуна песчаную равнину, возразил Медведь. – Если с места, да в карьер, да копья наперевес…

Издали, со стороны арьергарда госпитальеров, попрежнему доносились шум, крики, грохот. Клубилось облако песчаной пыли, какую обычно поднимали конники, но горн, который должен был сообщить о начале конной атаки крестоносцев, молчал. Ричард строжайше запретил подавать этот сигнал без его приказа. А его приказ оставался прежним: продолжать двигаться, не разрывая единый строй воинства.

– Сир, не послать ли гонца в конец колонны? – волновался рядом Медведь. – Может, арьергарду нужна помощь? Какого дьявола вы медлите, Ричард! Вы же слышите, что там творится!

Что бы ни было… они должны или выманить все войско Саладина на большое сражение, или успеть добраться до Арсуфа и только тогда, передохнув, дать бой. Сейчас же… Король упрямо сжал зубы и приказал командирам, как и ранее, держаться слитной массой.

Ричард прикинул: большая часть армии Саладина состояла из легкой конницы, подвижной и маневренной; наскакивали обычно бедуины и темнокожие суданцы в легких доспехах и на исключительно резвых скакунах. И те, и другие были вооружены луками и беспощадно острыми дротиками с древками из тростника. Крестоносцы, закованные в броню и прикрытые большими щитами, выдерживали их нападения, а если урон был существенным, колонне, как всегда, помогал быстрый отряд Ричарда. При виде конных рыцарей бедуины и суданцы обычно сразу отступали, но их не преследовали – это был приказ короля. А если лучники султана не уходили далеко и продолжали досаждать крестоносцам, тогда следовал залп арбалетчиков. Их тяжелые болты летели куда дальше оперенных стрел сарацин, и те, понеся потери, в ужасе уносились прочь; арбалетчики же после их отхода под прикрытием рыцарей и пехотинцев с большими щитами собирали свои дорогостоящие литые болты. Пока что такая тактика показывала себя безупречно, и войско продолжало продвижение.

Но тут в голову колонны к Ричарду прискакал гонец от герцога Леопольда Австрийского. Герцог со своими людьми находился в строю неподалеку от госпитальеров, и он через гонца сообщал, что на рыцарей ордена Святого Иоанна идет столь массированное наступление, что сарацины почти загнали пехоту в море, рыцари ордена оказались открыты стрелам врага и кони под ними так и падают под шквальным обстрелом. «Не пора ли моим австрийцам отве тить врагу?» – интересовался Леопольд. Но Ричард повторил приказ: держаться скученно и не прекращать движение!

При этом лицо короля было бледным от напряжения, он вглядывался вдаль, гадая, что это – очередной дерзкий наскок или… Ах, добраться бы до Арсуфа, где равнина расширяется достаточно, чтобы он мог отдать приказ развернуться и ударить по врагу конницей! Однако Арсуф еще так далеко!.. Да и жара донимает, пот застилает глаза…

Ричард вытер лоб под позолоченным ободом венчавшей его шлем короны. И когда смог сквозь потную резь в глазах смотреть, с удивлением заметил, как по воде вдоль самой кромки берега, разбрызгивая прибрежные волны, к нему скачет сам магистр Гарнье в своем черном с белым крестом одеянии и высоком белом тюрбане. Ричард не поверил своим глазам: чтобы сам магистр, глава собратьев-рыцарей, – и оставил своих людей?!

– Они преследуют нас, государь! – кричал Гарнье. – Их отряды появляются из леса в большом количестве и наседают на нас. Они стреляют, и небо потемнело от их стрел и дротиков. Мы несем потери… Мы теряем лошадей! И мы обесчестим себя, если не осмелимся нанести ответный удар. Долго ли нам еще терпеть это?

– Терпеть! – только и рявкнул Ричард.

Гарнье резко натянул поводья, и его конь встал на дыбы. Магистр изумленно смотрел на Львиное Сердце, будто не верил своим ушам. И тот как можно спокойнее повторил:

– Был приказ – оставаться в строю. Если станет невмоготу, я сам приеду, чтобы помочь вам.

