Ассасины

Гладкий Виталий Дмитриевич

Глава 14

Опасное задание

 

Старец Горы был в ярости. Кто посмел увести у него куркуру с ценнейшим грузом и потопить суда сопровождения?! Это была неслыханная дерзость. Шейх аль-Джабаль ни в коей мере не грешил на Салах ад-Дина. Султан умел держать слово. Тем более что товар, столь ценный для ас-Синана, был для повелителя правоверных всего лишь ничтожной алмазной пылинкой. Салах ад-Дин уж точно не был вором и грабителем, и никогда не убил бы несчастного к-б-тана и матросов. Он даже к врагам проявлял милосердие – не всегда, но часто.

Даже с захваченным Иерусалимом и его жителями-христианами Салах ад-Дин обошелся достаточно мягко, проявив тем самым государственную мудрость. Не было ни бессмысленных жестокостей, ни разрушений, правда, за свою «милость» султан назначил довольно высокую цену. Тем не менее христианам разрешалось в течение сорока дней покинуть Иерусалим, уплатив выкуп: с каждого мужчины – десять золотых, с каждой женщины – пять, с ребенка – один золотой.

Но многие бедняки не смогли собрать выкупных денег. Рыцари ордена Храма и госпитальеры, располагавшие большими средствами, отказались предоставить их для выкупа бедноты, мотивируя свое решение тем, что они не вправе распоряжаться переданными им на хранение чужими деньгами. Только угроза возмущения заставила орденских рыцарей раскошелиться – они все же уплатили четырнадцать тысяч золотых за несколько тысяч бедняков. Но все равно около пятнадцати тысяч человек так и не сумели выкупиться, и были проданы в рабство.

Король Англии? Нет и еще раз нет! Обладая неуемной, буйной натурой, Ричард Плантагенет никогда не ронял свое рыцарское достоинство. В ярости он мог сотворить страшное зло, но только в открытую. Своим бесстрашием английский король вызывал искреннее восхищение даже у Салах ад-Дина. Узнав однажды, что у его противника от жары болит голова, султан отправил ему корзину снега с горных вершин. Восторгаясь поведением английского короля во время штурма Акры, его неукротимостью, поэты, которых немало было в лагере крестоносцев, стали именовать его Ричардом Львиное Сердце.

Однако простые мусульмане относились к нему куда хуже и даже пугали им детей. И на то были причины – он не раз проявлял жестокость к сарацинам. Когда Акра пала, за жизнь горожан франки потребовали двести тысяч безантов, освобождения полутора тысяч пленников-христиан и возвращения Креста Животворящего. Но Салах ад-Дин преднамеренно затягивал с обменом пленных и выплатой репараций, чем вызывал гнев нетерпеливого Ричарда Плантагенета. Тогда прямо у стен поверженного города король Англии предал мечу около трех тысяч пленных мусульман, которые не смогли заплатить выкуп; среди них были женщины и дети.

Мусульмане восприняли эти казни явным нарушением договора, заключенного между Ричардом и Салах ад-Дином. Но франки сочли его действия как необходимую и даже похвальную меру в рамках общепринятых законов войны – ведь султан тоже казнил рыцарей монашеских орденов, захваченных в плен после его победы при Хаттине, но только тех, кто не захотел принять ислам; а таких было большинство. Однако, перед тем как пойти на столь крутые меры, Ричард заручился согласием других христианских принцев и вельмож. К тому же охрана большого количества пленных сковывала основные силы латинян, – несомненно, Салах ад-Дин учитывал это – что сильно мешало продолжению крестового похода.

Тогда кто поднял руку на имущество Старца Горы, имя которого наводило ужас не только на правоверных, но и на франков?! Увы, шейх не мог найти ответ на этот вопрос. Шпионы работали с полной отдачей, ас-Синан поднял все свои связи, но куркуру с экипажем и тремя шейти словно дэв унес. Возможно, рыбаки что-то и видели, но это такой народ, который боится всего: и шторма, и сильного дождя, и сборщиков податей, и гнева Аллаха, а уж тем более – страшного шейха аль-Джабаля. Поэтому рыбаки предпочитали помалкивать. Длинный язык укорачивает шею.

Возле двери, где сидел ас-Синан, уже битый час топтался даи Джават. Ему казалось, что сведения, которые он принес, не были очень важными, поэтому Джават пребывал в сомнениях – беспокоить шейха или не нужно? Даи звезд с неба не хватал, умом не блистал, но отличался отличной памятью, повышенной исполнительностью и скрупулезностью. Если бы понадобилось сделать точный подсчет зернышек кунжута в мешке, то можно было не сомневаться, что Джават справится с заданием быстрее и лучше всех.

Даи был у ас-Синана вроде секретаря халифа. Он помнил мельчайшие детали переговоров, которые происходили в течение месяца, а также многочисленные поручения шейха аль-Джабаля, притом в деталях. Он ничего не упускал из памяти; казалось, что внутри его головы сидит писец и записывает с помощью калама – тростникового пера – все события, вплоть до ничтожно мелких, на первый взгляд не имеющих никакого значения. Тем не менее Джават мог в любой момент обратиться к своей памяти и напомнить шейху то, о чем ас-Синан и думать забыл.

–  Я знаю, что ты стоишь у двери, Джават, – вдруг раздался властный голос шейха. – У меня отличный слух, и я все слышу. Но топчись там, как стадо баранов, входи.

Джават вошел в комнату, осторожно прикрыл дверь за собой и низко поклонился Старцу Горы. Когда он общался с шейхом, его всегда пронизывал священный трепет. Этот страшный человек имел над ним гипнотическую власть. Кроме того, что шейх был знаменит своими познаниями в астрологии и алхимии, а также в магическом искусстве, телепатии и ясновидении, он еще и обладал и даром гинотизера.

