Ассасины

Гладкий Виталий Дмитриевич

Глава 13

Коварная интрига

 

Ги де Лузиньяна принимал в своем дворце бальи города Тир рыцарь Бернар дю Тампль. Король иерусалимский нежился в дворцовом хамаме уже битый час. После непритязательного армейского быта арабская баня казалась ему раем небесным на земле. Вода, в которой плавали лепестки роз, источала удивительно приятный аромат, а искусные руки массажистов буквально воскресили его, и теперь энергия, изрядно растраченная в боях за Акру и на различные интриги, била через край.

Выйдя из сарацинского плена Ги де Лузиньян не стал доказывать своих прав на трон ни Конраду Монферратскому, ни остальному рыцарству, а как первый шаг к возвращению контроля над ситуацией решил начать осаду захваченной сарацинами Акры (или Сен-Жан-д'Акр, как называли город крестоносцы) теми скромными силами, которые имелись в его распоряжении. Акра, выстроенная возле моря, на окраине равнины, была прекрасно укреплена глубокими рвами, высокими стенами и мощными башнями, и взятьее штурмом было совсем не просто. Но это не остановило короля, и он, набрав дополнительное войско в Триполи, подошел к Тиру, чтобы пополнить запасы оружия и продовольствия.

Однако Конрад Монферратский отказался признавать Ги де Лузиньяна королем и не впустил его войска в город. Проявив завидную выдержку, Ги не начал войну против взбунтовавшегося вассала, а бросил все свои силы на достижение главной цели – избавление Иерусалимского королевства от мусульман. С небольшой армией в августе 1189 года он начал успешную осаду Акры, хотя силы противника превосходили его войска в четыре раза.

В октябре 1190 года неожиданно умерли жена Ги – королева Сибилла Анжуйская и две их маленькие дочери – Аликс и Мария. Усмотрев в этом благоприятный момент, Мария Комнина вынудила Изабеллу, дочь бывшего короля Иерусалима Амальриха I, оставить своего мужа Онфруа Торонского, к которому та была очень привязана, и 29 ноября 1190 года между Изабеллой и Конрадом Монферратским был заключен брак. Таким образом у маркграфа оказалось две жены – одна в Константинополе, вторая в Иерусалиме. Но через брак с Изабеллой у притязаний Конрада Монферратского на Иерусалимский трон появилась, по общему мнению, твердая почва.

20 апреля 1191 года в Палестину прибыл французский король Филлип II Август со своими войсками и стал лагерем под Акрой, а вслед за ним к осаде присоединился и его протеже Конрад Монферратский. Положение Ги де Лузиньяна стало очень уязвимым, и сценарий борьбы за иерусалимский престол начал разворачиваться по весьма неблагоприятному для него сценарию.

Король Иерусалима оказался в весьма сложном положении. С одной стороны, несмотря на малочисленность его армии, Акра была уже почти готова к капитуляции. С другой – у него совершенно не оставалось свободных сил, для того чтобы противостоять притязаниям маркграфа Монферратского, которого, к тому же поддерживал французский король со всей своей огромной армией. Перед Ги де Лузиньяном стоял выбор – либо втянуться в междоусобную борьбу за престол и предоставить почти капитулировавшим мусульманам возможность укрепить свои силы и позиции, либо попытаться найти иной выход из сложившейся ситуации.

Поразмыслив, Ги решил привлечь на свою сторону сильного союзника. Им мог быть только английский король Ричард I. Но маркграф Монферратский в своих притязаниях на Иерусалимский престол заручился поддержкой местной знати и короля Франции. Пришлось созывать всеобщий конгресс из представителей местных лордов и духовенства, а также прибывших баронов и рыцарей, на котором обсуждался вопрос: кто имеет больше прав на королевскую корону Иерусалима. Было принято следующее решение: титул короля Иерусалима остается пожизненно за Ги де Лузиньяном, однако доходы от королевства делятся поровну между ним и маркграфом Конрадом Монферратским, которого признали фактическим правителем королевства Иерусалим. И только в том случае, если король Ги де Лузиньян умрет ранее Конрада Монферратского, тот наследует Иерусалимский престол вместе со своей женой, Изабеллой Анжуйской.