И он поехал дальше, не глядя, как магистр все так же, по воде, поскакал обратно. Орденские рыцари могли не послушать короля Английского, но в походе, где они сами ратовали за предводительство Ричарда, не смели поступить своевольно.

«Если именно здесь суждено состояться решительному сражению, – лихорадочно думал Ричард, – то только после того, как Саладин пустит против нас всю армию. И тогда мы доберемся до самого ее ядра, а не будем тратить силы на вспомогательные отряды хитроумного Юсуфа. Но послать армию сюда… Разве султан не понимает, что если для разбега нашей конницы тут вполне достаточно места, то для его маневренных всадников пространства как раз и не хватает. Нет, я бы на его месте не спешил. Похоже, это все же уловка, и нам следует двигаться дальше».

Тем не менее на душе у короля было неспокойно. В какой-то момент он заметил, что и де Шампер оглянулся и смотрит на лесистые возвышенности за равниной. – Вы слышите, государь? – крикнул маршал.

Да, теперь атака бедуинов сопровождалась доносившимся откуда-то из-за деревьев грохотом барабанов, звоном бронзовых литавр, тягучими звуками труб.

– Это серьезно, Ричард! – прокричал де Шампер.

И Ричард увидел, как вдали, там, где завершали колонну его армии госпитальеры, облако пыли сгустилось еще более. Доносился вой – тонкий, пронзительный. Так обычно вопят вошедшие в раж пехотинцы сарацин, жадные до джихада, готовые в своем фанатичном пылу наскочить и на железных конников. Вооруженные луками и стрелами, с длинными острыми копьями, они могли нанести серьезный урон.

Расстояние до стычки, происходившей в конце строя, было огромным, и все же в какой-то момент Ричард увидел, как темная масса госпитальеров пошла в атаку на пехоту султана.

– Проклятье!

Этот вопль вырвался у короля, когда он увидел, как навстречу госпитальерам вслед за пехотой из-за деревьев огромной нескончаемой массой выскакивают все новые и новые конники сарацин, их знаменосцы несут зеленые знамена Пророка и желтые самого султана Салах ад-Дина. Пришпоривая коней, они нагоняли и топтали своих же солдат-пехотинцев. Вот сейчас они схлестнутся с вырвавшимися из строя госпитальерами, закипит бой, а потом волна воинов Аллаха отделит иоаннитов от остального войска, окружит, уничтожит…

– За мной! – приказал Ричард и во главе своего быстрого отряда понесся вдоль колонны, по его приказу не прекращавшей движения.

Но король поскакал не для помощи госпитальерам. Он понял – его время пришло! Саладин решился на бой! Причем решился на условиях, какие и хотел навязать ему Ричард!

– Дадим Саладину сражение, которого он так хочет! – вскричал король, выхватывая из ножен и поднимая вверх меч. – Рыцари Христа! Мы здесь ради битвы Господа с дьяволом! Убить сарацина не грех. Так убьем же их всех! Пора!

Он взмахнул рукой с мечом, и тотчас заиграли трубы во всех подразделениях, во всех отрядах, каким надлежало принять участие в битве.

По рядам застывших наготове всадников пронеслась легкая дрожь: лошади дернули головами, люди прижали пятки к бокам животных и поудобнее перехватили свои острые пики. Встрепенулись флажки, ярко вспыхнули солнечные лучи на лезвиях вынутых из ножен клинков.

В отряде рыцарей из Пуату и сирийских баронов, которыми командовал Гвидо, все было по-другому. Здесь трубы не подали сигнал к атаке – так было оговорено заранее. Ибо кто-то должен был остаться и охранять обоз. Не в обычаях Ричарда было сразу кидать все воинство в сражение, не оставив кого-то в резерве, и такой приказ был ранее отдан на воинском совете Гвидо. Его люди знали об этом, и все же, когда загремели трубы, Гвидо тоже стал разворачивать своего коня, тоже схватился за копье.

– Нельзя! – послал своего саврасого наперерез Лузиньяну Мартин.

Они почти сшиблись, их лошади с диким ржанием взвились на дыбы.

– Опомнитесь, Гвидо! – кричал Мартин, тесня растерявшегося Лузиньяна. – Вы забыли приказ?! Наше место здесь!