Даи особенно врезался в память тот день, когда в Масйаф в гости к ас-Синану приезжал один из крестоносцев, какой-то граф. Когда они осматривали башни, двое хашишинов по знаку шейха аль-Джабаля поразили себя кинжалами в сердце и упали к ногам гостя. Затем Старец Горы приказал еще одному фидаину: «Спрыгни с этой башни!». И тот беспрекословно бросился вниз. После этого шейх аль-Джабаль хладнокровно заметил: «Скажите слово, и по моему знаку все семь человек, которые перед вами, таким же образом падут наземь». Но испуганный граф, потрясенные властью шейха над людьми, поторопился к лестнице, которая вела во внутренние помещения башни. Джават, тогда еще простой фидаин, находился среди этих семерых…

–  У тебя новости? – спросил Старец Горы. – Только если они плохие, оставь их на завтра!

–  Не знаю, что и сказать, о великий… – Джават переминался с ноги на ногу.

Голос внутри даи подсказывало ему, что его известие может быть весьма полезным общему делу, но с другой стороны оно могло показаться ас-Синану плохим, и тогда Джават даже боялся представить, какие громы и молнии загрохочут и засверкают у него над головой.

–  Не мямли! – повысил голос шейх. – Выкладывай, что там у тебя. Да не трясись ты, как овечий хвост!

Джаваи наконец решился:

–  Наши люди привезли раба – гулям-и руси. Он шел от побережья, и все время повторял твое имя, о повелитель.

–  Гулям-и руси… мое имя? – Шейх аль-Джабаль сильно удивился. – Его допросили?

–  Он не знает нашего языка. Бормочет что-то несвязное. Мы разобрали только одно слово – куркура.

–  Куркура?! – Шейх взвился, будто ужаленный шершнем. – Немедленно его ко мне! Но только тогда, когда найдете среди наставников кого-нибудь, владеющего языком племени рус.

Наставником оказался племянник известного путешественника Абу Хамида ал-Гарнати, который вместе с ним путешествовал пор землям северных варваров и знал славянский язык. Его, как и многих других наставников, похитили и заставили преподавать в лагере-крепости, которой управлял даи аль-кирбаль Хуссейн. Пришлось слать гонцов и дожидаться, пока они не привезут этого убеленного сединами ученого. Шейх совсем извелся в ожидании. К нему боялись заходить даже приближенные. Он рвал и метал, чего с ним прежде никогда не случалось.

Наконец настал час, когда Ачейко ввели в комнату замка, где сидел Шейх аль-Джабаль. Помещение было обставлено так себе, но страшные глаза старца смотрели на кривича с таким напором, что юноше едва не стало дурно. И то – его кормили лишь раз в день кашей и черствыми лепешками. Хорошо хоть воды давали напиться вволю.

–  Говори! – приказал шейх. – Я знаю, ты искал меня.

Ачейко рассказал без утайки все, что случилось с куркурой и с ним. По мере перевода лицо шейха стало таким страшным, что Джавату захотелось немедленно превратиться в серую неприметную мышку – как в сказках – и забиться в глубокую норку.

–  Какой флаг был на кораблях франков? Ты не запомнил? – спросил юношу ас-Синан.

–  Запомнил, – ответил Ачейко. – Флаг белый, а на нем был нарисован большой золотой крест и четыре маленьких.

–  Флаг Иерусалимского королевства! – не сдержавшись, воскликнул шейх. – Это все проделки Конрада Монферратского!

Какое-то время в комнате царила тишина – шейх задумался. А затем сказал:

–  Этого юношу отпустите на все четыре стороны. Пусть о нем позаботится его судьба. Но он помог нам, и мы немного поможем этому гулям-и-руси. Он честный и добросовестный человек, поэтому заслужил награду. Дайте ему новую одежду, добрый нож, лук и стрелы, а также продукты в дорогу и деньги. И снимите с него ошейник раба. Я, шейх аль-Джабаль, своей властью дарю ему свободу! – Эта фраза прозвучала торжественно, и все поклонились шейху, в том числе и Ачейко (за компанию), хотя он не понял ни единого слова из речи седого старца. – И отвезите его на караванную тропу. Какой-нибудь сердобольный караван-баши поможет ему добраться до ближайшего города.

На этом расспросы Ачейко закончились и его отвели уже не в зиндан, а в отдельную комнату, где он переоделся во все новое и съел огромное блюдо превосходного мясного плова.

А в комнате для совещаний тем временем собрались все даи, находившиеся в Масйафе, даи аль-кирбаль Заки, которого прочили в наследники шейха, и даи ад-дуат – сам ас-Синан. Комната была гораздо больше других помещений и вдоль стен, вместо потертых ковриков, которыми был застелен пол личных покоев Старца Горы, лежали мягкие подушки.

Они были нужны хотя бы потому, что иногда такие совещания могли затянуться на целый день; долгие разговоры прерывались только для молитв и то не всегда. Все даи представляли собой своего рода высшее сословие исмаилитов и могли не придерживаться законов шариата. Так установил еще Хасан ибн Саббах, и Рашид ас-Синан подтвердил этот неписаный закон.