Спустя месяц после прибытия Ричарда Плантагенета в Палестину, 12 июля 1191 года, Акра пала. Французский король Филлип II Август вернулся во Францию, сославшись на нездоровье, Ричард продолжил военные действия на Святой земле, а Конрад Монферратский не оставил попытки возложить иерусалимскую корону на свою голову при здравствующем короле. 28 апреля 1192 года маркграф послал к Ричарду I вестников с сообщением о своей коронации. Это был серьезный вызов и королю Англии, и Ги де Лузиньяну. Он понимал, что на Ричарда в этом случае надежды нет; не пойдет же король Англии войной на маркграфа. И сам Ги может оказаться в пиковом положении, если начнет военные действия против Конрада Монферратского.

Оставалось последнее – противопоставить грубой силе хитрость и коварный ум. А этими «достоинствами» Ги де Лузиньян обладал в изобилии…

Стол, который накрыл для короля Иерусалима бальи, поражал изобилием вкусной еды. Бернар дю Тампль, сам немало повоевавший, прекрасно понимал, что Ги де Лузиньян истосковался по нормальной пище, поэтому его повара начали трудиться в поте лице, едва король оказался в пределах Тира.

Конечно, не следует преувеличивать, как это делают эпические песни, великолепие королевских пиршеств в ту эпоху. Роскошные пиры появятся несколько позже. В этот период времени еще не было таких кулинарных изысков, которые появились спустя столетие. Однако обжорство и чревоугодие уже превратились в распространенный порок среди всех слоев аристократического общества, пировавшего один, а то и два дня в неделю. Правда, это не относилось к тем, кто воевал в Святой земле. Суровые рыцари в походных условиях довольствовались малым. И только на отдыхе крестоносцы вспоминали славные обычаи своей родины и наедались-напивались так, будто они были верблюдами, которые копили жир в своих горбах прозапас.

У Бернара дю Тампля все было поставлено на широкую ногу – почти как дома, в его замке. Прислуга, паж и оруженосец были людьми благородного происхождения – все вассалы бальи. Был во дворце и сенешаль, который отвечал за стол, маршал, заведующий конюшнями, камергер, ведающий постелью, а также погребами и кладовыми с винами и пивом.

Ги де Лузиньян еще одевался, когда начали съезжаться гости – в основном рыцари и небольшое количество женщин. Все-таки визит короля Иерусалима – это явление небудничное. Гости были одеты в костюмы, стоившие целого состояния. Некоторые даже позволили себе одеться по-восточному – одежда сарацин постепенно входила в моду. Особенно роскошно выглядели женские пояса; они были усыпаны топазами, агатами и другими драгоценными камнями. Волосы женщин были тщательно причесаны и заплетены в тяжелые косы, перевитые цветными лентами и золотыми нитями. У многих гостей, особенно женского пола, головы украшали золотые обручи, на которых сияли самоцветы.

Король Иерусалима, изрядно отвыкший от такого пестрого великолепия, даже немного смутился. Блеск золота, серебра и драгоценных камней, приятное сочетание цветных тканей, среди которых преобладали синий и красный цвета различных оттенков, создавали яркую, необычайно жизнерадостную картину.

«Однако!» – подумал Ги де Лузиньян, увидев сервированный пиршественный стол. Даже сидя на иерусалимском престоле, еще до сарацинского плена, он не мог себе позволить такую роскошь, как бальи. Каждый прибор состоял из ножа, ложки и золотого или серебряного кубка. Чаши и кубки тоже были золотыми и серебряными.

Для каждого из гостей у его прибора положили белый хлеб, а на столе расставили большие серебряные кувшины с вином, чаши с крышками и без крышек, солонки и соусники. Гости расселись на мягких скамейках по степени знатности; конечно же, во главе стола посадили Ги де Лузиньяна.