Но рядом уже давал указание развернуться для конной атаки Конрад Монферратский.

– Мы покроем себя славой! – воздев руку с мечом, обратился маркиз к своим рыцарям.

Мартин не мог перекричать его в шуме и грохоте оружия, воцарившемся здесь в одно мгновение. Тогда он сильно ударил Монферрата мечом плашмя по его вороненому топхельму. Маркиз зашатался в седле.

– Назад! – кричал в это время Мартин, вздыбливая Персика среди окруживших его возмущенных рыцарей маркиза. – Не совершайте глупости! Есть приказ…

По сути, Мартину не было никакого дела до происходящего. Но он уже оценил расчетливость и восхитился воинской предусмотрительностью Ричарда, не хотел рушить его планы и, даже окруженный гневными людьми Конрада, которые уже выхватывали мечи, стоял на своем. Его защитил авторитет барона Ибелина.

– Назад, парни! На позицию! Наша задача – охранять обоз. Так было решено, и я сам встану на пути всякого, кто не подчинится заранее обговоренному плану.

Понимая, чем обязан Ибелину, Мартин отсалютовал ему мечом. Но и люди Конрада уже стали сдерживать коней, готовых рвануться в атаку. Кто-то из них поддерживал все еще оглушенного, шатавшегося в седле Конрада, но с места не трогались. Теперь они только наблюдали за тем, что происходило на равнине.

Армия верховых рыцарей Ричарда выстраивалась для нанесения удара. И тут Мартин опять восхитился, увидев, насколько вымуштрованным было воинство христиан, как отработаны были все маневры.

В отличие от Саладина, пожертвовавшего пехотинцами, которые погибли под копытами лошадей своих же всадников, крестоносцы поступали иначе – их тактика боя строилась на непрерывном взаимодействии пехотинцев и конных рыцарей. Развертывание из походного порядка в боевой было отработано до мелочей и не заняло много времени. Когда зазвучали трубы, пешие воины вмиг сгруппировались, присели скопом, накрывшись своими большими щитами, так что получилось нечто вроде укрытых холмиков, между которыми образовались проходы, куда и устремились тяжеловооруженные рыцари.

Им навстречу неслись бесчисленные воины султана. Раздавались громкие крики «Алла-ху!», их подгоняли звуки барабана и цимбал. Но вот тяжеловооруженные рыцарихристиане, выставив копья, поскакали им навстречу, и по всему фронту понеслась стальная лавина. Со стороны это выглядело великолепно и устрашающе! Ровный ряд, полный блеска и топота, прибойной волной надвигался на противника. Гудела земля, и не было силы, способной выдержать натиск тяжелой кавалерии крестоносцев. Грохоту железа, ржанию коней, воплям боли и ярости внимали окрестные лесистые холмы и притихшее полуденное море.

Ричард сам несся среди своих конников, не в силах удержаться от участия в атаке. Он любил опасные поединки, ему нравилось ощущение единства с оружием, и, проникаясь азартом схватки, король использовал возможность показать свою ловкость. Рассеяв отряд мечущихся между конниками пеших поклонников джихада, Ричард врезался в толпу воинов ислама. Краем глаза он видел, как несколько лошадей под его рыцарями упали и всадники перелетели через головы убитых животных.

Но это не могло остановить мчавшуюся вперед лавину.

Его конница! Его гордость!

Копейный удар рыцарей, наскочивших на армию султана немного сбоку, в сторону к лесу, откуда появлялись воины ислама, возымел свой обычный сокрушающий результат. Расстояние между обоими войсками было столь малым, удар настолько сильным, а внезапность столь велика, что мусульмане не успели даже развернуть коней для встречной атаки, тогда как каждый из рыцарей видел перед собой своего врага, наконечником копья пронзал его тело, выбивая из седла. Сарацины не были готовы выдержать такой напор и гибли десятками. Легкие конные стрелки не смогли противостоять ощерившемуся копьями строю. Те, кто все же успел отклониться и проскочить через шеренгу рыцарей, были сражены залпом вставших на позицию за конницей арбалетчиков и лучников. Но все же основной урон был нанесен там, где, словно коса по траве, проносилась конница. Сразив немало врагов, рыцари хватались за мечи, булавы, секиры и начинали разить еще не успевших опомниться от такой стремительной атаки сарацин. Мусульмане попытались организовать сопротивление, но рыцари были в таком раже, что рубили направо и налево, сшибались с новыми противниками и убивали. Над сражавшимися тучей поднималась пыль, ржали лошади, кричали и вопили люди, грохотала сталь.