Обсуждали, как поступить с Конрадом Монферратским. Все понимали, что шейх уже принял решение, но правила нужно соблюдать, поэтому даи спорили, как лучше наказать зарвавшегося короля Иерусалима – короля без короны на голове и столицы. Вместе со всеми сидели и Авар с Хасаном. Теперь они были даи. Ас-Синан выполнил свое обещание, тем более, что операция по устранению сахиба аль-кашф Абд аль-Кадира прошла без сучка-задоринки. Для остальных даи их возвышение было немыслимым; они недоумевали: как такие молодые люди смогли столь быстро подняться к самой вершине?! А даи аль-кирбаль Заки уже начал смотреть на них косо – уж не надумал ли шейх поменять свое решение и выбрать себе в преемники одного из этих двух выскочек?

После своего возвышения Авар и Хасан – уже по отдельности – успели выполнить несколько заданий шейха аль-Джабаля, притом вполне успешно. Только теперь их задачей было не самим лезть под удар, а направлять фидаинов. И один, и другой блестяще планировали свои операции и все их подопечные, выполнив задание, вернулись живыми. Старец Горы начал испытывать к ним большую благосклонность, нежели к другим даи, хотя внешне это никак не проявлялось. Но не нужно было иметь большие познания в физиономистике, чтобы не заметить, как теплели всегда остро жалящие глаза шейха, когда он разговаривал с новоиспеченными даи.

–  Примерно наказать этого негодяя! – сказал даи аль-кирбаль Заки. – Король Иерусалима нарушил наш уговор! Смерть ему!

–  Смерть! Убить его! – поддержали Заки и другие даи, понимая, что этим выражают не только общее мнение, но и подтверждают решение, давно вызревшее в голове у ас-Синана.

Но тут взял слово Хасан. Несмотря на молодые годы он обладал рассудительностью, которая нередко отсутствует у людей преклонного возраста.

–  А что если куркуру ограбили не люди Конрада Монферратского? – задал вопрос Хасан; и сам же на него ответил: – Тогда беда. Убив невиновного в этом преступлении короля Иерусалима, мы тем самым совсем рассоримся с франками. Пока между нами существует нейтралитет, франки не трогают нас, мы – их. Но тот, кто раздувает ветер, пожнет бурю. И тогда нам придется худо – у франков еще слишком много сил. Даже армия султана не в состоянии выгнать кафиров с нашей земли. Вот если мы докажем, что это именно Конрад Монферратский потопил принадлежащие нам суда, вот тогда наши действия будут оправданы.

Даи несогласно зашумели, но властный жест шейха заставил их замолчать.

–  То, что франки убили всех, – веско сказал ас-Синан, – служит доказательством злого умысла против нас. Они точно знали, что это наша куркура, поэтому и пытались спрятать концы в воду. В этом нет сомнений. Я предполагаю, что франки сначала подбросили пиратам сведения о ценном грузе, а когда те захватили наши шейти, они их уничтожили. Благодаря этой хитрости франки свели свои потери к минимуму и заполучили большие ценности. И я уверен, что по базарам Востока вскоре пойдут гулять небылицы, что куркуру ограбили пираты-отступники, которых затем наказал их Бог, – потопил суда вместе с командами. Ведь почти сразу после сражения на море начался шторм.

–  Тем не менее это мог сделать и Ги де Лузиньян, – не сдавался Хасан. – Или кто-то другой, под флагом Иерусалимского королевства.

–  Похвально, что ты так печешься о нашей безопасности, – сказал шейх. – Но тогда предложи, как нам быть дальше?

–  Нужно кому-то из опытных даи поехать в Тир и все разведать, – ответил Хасан. – Если он узнает, что вор все-таки Конрад Монферратский, тогда даи должен передать королю Иерусалима послание, в котором не следует называть вещи своими именами. Надо написать, что мы узнали, будто его люди нечаянно потопили наши суда и если нам вернут весь груз, то мы забудем про эту нелепую ошибку, и наши отношения по-прежнему будут безоблачными. Лишь в том случае, если он наотрез нам откажет, короля Иерусалима нужно отправить в геенну. Точно так же придется действовать, если куркуру захватил кто-то другой.

–  Разумно, разумно… – Шейх с одобрением посмотрел на Хасана. – Что ж, твоя задумка, тебе ее и исполнять. Тебе и Абу. Опыта у вас немного, но я уверен, что вы справитесь. Заки! Дашь им имена наших фидаинов в Тире и тех, кто будет для них прикрытием.

–  Слушаюсь и повинуюсь! – Заки склонил голову.

* * *

Авар и Хасан выехали в Тир на следующий день. За пазухой у Хасана лежало письмо предполагаемому сановному разбойнику, захватившему куркуру. Имя в нем отсутствовало; его нужно было вписать в послание, когда станет известно, кто этот негодяй. Настроение у хашишинов было отвратительным, хотя они и скрывали это от окружающих. Задание, которое дал им ас-Синан, было чрезвычайно опасным. Выполнить его и вернуться в Масйаф живыми, было просто мечтой, скорее всего несбыточной. Оба это отлично понимали. Тем не менее выбора у них не было – приказ есть приказ.

Теперь двух новоиспеченных даи сопровождал большой отряд хорошо вооруженных всадников – соответственно их высокому положению. Молодые люди – юношами Авара и Хасана уже сложно было назвать, так как пребывание среди хашишинов успело наложить на них свой отпечаток – изображали сыновей шейхов, которые ехали в армию Салах ад-Дина. Только возле самого Тира им придется поменять свой аристократический облик на другой, что для них было совсем не сложно.

Авар по-прежнему внимательно наблюдал за Хасаном. Он даже начал немного побаиваться своего товарища. Когда они стали даи, у Хасана вдруг появились манеры, которые были совсем не свойственны недавнему фидаину, выходцу из бедных слоев населения. Глубоко упрятанная властность проявилась на лице Хасана, как вершина горы, прежде укрытая облаками. Теперь они были наставниками, и рядовые фидаи боялись Хасана как огня. В отличие от Авара, который был прост в обращении и не позволял себе третировать своих подопечных.