На первое был жареный олень. Его разрезали на куски и сильно приправили горячим перцовым соусом. За ним внесли жареных павлинов и лебедей. Пока одни слуги и оруженосцы разносили кушанья, другие обходили стол с кувшинами и наливали в кубки вино, приправленное различными пряностями. Затем начали подавать и другие блюда: колбасы, начиненные мясом каплуна, рагу из оленьего мяса, бараньи ноги, приправленные шафраном, кабанье мясо с изюмом и сливами, зажаренные на вертеле зайцы и кролики, всевозможные птицы, пироги с мясной начинкой… Присутствовала на столе и рыба, жареная, соленая и вяленая – лосось, минога, угорь, щука, даже мясо акулы, которое считалось на Востоке деликатесом. Кроме того, подали яблоки, финики, инжир, виноград, а также пирожные в виде растений, животных и других фигур.

Ги де Лузиньян не стал дожидаться конца пиршества.

Он знал, что потом трудно будет найти момент, чтобы поговорить с бальи наедине. Обычно после пира гости разбредались кто куда. Одни слушали музыкантов, другие устраивали танцы, третьи играли в шашки, кости или шахматы… И обязательно досаждали хозяину, стараясь почаще мелькать перед его глазами, потому что на прощанье он должен был раздать всем подарки. Понятное дело, что каждый из гостей хотел получить подарок подороже.

–  Искренне благодарен тебе за столь щедрый прием, – сказал король Иерусалима, когда они уединились в одной из комнат дворца.

–  Нам ли считаться такими пустяками, – отмахнулся бальи. – Мы с тобой старые боевые товарищи, и разве я мог поступить по-иному?

–  Некоторые поступают… по-свински.

–  Конрад?.. – догадался Бернар дю Тампль.

–  Да. Не буду от тебя скрывать, но я готов вызвать его на поединок.

–  Так он и согласится… И потом, кто даст гарантию, что ты возьмешь верх? Извини, но я говорю прямо. Ты сильнее, чем Конрад, и лучше владеешь оружием, но ведь никто не застрахован от случайностей. Но даже если ты его сразишь, то этим лишь наживешь себе кучу врагов, начиная с короля Франции. Это тебе совсем не нужно.

Несмотря на то, что именно Конрад Монферратский дал ему должность бальи Тира и что Бернар дю Тампль был его вассалом, он больше уважал Ги де Лузиньяна, с которым ему пришлось побывать не в одной битве.

–  Ты прав, – ответил Ги. – Спасибо, добрый друг.

–  За что?

–  За откровенность. Которая натолкнула меня на одну очень интересную мысль… Но тут нужна твоя помощь.

–  Если только она не будет касаться драки с Конрадом, – ответил Бернар дю Тампль. – Я в ваши личные отношения не стану влезать. Уж извини.

–  Ни в коем случае. – Ги де Лузиньян изобразил благодушную улыбку. – Наоборот – ты поможешь Конраду поправить его бедственное положение. Он постоянно нуждается в деньгах, а тут подворачивается удобный случай заполучить целый корабль, набитый под завязку разными ценностями.

–  О каком корабле идет речь?

–  Понятное дело, о сарацинском. Ты же не думаешь, что я предложу ограбить неф, например, короля Ричарда?

–  Ни в коей мере. Корабль… Это интересно. – Бальи испытующе посмотрел на Ги. – Но тебе-то какая от этого выгода?

–  Особой выгоды для себя в этом деле я не вижу. Просто у Конрада больше возможностей, так как судно сарацин будет проходить в том месте, где находятся его корабли. Наконец, для нашего общего дела я жизни не пожалею.

–  Это мне известно. Ведь Акру взяли в основном благодаря тебе и твоим рыцарям. Пойти на штурм такой крепости со столь незначительными силами вряд ли кто решился бы.

–  Вот видишь. Кроме того, если уж быть до конца честным, то и мне с этого дела кое-что должно причитаться…

Бернар дю Тампль с пониманием закивал и облегченно улыбнулся. Он не поверил в добрые намерения Ги де Лузиньяна, но теперь все прояснилось. Действительно, если Конрад Монферратский захватит судно и все сокровища, найденные на нем, отдаст в казну Иерусалима, то половина добычи, за вычетом расходов и налогов, должна будет принадлежать Ги.