А где-то в лесу все еще били и били барабаны, насылая новых конников Салах ад-Дина, которых тут же затягивало в гущу жестокой сечи.

Вскоре битва развалилась на множество отдельных очагов: из-за столбом поднятой пыли предводители отрядов не видели своих людей и не могли ими управлять. Каждая группа рыцарей сперва держалась возле своего вожака, но вскоре эти дружины, преследуя противника или отбиваясь, стали распадаться на кучки, на десятки, на пары… Здесь и там, покончив с двумя-тремя противниками, стряхнув кровь с мечей, рыцари оглядывались и устремлялись на шум ближайшей схватки, чтобы начать все заново.

Мартин вместе с Гвидо, опешившим Онфруа и уже опомнившимся от гула в голове Конрадом следили со стороны за боем. Порой они в запале орали, порой азартно выкрикивали ругательства. Но все уже поняли: христиане побеждают! И пусть пыль затянула поле битвы густой завесой, все же они заметили, что всадники Аллаха чаще и чаще поворачивают коней назад, стремясь укрыться под сенью леса.

Султан Саладин с возвышенности следил за происходящим. Его лицо оставалось спокойным, даже когда он увидел, как закованный в броню рыцарь снес острием копья с седла его племянника Таки ад-Дина, как мечется в пыли среди вражеских конников в своей алой чалме поверх шлема его друг Бахи ад-Дин, которого отбивают от яростных кафиров конные туркмены, видел, как они уступают, падают, а Бахи все никак не может вырваться из гущи врагов, хотя уже было ясно, что единственное желание воина-ученого – бежать из этого опасного ада. И едва выпала такая возможность, Бахи ад-Дин тут же поскакал прочь, уводя за собой остатки своего войска.

Саладин наблюдал за сражением молча. А вот аль-Адиль, находившийся рядом с ним, горячился. Его пыл передался коню – вороной кружил на месте, и аль-Адиль, натягивая поводья, молил брата:

– Повелитель, у нас же еще есть войска. Ради самого Аллаха, отдайте приказ наступать!

Но султан еще не решил, стоит ли ему рисковать своими лучшими частями, он оценивал положение. В душе его словно образовался змеиный клубок гнева, ярости, удивления, сомнения и горячего желания победить. Но победит ли он? О, Саладин уже понял, каков в бою король Ричард! Со своего места султан то и дело выхватывал взглядом его алый плащ среди мешанины воинов и вздыбленных коней, вспышек стали и клубов пыли. И везде, где был королькрестоносец, в какой бы гуще битвы он ни оказался, вскоре вокруг него образовывалась лишь пустота. А еще – поверженные тела, устилающие землю.

И все же бой начал стихать. Только в дальнем его конце, там, где откатывающаяся волна беглецов-сарацин тянулась к лесу, еще кипели схватки.

Наблюдавший со стороны Мартин тоже уже не сомневался в победе и облегченно перевел дыхание. Он улыбнулся под стальной личиной шлема. Славная была битва! Эти рубаки крестоносцы – парни что надо! Он даже пожалел, что не был причастен к этой победе.

Рядом говорили о том же:

– А мы все это время прикрывали обозы и больных – пусть почетная, но бесславная задача.

– Но ведь кто-то же должен был защищать обозы! – пытался оправдаться Онфруа де Торон.

Проезжавший мимо Конрад добавил:

– А главное – тут безопасно, не так ли, маленький книгочей?

Его насмешка глухо прозвучала из-под личины топхельма. Маркиз снял его и вытер лицо. Онфруа с тихой ненавистью глядел на того, кто увел у него жену. И сделал ее счастливой, как все говорят… Но даже ненависть Онфруа делала его красивое лицо жалким – столько в нем было обиды. А гордый барон Ибелин, похоже, пожалел его.