Но Авар подметил и еще одну особенность Хасана. В какой-то момент ему показалось, что тот не обожает шейха аль-Джабаля, как пытается показать, а ненавидит. Особенно это проявилось при их первой встрече с «живым богом», каким считали ас-Синана забитые дехкане. Хасан на какое-то мгновение потерял над собой контроль, его тело напряглось, словно струна ребаба, и Авар, который уже хорошо изучил нрав и привычки своего напарника, понял, что сейчас он набросится на Старца Горы. Конечно, с оружием к шейху входить запрещалось; стража при входе могла немедленно заколоть любого, кто ослушался приказа повелителя. Но Хасан мог убить ас-Синана и голыми руками. В этом деле он был не хуже Авара.

Авар незаметно схватил Хасана за локоть – они сидели рядом, плечом к плечу – и крепко сжал; а пальцы у него были сильные, словно стальные. Тот даже выражения лица не изменил – смотрел на шейха все так же благоговейно, как на живое воплощение Махди, – но тело его расслабилось и дыхание выровнялось.

Они никогда не обсуждали этот случай, но теперь и Хасан начал иногда поглядывать на Авара с подозрением. Что, впрочем, не мешало им четко и с выдумкой выполнять поставленные перед ними задачи.

Но Хасан и его отношение к шейху мало занимали Авара. Он уже давно понял, что его напарник – шкатулка с двойным дном. И ему почему-то совсем не хотелось узнать, что хранится в тайнике. Не исключено, что у Хасана были точно такие же мотивы ненавидеть ас-Синана, как и у Авара.

Теперь, когда Авар стал даи, у него появилась отличная возможность защищать свое родное племя. Все вышло так, как предрекал Азермехр, – его воспитанник пробился к вершинам власти у хашишинов.

Уж неизвестно почему, ношейх аль-Джабаль был очень неравнодушен к «невидимым». Возможно, это была зависть к конкурентам; но ведь кроме хашишинов были талимы, саидиты, карматы и еще много других организаций и кланов, которые, в отличие от «невидимых», защищающих лишь свое племя, занимались убийствами по найму. Или ас-Синан боялся покушения и старался по мере своих возможностей его предотвратить. А уж возможности у шейха были очень серьезными. Это Авар прочувствовал на собственном опыте. Но даже самым лучшим фидаинам было трудно тягаться с «невидимыми» – Азермехр хорошо знал свое дело.

Пока Авар взбирался по ступеням иерархической лестницы, фидаины убили еще двух «невидимых». На этот раз они изображали простых воинов, охранявших караван. Но все дело заключалось в том, что с этим караваном ехал сам Азермехр. Скорее всего, хашишины ас-Синана метили в него. Но уже немолодой Наставник сумел справиться с тремя великолепно обученными убийцами и прислал шейху их засоленные головы.

Этот «подарок» только разозлил шейха аль-Джабаля. Спустя месяц он послал за головой Азермехра еще двух фидаинов – на этот раз рафиков. Но Авар уже поселился в Масйафе и мог контролировать такие «посылки». Рафики были убиты воинами одного из эмиров Салах ад-Дина, которому «невидимые» шепнули на ухо, что это шпионы франков. Рафикам не помогло даже признание под пытками, что они люди Старца Горы. Смелый эмир, который знал, что недавно на султана покушались трое магрибинцев, сказал: «Тогда тем более вы заслуживаете казни!».

Наконец подготовкой наемных убийц для Азермехра занялся сам даи аль-кирбаль Хусейн. Авар знал всех четверых хашишинов в лицо, потому как ему пришлось помогать Хусейну. Для этого Авару на некоторое время перебрался в крепость, где обучались фидаины. Но к тому времени он обладал полной свободой передвижений и мог в любое время дня и ночи передать известие Азермехру через «невидимых», которые несли дежурство на равномерно удаленных друг от друга постах на всем пути следования до места обитания племени Авара.

Четверо хашишинов, среди которых было три рафика и одни даи, – лучшие из лучших – попались как воробей на мякине. По дороге они заехали в новую чайхану, где любезный чайханщик накормили их отменным пловом и такими пушистыми лепешками с медом, что можно было язык проглотить. После этого обеда даи и рафики отправились на небеса спустя час. Они как раз добрались до неглубокой долины, где их и закопали без лишних свидетелей. А новая чайхана, построенная очень быстро и в безлюдном месте, что очень удобно для путешественников, на следующий день исчезла, словно ее вместе с веселым чайханщиком проглотили пески.

Авару уже были известны многие низариты, принадлежавшие к хашишинам, – примкнувшие-ласики, рафики и даи. Многие, но не все. В городах и селениях с давних пор существовала целая сеть шпионов и помощников ордена наемных убийц, о которых знали лишь ас-Синан и даи аль-кирбали Заки и Хусейн.

Время от времени уединяясь в потаенном месте с одним из самых опытных «невидимых», обладающим потрясающей памятью, Авар устно обрисовывал ему внешний вид фидаинов, а также «профессии», под которые их натаскивали. Убийца из Масйафа мог быть сарраджем – шорником, сайядом – охотником, хаддадом – кузнецом, халавийином – торговцем сладостями и даже гулям-и-руси – рабом из племени рус.