–  Только ради всех святых не говори, что это я подкинул такую идею! – сказал Ги де Лузиньян. – Иначе Конрад закусит удила и дело не выгорит. А мне ведь тоже нужно поправить свои дела. Скажешь, про корабль тебе донесли твои шпионы. Ну что, договорились?

–  Договорились!

На этом официальная часть визита была закончена, и Ги де Лузиньян с удовольствием окунулся в изрядно подзабытую атмосферу веселого пиршества. Камень был брошен, и теперь осталось дождаться, пока от него пойдут круги…

На другой день бальи засобирался в гости к Конраду Монферратскому – время поджимало. От Ги де Лузиньяна он узнал, когда выйдет из порта сарацинское судно, где будет плыть, сколько на нем команды, и даже то, что «купца» должны сопровождать минимум два-три быстроходных военных корабля в качестве охраны. Это говорило о том, что груз и впрямь был очень ценным.

Конрад Монферратский встретил Бернара дю Тампля приветливо и с подобающими сану бальи почестями. Он как раз вступил в пору зрелости и был красив той мужественной красотой, которая так нравится женщинам. Можно было понять, почему Изабелла Анжуйская так легко согласилась на брак с ним, хотя и была замужем за Онфруа Торонским – ее муженек не выдерживал никакого сравнения с маркграфом.

Конрад, вернее, Коррадо дель Монферрато, маркграф Монферратский, синьор Тирский, король Иерусалима, сын маркграфа Монферрат Вильгельма V Старого и Юдифи Австрийской, был вначале вассалом германского императора Фридриха Барбароссы. Но в конце сентября 1179 года он возглавил византийскую армию и взял в плен в Анконской марке полководца германского императора Христиана, архиепископа Майнцского. После этого император Фридрих начал считать его своим личным врагом.

Долго в гостях бальи не задержался, сославшись на неотложные дела. Где-то в глубине души Бернар дю Тампль все же чувствовал какой-то подвох. Ну не мог Ги де Лузиньян так просто отдать в руки своего врага столь ценную добычу, не мог! Он без особых усилий захватил бы корабль с ценным грузом сам. Это не было для него такой уж сложной задачей. В крайнем случае можно было нанять пиратов для такого дела, посадить на их суда своих воинов, и когда «купец» спустит флаг, отправить морских разбойников на дно. Такие штуки в свое время проделывал не только Ги, но и сам Бернар дю Тампль, когда еще не был бальи Тира и лагерь его отряда находился на побережье Средиземного моря.

Конечно, о том, что корабли захватывали крестоносцы, оставалось тайной для всех. Потому что и разбойников, и матросов с торговых судов франки отправляли на корм рыбам. Что и посоветовал Конраду Монферратскому на прощанье осторожный бальи. Все-таки Бернар дю Тампль был вассалом короля Иерусалима, и ему не хотелось, чтобы между ними были какие-нибудь осложнения или разногласия…

* * *

К-б-тан большого грузового судна, которое называлось куркурой, был очень обеспокоен. Несмотря на попутный ветер и солидное сопровождение – вместе с ним шли три хорошо вооруженные быстроходные шейти – ему не казалось, что караван в полной безопасности. Тем более что на борту куркуры находились большие ценности, предназначенные для Рашида ас-Синана: слитки серебра, чеканная посуда венецианских мастеров, золотые монеты, ценные ткани, ковры, благовония и оружие – очень дорогие доспехи, а также мечи и сабли, изделия оружейников Дамаска. Старец Горы, как и другие сарацинские шейхи, немного приторговывал, чтобы и сам он в первую голову, и его подданные из горных племен жили в достатке.

Но больше всего ему нужны были деньги для содержания широкой шпионской сети, опутавшей весь Восток.

Все тревоги к-б-тана были сосредоточены на городе Тир, вблизи которого пролегал маршрут куркуры. Там правил бальи Бернар дю Тампль, который считался среди сарацин очень коварным и хитроумным. Может, потому, что долго прожил на Востоке, знал языки и его шпионы были везде – бальи хорошо платил за разные сведения. В этом отношении с ним мог сравниться только Ги де Лузиньян. Что если бальи стало известно про судно Старца Горы и про груз, который оно везет?