– Не надо задирать Онфруа, Конрад. Ричард приказал охранять обоз, и Фиц-Годфри правильно сделал, что остановил нас.

– О, моя голова это особенно почувствовала, – рыкнул Конрад, но, заметив устремленный на него сквозь прорези шлема холодный взгляд Мартина, не стал развивать эту тему. – Вот и выходит, что по приказу английского Льва все тут оберегают как обоз, так и любимчика Ричарда, Иерусалимского короля, – насмешничал Конрад. При этом его соединенные шрамом брови казались нахмуренными, отчего улыбка выглядела жутковатой. – Но чести это Гвидо не добавляет.

Лузиньян не был так спокоен, как Мартин, и, резко развернув своего коня, произнес, обращаясь к Конраду: – Послушай, наследничек…

– А ну, тихо вы! – вскинул руку Мартин. – Слышите?

Все замолчали, пытаясь уловить звуки. С поля боя еще доносился гул, какой бывает после сражения: командиры скликали своих воинов, громко стонали раненые, ржали потерявшие всадников кони, которых пытались поймать пехотинцы.

Однако Мартин заметил иное.

– Барабаны Саладина умолкли.

– Ну да, – подтвердил через миг Конрад. – Но сколько можно было долбить в них без остановки? А теперь…

Он осекся, когда дробь барабанов зазвучала снова, опять ударили цимбалы и этот гул стал подниматься по нарастающей…

Мартин догадался: вторая атака! А крестоносцы, занятые последними схватками и сбором отрядов по всей арсуфской долине, даже не обратили на это внимания. В дальнем конце поля боя, там, где только что отступили последние отряды неприятеля, можно было видеть какое-то столпотворение, там мелькал стяг Ричарда, там же было и знамя Гуго Бургундского. Похоже, Ричард удерживал бургундцев от преследования сарацин, что часто становилось ловушкой для увлекшихся погоней за отступающими. Но сейчас звук барабана означал, что сарацины уже не отступают, – они шли в наступление! И совсем в другом месте! А войско крестоносцев рассеяно по всей равнине!

Барабаны звучали все громче и громче – грохот, казалось, шел из поднебесья. И вот из зарослей на разъехавшихся, рассредоточенных по всему песчаному полю рыцарей вынеслись новые, полные сил войска Саладина. Мартин расширившимися от изумления глазами смотрел, как приближалась туча пыли, слышал топот бешено скачущих лошадей. Казалось, что по полю катились раскаты грома… Всадники неслись, воздев сверкающие сабли; они были в шафрановых туниках, наброшенных поверх кольчуг, такого же цвета было и знамя, которое развевалось над ними, – мамлюки! Лучшие воины Саладина! А с ними под черным флагом далекого Багдада, который повелитель правоверных прислал султану, скакали в пестрых чалмах на шлемах великолепно вооруженные египетские всадники-эмиры со своими отрядами.

О, Саладин не тот человек, чтобы решить все одним ударом, как многие, заблуждаясь, подумали. Оставив главные силы в резерве, он выждал подходящий момент и вот теперь дал приказ наступать.

– Трубить в трубы! – выкрикнул Мартин, прежде чем понял, нужно ли ему это. – На коней! В ряды!

Первым опомнился и подхватил его приказ Конрад. Он повторил клич Мартина – и трубы взыграли. Все рыцари из отрядов пуленов, крестоносцев из Пуату, германцев Конрада и сирийцев Ибелина вскакивали на коней и строились в ряд с копьями наперевес. Пока рыцари на равнине опомнятся, пока смогут выстроиться и отразить эту новую лавину войск султана, кто-то должен был остановить натиск врага!

– В копье! – кричал Мартин. – Стройся в ряд!

Вперед!

Команды выполнялись беспрекословно. Замешкавшийся было от неожиданности Гвидо оказался почти за строем, кони рванули, он заметался в потоках поднятой ими песчаной пыли, понимая, что теперь ему придется догонять.