Днем фидаины могли жить мирной жизнью добропорядочного купца, ремесленника или дехканина, образцово исповедовать ислам, а иногда – в интересах дела – принимать любую другую веру. Но едва ночь опускалась на затихшие города и сонные селения, они выходили на страшную охоту. Повинуясь приказу шейха аль-Джабаля, его посланцы набрасывали на шею жертве удавку, вонзали нож в сердце или всыпали яд в пищу обреченному. Убийцей мог оказаться любой – старый друг, брат, сосед или возлюбленный. А наутро безжалостный фидаин мирно сидел в мастерской за ткацким станом или стучал молоточком в лавке ювелира.

Слава Старца Горы и хашишинов как наемных убийц без страха и упрека заключалась в одном немаловажном факторе – они всегда выполняли принятый заказ, сколько бы времени, золота и фидаинов на это не пришлось потратить…

* * *

В сопровождении отряда всадников они доехали лишь до Торона. Он был одним из главных замков крестоносцев и находился в горах рядом с дорогой из Тира в Дамаск. Замок Торон де Шевалье был построен Гуго де Сент-Омером, вторым князем Галилеи, для помощи в захвате Тира. Торон принадлежал крестоносцам до 1187 года, когда Салах ад-Дин после битвы при Хаттине захватил и уничтожил его. Теперь от замка остались лишь развалины, в которых ютились бездомные псы и летучие мыши.

Но Авар и Хасан были людьми неприхотливыми и переночевали в Тороне, среди хаотического нагромождения камней, чтобы утром выйти на дорогу уже в обличье ремесленников, которые несли в Тир на плечах нелегкие плоды своего каждодневного труда – железные скобяные изделия. Такой товар они выбрали потому, что различные крючки, засовы, задвижки, дверные петли и прочая хозяйственная необходимость вряд ли могла привлечь внимание и франков, и грабителей.

Все это добро стоило сущий пустяк и в военное время почти не пользовалось спросом, потому что города не строились, а большей частью разрушались. Так что молодые люди фактически были нищими; если, конечно, не считать специальных корсетов на теле, в которых покоились золотые динары. И кошельков, где звенели серебряные дирхемы. Но они тоже были не на виду, как и кинжалы. Другого оружия – если не считать таковым дорожные посохи – они не имели. Впрочем, у фидаинов и палка была грозным оружием.

Хашишины шли по дороге в Тир, а вокруг, как это ни странно, зеленели поля и огороды. Путь Авара и Хасана пролегал среди бесконечных ферм и аккуратных селений; их обитателями были исключительно мусульмане, которые спокойно жили вместе с франками. Авар знал, что они отдавали завоевателям половину урожая, а также платили подушный налог в размере чуть больше одного динара с каждого человека. Помимо этого в жизнь дехкан никто не вмешивался; дома и все имущество находилось в их полном распоряжении.

Однако были и исключения из общего правила. Тирания одного из франков-правителей вызывала возмущение не только у мусульман, но даже среди крестоносцев. Балдуин Ибелинский, бальи Мирабеля, владевший целым рядом селений, брал с каждого двора четыре динара, а если дехкане не платили, то он отрубал им ступни ног. Поэтому мусульмане еще до прихода войск Салах ад-Дина начали нападать на франков, вынудив их спасаться в своих замках.

Стены Тира все еще казались грозными и неприступными, хотя после осады города армией султана во многих местах виднелись дыры разных размеров – у бальи Бернара дю Тампля не хватало ни сил, ни средств, чтобы починить порушенное.

В старые времена Тир поражал своим великолепием. В нем были даже водопровод и канализация. В Тир привозили из Хеврона кипарисы и ливанские кедры для мачт, а из Египта – узорчатые полотна на паруса и ткани голубого и пурпурного цвета. Из стран, граничащих с Понтом Евксинским, Тир получал невольников, медную посуду, из Армении – коней и лошаков, а с берегов Персидского залива и островов доставлялись в Тир слоновая кость и черное дерево. Из Сирии в Тир купцы поставляли кораллы и рубины, из Иудеи везли пшеницу, масло, мед и бальзам, из Дамаска – вино хелбонское и белую шерсть, из Аравии – овец и коз, из Савы и Раемы – дорогие благовония, из Индии – золото и драгоценные камни…

Дома горожан с плоскими крышами представляли собой в основном двухэтажные сооружения, причем нижний этаж был больше верхнего; окна (их называли «тирскими») находились только наверху, и нижняя их часть закрывалась балюстрадой. Строились в Тире и многоэтажные дома – в пять и даже шесть этажей, а улицы города были мощеными. Примерно так город выглядел и до прихода крестоносцев.

Со временем здания и различные сооружения города – в основном римского периода – пришли в упадок, и только новый храм, собор Святого Креста, построенный франками, радовал глаз истинного христианина прямоугольной четырехэтажной башней с крестом на звоннице. Храм был богато украшен двойными и тройными арками, фигурными проемами, которые обрамляли гранитные колонны, и консолями; западная архитектура была непривычной для мусульманского городского ландшафта, и правоверные, проходя мимо собора, втихомолку плевались.

Авара и Хасана город не впечатлил. В отличие от Багдада, за въезд в Тир никакой пошлины не полагалось. Такими послаблениями франки хотели вернуть в Тир тех мусульман, кто отсюда убежал. Стража лишь достаточно небрежно осмотрела содержимое тюков, которые они тащили на горбу, обливаясь потом и ругая себя за перебор в маскировке; они вполне могли изображать мастеров, резчиков по дереву, которые изготавливали деревянные детские игрушки.