Конечно, ас-Синан в данный момент соблюдал нейтралитет и с султаном Салах ад-Дином и с крестоносцами; мало того, в свое время хашишийиа плотно сотрудничали с франками, устраняя по их приказу сарацинских полководцев, а в 1149 году помогали Раймунду Антиохийскому в неудачной битве с войсками тюркской династии Зангидов. В бою тогда погибли и Раймунд, и вождь низаритов Алф ибн-Вафа. Но эти моменты не сильно успокаивали к-б-тана. Он знал, что алчность франков не имеет пределов. И они могут в любой момент нарушить договор.

Тир был необычным городом. Он был построен очень давно, еще финикийцами. Город состоял из двух частей – островной и материковой. Островная часть Тира по-финикийски называлась Цор, то есть «скала», так как остров, где она располагалась, был скалистым. Уже в древние времена Тир поражал своим великолепием. То, что Салах ад-Дин так и не смог город взять приступом, сильно поколебало позиции его армии. Тир был одним из главных городов Востока и играл большую роль в жизни арабов. Балдуину II удалось покорить его в 1124 году только благодаря раздорам среди мусульман и при содействии венецианского флота. Город был богат и славился красивыми стеклянными изделиями, которые были очень дорогими.

Но самым опасным местом в Тире для сарацинских мореплавателей была военная – северная – гавань. Кроме нее была еще и гавань южная, куда заходили торговые суда со всего Средиземноморья и северных стран. Гавани отделялись от моря каменной дамбой, а в середине мола имелся небольшой проход-коридор для кораблей. Вход в каждую гавань был сделан по принципу городских ворот древних крепостей. В этом узком коридоре защитники города могли обстреливать вражеский корабль с двух сторон, и вряд ли он смог бы прорваться в гавань.

В военной гавани всегда стояли наготове дежурные корабли. Едва поступал сигнал, что вблизи появилось сарацинское судно (или флот), как тут же из гавани вылетали, словно гончие, быстрые корабли франков, и беда была тому к-б-тану, который вовремя не ушел мористей, чтобы спастись от абордажа и пленения. Сигналы франки передавали с помощью специальных маяков, разбросанных по всему побережью. Этому способу передачи сведений они научились у сарацин. Как и строить небольшие, но скоростные военные шейти, – несколько больших размеров, чем это делали мусульмане, с двумя-тремя мачтами.

Предчувствие к-б-тана не подвело. Наперерез куркуре непонятно откуда выскочили три шейти. Скорее всего их скрывал небольшой островок, имевший странную особенность – он то появлялся, то исчезал; в основном после очередного землетрясения. Корабли, сопровождавшие грузовое судно, приготовились принять бой, но затем раздались радостные возгласы, и к-б-тан увидел на мачтах шейти зеленые знамена Пророка с изображением черного орла Салах ад-Дина. Да и матросы на этих кораблях были в традиционной одежде мусульман.

Корабли приблизились, и к-б-тан запаниковал – это были переодетые франки! Но потом он вовремя вспомнил, что Салах ад-Дин взял на службу около сотни перебежчиков-кафиров в качестве пиратов, которые грабили суда своих бывших соотечественников, и успокоился. Многие из них даже приняли ислам. Ему уже довелось видеть новообращенных, правда, в порту, год назад.

Шейти кафиров приблизились… и вдруг полетели стрелы, на кораблях, сопровождавших куркуру, началась паника, раздались крики раненых, а затем в воздух полетели веревки с крюками на конце – пираты пошли на абордаж! Не веря своим глазам, к-б-тан пробормотал молитву Аллаху во спасение и приказал приготовиться к сражению. Но какие воины из простых матросов? Да и оружие у них было самым, что ни есть, примитивным – ножи, с десяток копий и примерно столько же луков. Все надежды были на корабли сопровождения, но и они вскоре растаяли как утренний туман.