И все же рыцари Христа были великолепными воинами. Рассредоточенные по всей равнине, они быстро разворачивали коней на звук трубы и, где бы ни находился их отряд, спешили к несущимся конникам Гвидо, умело вливаясь в строй, удлиняя линию атаки и настраивая опущенные копья на врага. Они наступали!

Наблюдавший за происходящим Саладин только мучительно застонал, когда увидел, как к небольшой группе конных рыцарей словно по волшебству примыкают остальные конники, мчащиеся к ним со всех концов поля. Вон и Ричард, который только что был в дальнем краю равнины, уже со своими рыцарями примкнул к шеренге конницы; кто-то из них скачет впереди, кто-то сзади, но копья подняты и направлены на его лучшие силы. Сшибка! Грохот и смешение красок – шафрановые конники-мамлюки разделились, рыцари проникали в их ряды, как будто сам шайтан вселил в них новые силы, настолько сокрушительной была их атака. О, Аллах, как такое возможно! Откуда у них столько сил? Как они успели так быстро собраться?

Мартин мчался в шеренге рыцарей и испытывал ни с чем не сравнимое воодушевление. Уже много лет ему не приходилось сражаться в таких конных поединках, он давно привык единолично биться и защищать себя.

Но сейчас, ощущая себя единым целым с множеством собратьев по оружию, он переживал необыкновенный душевный подъем… Не было ни страха, ни мыслей – были только раж схватки и ощущение силы, в которой ты один из многих и переполнен этой общей силой.

Противник, которого он наметил себе в лавине встречных сарацин, мчался, воздев руку с блистающей саблей и закрывшись круглым, горящим на солнце щитом. Мартин с наскока ударил его в этот щит. Удар получился оглушающим – толчок копья отдался глухой мощью до плеча. Однако опытный соперник-мамлюк отразил удар щитом, стальная поверхность которого защитила его владельца. Но лишь на миг, ибо от силы столкновения его вместе с конем отшвырнуло куда-то в сторону, на острия копий следовавших рядом с Мартином рыцарей. Мартин же теперь навел копье на следующего врага, выделив его в массе желто-шафрановых мамлюков. Он несся вперед, открыв в неистовом вопле рот, и острие вошло прямо в эту яростную пасть, рвануло… Голова мамлюка вмиг отделилась, оторвалась, осталась висеть на копье, когда Мартин уже бил копьем следующего противника, вышиб его из седла, пронзил, отбросил. И только тут рука с копьем пошла вниз под грузом нанизанного на нее мертвого тела, заскользила в кольчужной перчатке от густой крови врагов.

Для Мартина это был опасный миг – он уже не мог поднять тяжелое копье и выронил его, оказавшись на время безоружным. Но успел поднять щит, заслонился, и о его дубовую, покрытую кожей и заклепками поверхность застучали сразу три вражеских клинка. А потом его рука привычно взялась за булаву, и Мартин стал отвечать ударом на удар, его конь кружил, лягая лошадей сарацин, которые были теперь повсюду, ибо, проредив в копейной сшибке часть вражеского войска, крестоносцы ворвались в ряды превышающих их численностью сарацин.

Рыцарские кони, более тяжелые и медлительные, чем увертливые лошадки мусульман, теперь показывали себя во всей красе, сбивая их своей мощью вместе с всадниками, кусая и разя тяжелыми копытами. Мартин работал тяжелой булавой, в пылу схватки даже не ощущая ее веса, зато при ударе его страшное оружие крушило нападавших вместе с доспехами, все вокруг будто переполнилось кровавым туманом от летевших во множестве кровавых брызг, хрустевшей плоти, яростных, полных боли и ужаса криков.

Желтые шафрановые накидки вокруг, островерхие шлемы, темные бородатые лица, скрежет зубов, храп лошадей… В какой-то миг Мартин увидел, как по рядам мусульман, будто молотобоец на гумне, пробивается огромный рыцарь, высокий шлем которого венчало изображение орла из серебра и бронзы, и узнал Леопольда Бабенберга. Мартин успел сразить всадника, который метил острой пикой в австрийского герцога со спины. В другой раз Мартин оказался в ряду теснящих сарацин тамплиеров, чьи белые котты были сплошь в кровавых брызгах, и несколько мгновений сражался рядом с ними, не думая о де Шампере, а только отметив, как великолепно бьются храмовники. Вокруг валились тела, и в какой-то миг Мартин даже оказался свободен от схватки и успел оглядеться.