На удивление, улицы Тира были гораздо чище улиц Багдада. Но базар гудел и разговаривал разными голосами точно так же, как и в городах правоверных. Особенно бойко шла торговля в рядах, где продавались восточные благовония и пряности. Франки, которые шли отвоевывать у мусульман Святую землю, немного лукавили. Они не столько хотели завоевать Иерусалим, сколько жаждали заполучить себе главную ценность того времени – пряности, без которых ни один уважающий себя государь или рыцарь не мыслил себе пиршества.

Турки-сельджуки, захватив Малую Азию, фактически прервали поток пряностей в Европу. Ответом европейцев стал первый Крестовый поход. Франки кричали на всех перекрестках дорог, что идут на Восток для освобождения Гроба Господня. Однако возвращались они оттуда с награбленными драгоценностями, среди которых немалую часть составляли перец, корица и мускатный орех.

Европейцы долго не знали ни чая, ни кофе, ни какао. Эти напитки им заменяли медовые настои, пиво и вино, сдобренное пряностями. Но последние взять было негде, потому что католическая церковь запрещала европейским купцам вести торговлю с мусульманами, угрожая отлучением от церкви. Лишь трем итальянским городам-республикам удалось получить право на ввоз пряностей, что и объясняет возвышение Венеции, которая монополизировала торговлю пряностями.

В те времена за одну меру перца давали такую же меру золота, а фунт мускатного ореха можно было поменять на корову или четыре овцы. В Европе специи часто заменяли золото в международной торговле, а также при внутренних расчетах. В Генуе наемные солдаты получали в качестве жалованья за год сорок восемь золотых монет и два фунта перца.

Авар и Хасан с интересом и пристальным вниманием рассматривали город – каждый дом, каждую улочку, и даже старинные развалины. Потому что в скором времени Тир должен стать тем местом, где им придется сражаться за собственные жизни, – не выполнить задания они просто не имели права. Хашишины находились в южной части Древнего города и шли по главной улице. Она была очень широкой и вымощенной плитами. Вдоль улицы тянулась изысканная беломраморная колоннада римских времен, которая смотрелась на фоне находившихся неподалеку закопченных стеклодувных мастерских несколько странно.

В северной стороне старого города находились руины жилых кварталов. На остатках стен патрицианских вилл иногда проглядывала великолепная мозаика, блистающая всеми цветами радуги. Там же находилась и развалины театра с большой прямоугольной ареной и пятью ярусами сидений. Когда-тоздесь проходили водные игры. Вокруг театра размещалась целая система цистерн, тоже частично разрушенных.

Они миновали развалины, которые когда-то были знаменитыми римскими банями, где обычно тренировались и смывали пот борцы, и оказались на торговой площади времен поздней римской империи. К удивлению, там оказался совершенно целый восьмиугольный фонтан, который к тому же еще и работал. Видимо, старинный водопровод продолжал функционировать, несмотря на бурные времена, разрушившие город, заслуженно пользующийся мировой славой. Ведь именно Тир был тем местом, где впервые начали использовать деньги – чеканные монеты.

Однако исторические экскурсы мало волновали хашишинов, которые уверенно держали курс по направлению к нужному им человеку. Его звали Сабир. Он был потомственным сайядом – охотником. Но военные действия мало способствовали охотничьему промыслу, и Сабир завел обширную яму, своего рода амфитеатр. По его стенкам рассаживались зрители, чтобы насладиться древним спортивным зрелищем арабов – перепелиными боями, в процессе которых делались ставки на птиц, чтобы выиграть (или проигрывать) несколько медных фульсов или даже серебряный дирхем. Ведь клиентами Сабира в основном были небогатые ремесленники или заезжие дехкане, гости города.

Бойцовых перепелов обычно отбирали из крупных и сильных молодых дикарей, пойманных весной, и они настолько приручались, что не испытывали никакого страха перед людьми. Носили их большей частью в руке с натянутым на голову птицы мешочком из ткани. Бойцовый перепел и жил в этом мешочке, подвешенном где-нибудь в темном углу; так он почти всю жизнь и находился в потемках. Знатоки перепелиного боя утверждали, что перепел, постоянно находящийся в руке, все время потеет, а от этого у него грубеет кожа, которая не дает сильно раниться птице во время боев.

А еще перепелов обкуривали дымом, и, прикасаясь сжатыми губами к голове птицы, издавали очень неприятный дребезжащий звук. Таким способом у бойцовых перепелов развивали злость. Кроме того, перед боем им подтачивали клюв и когти, чтобы они были острее. Все эти сведения Авар получил от Хасана, когда они пешком добирались до Тира. В племени огнепоклонников перепелиные бои не считались ни спортом, ни забавой. Мало того – они были под запретом. Мучить несчастных птиц считалось грехом.

Хасан отреагировал спокойно, когда Авар сказал, что понятия не имеет, как происходят перепелиные бои. Но его выдал пронзительный блеск черных немного раскосых глаз. Авар уже знал это состояние своего напарника. Значит, Хасан насторожился. И ему было известно, по какой причине – мусульманин не может не знать про эту забаву. Хасан даже представить не мог, что Авар специально закинул ему эту наживку…

Авару уже давно надоело играть в прятки со своим другом. А они действительно подружились. Почти подружились – если бы не те тайны, которые каждый из них хранил в глубине своей душе. Авар был совершенно уверен, что Хасан не тот, за кого себя выдает. И что он совсем не питает фанатической преданности к Старцу Горы. Мало того – Хасан ненавидит шейха. Почему? Это был вопрос. И на него нужно ответить как можно раньше. Иначе один из них когда-нибудь убьет другого. Просто из боязни быть раскрытым.