Выучка франков, пусть и предателей, перебежчиков, была куда лучше, нежели у сарацин. Несмотря на тучу стрел и дротиков, а также множество камней и даже пустых корзин, в которых хранились все те же камни, вываленные на головы пиратов, они исступленно лезли на суда мусульман, и уж на палубах показали, как нужно сражаться. Вскоре бой превратился в резню, потому что пираты никого не щадили и не брали в плен. Похоже, они не первый раз напали на суда мусульман – им было все равно кого грабить. Но если франков они брали в плен, чтобы продать на невольничьем рынке и показать султану свою «доблесть», то сарацин уничтожали всех до единого – чтобы никто не мог рассказать Салах ад-Дину об их «подвигах во славу ислама».

К-б-тан с ужасом ждал момента, когда пираты разберутся с кораблями сопровождения и примутся за куркуру. Ведь его посудина, хоть и имела очень высокие борта и была раза в три больше, чем шейти, все равно не могла ускорить ход, чтобы оторваться от быстрых пиратских кораблей. Он уже дал указание сменить курс, и тяжелая куркура стала разворачиваться в сторону берега. Бедный к-б-тан уже готов был сдаться даже крестоносцам, лишь бы не попасть в руки их кровожадных соотечественников.

Наверное, Аллах услышал его молитвы. К-б-тан, который почти не отрываясь следил за перипетиями боя, в какой-то момент с надеждой посмотрел в сторону Тира – и едва не закричал от радости: оттуда шли боевые суда франков! Они были гораздо больше шейти, вооружены баллистами и на их палубах к-б-тан увидел готовых к бою франков, закованных в броню.

Пираты, в предвкушении знатной добычи, – они точно знали, что никуда куркура от них не денется – чересчур увлеклись избиением мусульман и, когда наконец заметили корабли крестоносцев, это стало для них громом среди ясного неба. Морские разбойники посыпались обратно на свои шейти, чтобы попытаться уйти от расплаты, но было поздно. В воздух взмыли горшки с горючей смесью, посланные баллистами, и все суда пиратов запылали. Это был страшный «греческий огонь» византийцев, от которого нет спасения.

Пираты прыгали в воду, но там их настигали арбалетные болты: арбалетчики крестоносцев хладнокровно и безжалостно расстреливали предателей и отступников от истинной веры.

Но загорелись и суда мусульман. Видимо, франки решили сжечь все шейти. Это было в какой-то мере оправданно, однако то, что произошло потом, показалось к-б-тану кошмаром – стрелки франков начали убивать и мусульман! Это было странно и непонятно; никогда прежде крестоносцы так не делали.

Обычно пленников обменивали на своих товарищей, плененных армией Салах ад-Дина, или превращали в рабов, которые строили крепости и другие укрепления франков.

Вскоре на воде плавали только мертвые тела и догорающие остовы шейти. Оцепеневший от ужаса к-б-тан видел, как суда крестоносцев неторопливо окружают куркуру, словно забойщики скота предназначенного к закланию быка. Он никак не мог поверить, что их тоже убьют. Но вот в воздухе послышался свист и крики раненных матросов – это начался обстрел куркуры. Похоже, франки не хотели рисковать ни единым человеком, поэтому решили расстрелять всю команду грузового судна издали.

Матросы заметались по палубе, пытаясь где-нибудь укрыться. Но куда спрячешься на голой, почти без надстроек, – за исключением небольшой будочки, каюты к-б-тана, – крыше огромного трюма? Арбалетные болты сыпались градом, и хоть стрелки из франков оказались никудышными, – поднялся ветер, и усилилась качка – все равно некоторые из них находили свою цель.

Вместе с матросами пытались спастись и рабы. Их насчитывалось около двух десятков. Они были из разных стран и племен. Рабов держали на куркуре для погрузочно-разгрузочных работ и вообще, как прислугу. Среди них был и гулям-и-руси – раб из далекого северного племени рус. Он один быстро сообразил, как можно защититься от арбалетных болтов. Среди матросов куркуры был повар-толстяк, который терпеть не мог спать на голой палубе. Поэтому он всегда возил с собой тюфяк, набитый ватой. Гулям-и-руси схватил тюфяк, свернул его втрое, и первый же болт, который должен был пронзить раба насквозь, застрял в ватной набивке.