Вокруг творилось невообразимое: все кипело от человеческого движения в этом яростном вихре смерти, мелькали тела, искаженные лица, руки с кривыми саблями и разящими мечами, падали всадники, грызлись друг с другом кони, клубы горячей пыли пахли кровью…

Размышлять было некогда… И все же не думать совсем было нельзя. Мартин особенно это ощутил, когда на него вдруг насел огромный мамлюк, просто гигант в своем высоком сверкающем шлеме и оскаленными зубами в обрамлении черной бороды. Великан рубил и рубил без передышки своим огромным скимитаром по подставленному щиту Мартина, щит трещал и распадался, он уже не защищал руку, а рыцарь все не мог достать врага своей булавой, более короткой, нежели меч.

Спас Мартина Персик. Взвившись и заржав, он ударил копытом в грудь лошадь огромного мамлюка, та шарахнулась в сторону, противники на миг сблизились, и для Мартина открылась возможность ударить мамлюка булавой по открытому в обрамлении кольчужного оплечья лицу, превратив лик чернобородого гиганта в страшное кровавое месиво. Отбросив остатки разбитого щита, Мартин изловчился и выхватил свободной рукой меч – и как раз вовремя, ибо тотчас успел отсечь чью-то занесенную для удара руку с саблей. Отрубленная кисть, все еще сжимавшая оружие, пролетела мимо его лица, обдав кровавыми брызгами.

Еще не веря в победу, он с ужасом ощутил за спиной чье-то присутствие, но времени отразить удар напавшего сзади не было… Однако тут за ним раздался звон, потом хриплый крик, и Мартин уловил движение падающего тела.

Быстро оглянувшись, он увидел пронесшегося мимо спасителя, который лишь на краткий миг отсалютовал ему мечом и тут же вступил в новый поединок. Рыцарь был в пластинчатом оплечье поверх кольчуги, его светлая котта вся побурела от крови врагов, но все же Мартин заметил червлено-золотую шахматку герба под темными потоками. Лестер, Роберт Лестер, милый племянник Джоанны.

Но задумываться, кому обязан жизнью, времени не было. Разя мечом и булавой, наседая на врагов, он поневоле сражался сразу обеими руками, как это делал Эйрик, учитель его первого боя… Проклятье, а где сам рыжий?

Норвежца Мартин увидел, когда сражавшихся вокруг врагов стало меньше и они уже не так теснили рыцарей. Эйрик с кем-то рубился в стороне, его большая секира в одной руке и выхваченный у кого-то из врагов скимитар вращались, снося противников, как стебли тростника. В какой-то миг, отправив к Аллаху очередного его приверженца, Эйрик оглянулся и заметил в толпе своего приятеля. Рыжий сразу подъехал, блестя глазами в прорези округлого шлема, закрывавшего верхнюю половину лица.

Мартин заметил, что рука Эйрика в кольчужной перчатке вся в крови, да и рукав туники поверх доспеха почернел от крови.

– Тебя ранили?

Эйрик озадаченно оглядел руку, повертел ее вместе с секирой.

– Нет. Это кровь тех, кто мне попался. Ох, малыш, ну и славная же ныне вышла обедня, клянусь былой невинностью! И разродиться мне на этом же месте, как шлюхе, если эти парни в чалмах не отступают!

Мартин тоже это понял, заметив, как шафрановые накидки мамлюков удаляются к лесу – кто верхом, кто бегом, кто прихрамывая или увлекая с собой пошатывающихся товарищей. А конники-крестоносцы догоняют их, разят, схлестываются с теми, кто в отчаянии принимает последний бой. Ибо то, что это последний, уже никто не сомневался.

В это время на холме застывший, словно изваяние, Саладин смотрел расширившимися глазами на страшное поражение своих лучших воинов внизу. Проклятые кафиры выдержали и второй бой! Их не победили даже его знаменитые мамлюки!