Они попали не на само представление, а на момент, когда происходили расчеты проигравших со счастливчиками, поставившими на перепела-победителя. То тут, то там вспыхивали ссоры, которые в любой момент могли закончиться дракой, но Сабир, довольно крепкий мужчина средних лет, тут же вклинялся между спорщиками и выступал в роли кади – судьи. Ссориться с Сабиром никто не хотел, иначе путь глупцу на перепелиные бои будет заказан. Поэтому вопрос решался миром и спорщики расходились – один в радостном настроении, сжимая в потном кулаке две-три медные монетки, а другой мысленно стенал и соображал, какую историю выдумать для зловредной супруги, чтобы она не пилила его за проигранные деньги.

–  Все, все, бои на сегодня закончены! – замахал руками на молодых людей Сабир. – Приходите завтра после намаза.

Маскировка хашишинов была настолько идеальной, что даже этот опытный в таких делах человек не смог рассмотреть их истинный облик, спрятанный под изрядно прокопченными личинами – кто работает с горячим металлом, того всегда отличает цвет лица.

–  Уважаемый Сабир, – вежливо сказал Хасан, – тебе просил кланяться наш дядюшка Хусейн.

На лице бывшего сайяда не дрогнул ни один мускул.

Он благодушно улыбнулся и ответил:

–  Премного благодарен. Он все так же лепит свои горшки?

–  Да. Но из глины, которую добывает в горах.

Ключевое слово «горы» было сказано, и лицо Сабира сразу стало серьезным. Он с почтением поклонился (как он мог догадаться, что перед ним даи?) и пригласил молодых людей в дом. Там он раскинул цветастый дастархан, на который поставил блюдо с горой свежих лепешек, миску меда и приготовил чай.

–  Нам нужны двое твоих людей, – безо всякого предисловия сказал Хасан, когда они насытились.

В свое время еще Хасан ибн Саббах построил целую систему соглядатаев и укрытий в городах и селениях. Шпионы шейха были разбиты на ячейки по четыре человека; каждую из них возглавлял самый опытный и преданный делу низаритов человек. В большом городе таких ячеек могло насчитываться до двух-трех десятков, но их руководители не знали о существовании друг друга. В случае неудачного покушения, а значит, гибели одной ячейки, вся сеть оставалась целой, и вскоре место казненных занимали другие хашишины.

–  Кто именно? – спросил Сабир.

Хасан и Авар, переглянувшись, дружно улыбнулись. Сабир начинал им нравиться. Бывший сайяд все схватывал на лету; он сразу догадался, что посланникам Старца Горы нужны не просто два фидаина, а какие-то определенные личности.

Он мог бы даже назвать их имена сразу, но промолчал, чтобы егодогадка подтвердилась.

–  Изменившие вере, – ответил Хасан. – Но не общему делу.

Как-то незаметно он взял бразды руководителя в свои руки. Авар не возражал, хотя и Шейх аль-Джабаль, и даи аль-кирбаль отдавали предпочтение ему и всегда назначали старшим. У Хасана привычка повелевать, похоже, была в крови, тогда как Авар предпочитал оставаться на вторых ролях. Он не любил выпячиваться, к тому же, «невидимые» были так обучены: нужно до последнего момента держаться тише воды, ниже травы, чтобы финальное действие для противника оказалось совершенно неожиданным, а когда нужно – и смертоносным.

–  Абд ар-Расул и Абд ан-Наби… – Лицо Сабира закаменело; он понял, что дело предстоит нешуточное. – За них я могу поручиться головой.

–  Верю, – ответил Хасан. – Нам нужно встретиться с ними в каком-нибудь безлюдном месте, где нет чужих глаз и ушей.

–  Будет исполнено. Когда?

–  Завтра. Время пусть сами назначат – как им удобней. Главное, чтобы они своим отсутствием не вызвали ни малейшего подозрения в окружающих.

–  Самое безлюдное и безопасное место в Тире – это старое кладбище. За ним никто не следит, не ухаживает, потому что франки не выделяют денег ни кладбищенским сторожам, ни смотрителям. Заранее – думаю, что лучше сегодня, – найдите там гробницу праведника Мухаммеда ибн Вали аль-Магриби. Она удобно расположена, большая, – за нею легко спрятаться – и к гробнице хорошо просматриваются все подходы.

–  Так мы и сделаем, – сказал Хасан. – А еще порекомендуй нам какой-нибудь недорогой, но более-менее приличный караван-сарай, где обычно останавливаются ремесленники, которые приехали на базар.

–  Вам лучше обосноваться в том, который находится возле рыбацкой гавани. Там всегда много постояльцев, которые часто меняются, поэтому среди них легко затеряться. Да и цены в этом караван-сарае не кусаются… – Сабир остро взглянул на молодых людей и потупился, словно смутившись; уж он-то хорошо знал, что в средствах посланники Старца Горы не ограничены.

Расул и Наби были теми фидаинами, которым предстояло убить Конрада Монферратского. Но не раньше, чем Авар и Хасан доведут его причастность к исчезновению куркуры. Так приказал шейх аль-Джабаль. А пока Расул и Наби должны следить за всеми передвижениями короля Иерусалима, что для них было не очень сложной задачей. Дело в том, что по приказу Старца Горы и один, и другой приняли христианскую веру. Расул даже время от времени прислуживал в соборе Святого Креста. Такую милость он получил благодаря тому, что его крестным отцом был… сам Конрад Монферратский!