А затем случилось и вовсе невероятное. Гулям-и-руси подобрал брошенный кем-то из матросов лук и колчан со стрелами, и начал стрелять по арбалетчикам франков, корабли которых были уже совсем близко. Он бил так быстро и точно, что спустя небольшое время не менее десятка вражеских стрелков уже валялись на палубе или убитыми или раненными. Вся проблема заключалась в том, что арбалетчики, в отличие от рыцарей, не имели доспехов, поэтому почти каждая стрела гулям-и-руси разила наповал.

Крестоносцы всполошились и усилили обстрел. Но теперь арбалетчиков уже закрыли щитами.

Однако гулям-и-руси не унимался. Хищно ухмыльнувшись, он послал одну за другой три последние стрелы, и трое рыцарей, получив стальной шип в узкую щель между воротником кольчуги и шлемом, отправились на небеса – отчитываться перед Всевышним о своих грехах. А затем, видимо, получив смертельное ранение, – тюфяк повара уже напоминал ежа, так много в нем застряло болтов, – гулям-и-руси зашатался, его повело, и он свалился в воду. Франки радостно закричали, и вскоре куркура была взята на абордаж.

Как ни молили к-б-тан и матросы о пощаде, крестоносцы их даже не захотели слушать. Всю команду перерезали, как баранов, а тех, кто попытался броситься в воду, чтобы спастись, добили арбалетчики. Впрочем, до берега было далековато, и такое расстояние мог преодолеть только хороший пловец, а матросы куркуры, хоть и были родом из Бейрута, все равно плавать не умели, за исключением немногих. Арабы считали, что бултыхаться в воде – это не мужское занятие.

Гулям-и-руси не погиб. Он даже не был ранен, если не считать нескольких царапин. Раб долго плыл под водой, пока не поднырнул под одну из корзин для камней, которых немало плавало вместе с разным мусором и древесными обломками от тонущих шейти. Корзины были сплетены из ивовых прутьев, и гулям-и-руси мог наблюдать за избиением команды куркуры.

Он, как и его бывший хозяин, недоумевал: с какой стати франки убивают всех подряд? Раб видел, как крестоносцы, даже не прибрав мертвые тела с палубы открыли верхний люк и начали перегружать товары на свои суда. Так они добрались до самого нижнего яруса, а затем, оставив куркуру, бросили на нее несколько горшков с горючей смесью, и судно запылало как огромный факел.

Вскоре корабли франков растаяли на горизонте – они почему-то пошли не в Тир, а куда-то не север, и гулям-и-руси, поймав доску, начал плыть по направлению к берегу. Свою спасительницу-корзину он оставил лишь тогда, когда впереди забелели буруны прибоя. Выбравшись на берег, раб первым делом нашел небольшой ручей, падающий со скалы, и вдоволь напился холодной воды. А затем, забравшись в кустарник, уснул сном праведника.

Гулям-и-руси проспал конец дня и всю ночь – так сильно он устал. Первым, что попалось ему на глаза, было тело утопленника, которое морская волна выбросила на берег. Это был один из пиратов. Раб обрадовался: у мертвеца был нож! Он забрал его себе, а потом, немного поразмыслив, снял с пирата и широкий мусульманский пояс. Он был не только широким, но и длинным, поэтому гулям-и-руси не составило большого труда соорудить себе головной убор в стиле бедуинов из Магриба, которые закрывал шею, на которой болтался ошейник раба, и рот, оставляя лишь нос и глаза.

Вскоре гулям-и-руси вышел к какому-то селению. Он плохо знал язык сарацин, но имя ас-Синан, которое часто повторял к-б-тан, раб запомнил накрепко, потому как, судя по разговорам, это был влиятельный человек, возможно, купец, которому принадлежала и куркура, и ее груз. Неизвестно почему, но гулям-и-руси решил рассказать ас-Синану, что случилось с его кораблем и командой и кто виноват в наглом разбое. Может, он принял и неверное решение, но бедному рабу, который не знал ни местности, ни языка живущих здесь людей, просто деваться было некуда.