– Юсуф! – кричал рядом аль-Адиль, только что примчавшийся с поля боя, весь обрызганный кровью. Он тряс замершего в неподвижности брата. – Юсуф, самим Пророком заклинаю, дай приказ трубить отход. Спаси остатки своей армии! Это не позор. Позор будет, когда ты останешься совсем без войска!

И видя, что пораженный брат не двигается, аль-Адиль сам приказал дать сигнал, а потом, схватив лошадь Меча Ислама под уздцы, стал увлекать его за собой, прочь от этого страшного места под Арсуфом.

Не столько приказ младшего из Айюбидов, сколько отъезд султана был понят как сигнал к отступлению. Трубы громко заиграли отход. По этому знаку последние сражавшиеся в пыли на арсуфской равнине всадники стремительно кинулись прочь от страшных кафиров, понеслись, топча тела павших в бою единоверцев и уклоняясь от настигавших ударов преследовавших их крестоносцев.

Но Ричард, опасаясь новой засады, приказал остановить свое войско. И опять герцог Бургундский, раненый и истекающий кровью, принялся настаивать на преследовании, кричал, что сейчас их час, что они в таком состоянии способны гнать проклятых язычников султана до самого Иерусалима. Но Ричард был осторожен. У него в Палестине только это войско, а у Саладина – его земли, его эмиры, его последователи, и если будет еще одна атака… если их заманят в ловушку…

Только позже Ричард узнал, что Саладин уехал, уводя за собой остатки войска, оставив раненых и убитых, умчался, ибо такое поражение он потерпел впервые.

Поле боя осталось за крестоносцами. Вокруг лежали умирающие кони и раненые люди, которые стонали и кричали. Рыцари, еще не пришедшие в себя после схватки, только теперь почувствовали, как они устали. Но что это победа, поняли, когда раздался громкий приказ Ричарда:

– Знамя – в центр!

Огромный шест, на котором развевалось алое знамя с большим крестом, взмыл в небо, полотнище наполнилось ветром, заполоскалось. Это вмиг воодушевило крестоносцев. Тысячи людей вдруг радостно закричали, воздели руки к небу. Они рыдали и молились. О, наконец-то Хаттин отомщен! Они превозмогли в бою самого непобедимого Саладина!

Мартин тоже кричал вместе со всеми. Забывшись, он даже не чувствовал, как соленые слезы жгут сквозь пот и пыль глаза, он улыбался и вопил, ликовал и размахивал сорванным с головы шлемом. И видел, как люди вокруг обнимаются, смеются, плачут. Видел, как радостный Ричард, спрыгнув с коня, обнял первого, кто оказался рядом, – Леопольда Австрийского, которого ранее так унизил в Акре. И Бабенберг тоже сжимал короля в могучих объятиях.

Тамплиеры обнимались с госпитальерами, пулены радостно хлопали по плечам сражавшихся вместе с ними мусульман-туркополов, король Гвидо заключил в объятия Конрада, и последний даже не пенял Лузиньяну, что тот почти не участвовал в сражении: лошадь Иерусалимского короля споткнулась еще в начале атаки, а сам Гвидо потерял от удара о землю сознание и очнулся уже, когда крестоносцы потеснили мамлюков султана. Даже с Мартином Фиц-Годфри Конрад обнялся, не поминая, как этот рыцарь сегодня оглушил его ударом по шлему.

– Вторая атака была ваша, Фиц-Годфри! – весело сказал Конрад. – Если бы вы так быстро не сообразили, в чем дело, то… О, клянусь Пречистой Девой, я непременно сообщу об этом королю Ричарду!

Сам же Ричард, воздев руку с мечом, гарцевал на своем белоснежном, но до самых копыт обрызганном кровью врагов Фейвеле перед ликующим воинством и радостно улыбался, когда они скандировали его имя:

– Ри-чард! Ри-чард! Ри-чард!

– Это ваша победа! – кричал им в ответ король. – Это вы смогли победить!

Но его голос тонул в их восторженных воплях. Казалось, и люди, и земля, и небо ликуют при звуках его имени: Ричард, Ричард!

Мартин тоже кричал вместе со всеми и был так счастлив, как не бывал уже давно.