Это был Ачейко. Видимо, матери кривича какая-то злая колдунья напророчила беду, когда она была на сносях, потому что судьбу ее сына счастливой никак нельзя было назвать. Едва он обрадовался, что идет в поход вместе с Вилком, как Хальфдан продал его торговцу рабами. Все это случилось на одном из привалов. Несколько данов во главе с вождем отправились разжиться съестными припасами и взяли с собой Ачейков качестве мула – якобы для того, чтобы он притащил продукты на своем горбу.

Видимо, все было заранее договорено, потому как Хальфдана уже ждали. Как он умудрился послать весть мусульманину, торговцу живым товаром, и когда, осталось для Ачейко загадкой. Но куш за него вождь получил добрый. Юноша вырос хоть и не очень высоким, но крепким, а кроме того, принадлежал к племени славян, которые особо ценились на Востоке в качестве рабов – были сильными, выносливыми и неприхотливыми.

Ачейко недолго пробыл у торговца. На первом же невольничьем рынке его купил к-б-тан куркуры, которому позарез нужны были такие здоровяки, как гулям-и-руси. Нельзя сказать, что к-б-тан плохо относился к своим рабам; он был хорошим человеком. В этом вопросе Ачейко хоть немного повезло.

Он питался с того же котла, что и команда судна, его никто не бил, а работа хоть и была тяжелой, но у рабов-грузчиков хватало времени хорошо отдохнуть, пока куркура совершала переход по морю.

И вот теперь такое несчастье… Ачейко был в отчаянии.

Он даже не помышлял вернуться в родные края; тут хотя бы жизнь сберечь, но для начала нужно не умереть с голоду. Поэтому, попав в рыбацкое селение, он первым делом начал просить еду, сильно коверкая слова. Однако от него все шарахались, как от прокаженного. Неужели в этих людях нет ни капли сочувствия к несчастному?! Уж не принимают ли его жители селения за шпиона?

Тогда Ачейко вспомнил про ас-Синана. Он принял грозный вид, подошел к кучке рыбаков, живо обсуждавших какие-то новости, и сказал на языке сарацин, ударив себя ладонью в грудь:

–  Ас-Синан! Я хочу есть!

Его слова произвели такое впечатление, будто прямо в рыбаков попала молния. Они даже пригнулись и посмотрели на Ачейко с таким ужасом, словно он был, по меньшей мере, шайтаном – юноша уже знал, что это за зверь. Но дальнейшее развитие событий подтвердило, что его действия совершенно правильные. Солнце еще не успело передвинуть на следующее деление тень от высокого штырька солнечных часов, торчавшего в центре небольшого круга (часы находились на центральной площади селения), как ему со всех сторон понесли еду и даже пиво.

Ачейко не стал есть прямо на людях. Он лишь спросил:

–  Где находится ас-Синан? Куда идти?

Все замахали в направлении единственной дороги, которая вела из селения, и Ачейко, отягощенный узлами с продуктами, потопал по мелкой въедливой пыли к виднеющимся вдалеке горам. Так он шел четыре дня, и во всех селениях, встречавшихся ему на пути, имя ас-Синана приводило дехкан в трепет, и ему не было отказа ни в чем.

Наверное, попроси Ачейко у них коня, ему точно дали бы. Но он постеснялся, потому что это было бы верхом нахальства.

На пятый день с ним приключилось событие, которое очень ему не понравилось. Его догнали три всадника на превосходных арабских скакунах, и один из них спросил:

–  Это тебе нужен ас-Синан?

–  Да, – согласно кивнул Ачейко, с трудом вникнув в смысл сказанных слов.

И это было последним, что он сделал по своей воле. Всадники соскочили с коней, схватили юношу, связали его и, перебросив через круп коня, словно тушу барана, помчались по направлению к горам, которые за четыре дня пути так и не стали ближе. Ачейко уже утратил счет времени, когда его наконец привезли в мрачную крепость. Сняв с юноши путы, Ачейко отвели в подземную тюрьму, дав ему кувшин воды и несколько лепешек. Это была облицованная диким камнем яма с решетчатой крышкой наверху. Хорошо хоть дожди в этой местности шли редко, иначе он утонул бы в яме как крыса.

И потянулось томительное ожидание. Чего? Ачейко не знал этого, да и не мог знать.