Авар и Хасан, намечая план операции, не сговариваясь, выбрали именно этих двух «отступников от истинной веры». О них они узнали от даи аль-кирбаля. Абд ар-Расул и Абд ан-Наби могли спокойно приблизиться к королю Иерусалима в любое время и в любом месте, тем более, что их христианскому рвению мог бы позавидовать любой крестоносец. Это отметил даже епископ Бовэ, его святейшество Филипп де Дрё. Он приехал по делам церкви в Святую землю и ему рассказали о новообращенных христианах, а также продемонстрировали их усердие в вере, когда и один, и другой, стоя на коленях часами, молились Господу, чтобы он отпустил им грехи прежней жизни.

Но одно дело – просто приблизиться, а другое – привести приговор Старца Горы в исполнение. Не исключено, что фидаины могут дрогнуть в последний момент и тогда вся задумка пойдет прахом. Ведь короля Иерусалима всегда окружали телохранители. Для того чтобы все прошло, как должно, и были направлены в Тир два молодых, но предприимчивых даи, которые еще ни разу не испытали горечь поражения. Они должны были подстраховать Расула и Наби, если у них ничего не выйдет.

Спустя неделю хашишины уже точно знали, что захват куркуры – дело людей Конрада Монферратского. Об этом шушукались и в порту, и в чайхане возле караван-сарая, где поселились Авар и Хасан. В конечном итоге они нашли даже того, кто лично принимал участие в грабеже судна низаритов. Это был оруженосец одного из рыцарей, большой любитель хелбонского вина. Но его было мало, потому что виноградники Хелбона совсем оскудели (к тому же мусульмане не пьют вино) и в связи с этим хелбонское вино ценилось очень высоко. Так что оруженосец был просто в восхищении, когда двое его знакомых-сарацин, обращенных в истинную веру (это были Расул и Наби), где-то достали целый кувшин вина из Хелбона, которое не замедлило очутиться в желудке выпивохи; фидаинам досталось совсем немного.

Кровожадный Наби хотел уже отправить франка в мир иной, но Авар не разрешил – лишний шум перед исполнением «заказа» был им ни к чему.

День, когда все решится, был назначен – двадцать второго числа месяца мухаррма. Как узнал Расул, в этот день король Иерусалима должен был нанести визит епископу Филиппу де Дрё, где его ждал роскошный обед. Епископ жил в палатах бывшего раиса – градоначальника Тира. Когда-то это была вилла римского вельможи и к ней вела широкая дорога, но мусульмане понастроили лачуг, крохотных домишек и лавочек, где сидели менялы и продавалась всякая всячина и к раису можно было добраться только по кривым и узким улочкам, что облегчало задачу фидаинам.

Теперь нужно было действовать быстро и безошибочно. Письмо шейха аль-Джабаля, переданное через верных людей Конраду Монферратскому осталось без ответа. Как узнали Авар и Хасан, король Иерусалима лишь посмеялся над «старческими бреднями» ас-Синана. Так они и доложили шейху, послав к нему крылатого гонца – почтового голубя. Спустя суткипришел ответ: «Ля илляха иль-лалла. Решение принято». Это означало, что приговор нужно привести исполнение.

Кладбище и впрямь оказалось местом тихим и безлюдным. А Расул и Наби горели желанием снять с себя позорное пятно отступников, хотя они изменили вере по приказанию самого шейха аль-Джабаля.

Напутствуя фидаинов, Хасан смотрел на них гипнотизирующим взглядом. Различным способам внушения его и Авара научили лишь тогда, когда они стали даи. В этом деле особенно отличался сам ас-Синан. Практически всегда приветливый, добрый, он так обволакивал сладкими речами сознание своего собеседника, что тот начинал вести себя словно баран, приготовленный к закланию на празднике Ид аль-Адха. Авару стоило немало усилий, чтобы не поддаться гипнотической власти шейха.

–  Если вас схватят, – медленно и веско говорил Хасан (его слова были словно капли воды, которые размеренно капали на голову человека), – и будут пытать, вы ничего не скажете врагам истинной веры. Не скажете! Ничего!

–  Не скажем! – повторили за ним Расул и Наби; в их глазах уже зажегся фанатический огонь. – Даже если нас будут резать на кусочки!

–  Но они должны узнать, – должны! – что убийство заказал король Англии Ричард. Запомните – Ричард!

–  Заказал король Англии Ричард! – как сомнамбулы повторили фидаины.

–  А теперь идите и готовьтесь. Вас позовут, когда будет нужно. До этого времени из дому не выходите.

–  Слушаем и повинуемся! – Расул и Наби поклонились и ушли.

Над старым кладбищем снова воцарилась мертвая тишина. Даже птички, казалось, облетали это скорбное место стороной. Покосившиеся надгробия и разрушенные памятники старых времен выглядели жалко, и мраморная гробница шейха Мухаммеда ибн Вали аль-Магриби выглядела среди них как роза в кустах чертополоха. Она давала тень, в которой примостился Авар.

–  Насчет Ричарда, это твоя выдумка? – спросил он Хасана.

–  Моя.

–  Зачем?..

Хасан хищно ухмыльнулся и ответил:

–  Пусть неверные грызутся между собой, как бешеные псы. Даже если никто не поверит, что Конрада Монферратского заказал Ричард Плантагенет, молву в пыточном застенке не удержишь. Пусть потом король Англии попробует доказать обратное – что он в этом деле невиновен. Ведь всем известно, что они с Конрадом враждуют.

–  Умно… – Авар поднялся. – Пора и нам приготовиться к завтрашнему дню как следует. Ты ведь не горишь желанием попробовать каленого железа в подвалах замка бальи Тира?

–  Что самое интересное – не горю, – ответил Хасан. – Мое нынешнее положение меня вполне устраивает.

Переглянувшись, они дружно – хоть и немного грустновато – улыбнулись и отправились восвояси. Когда их и след простыл, неподалеку от гробницы праведного шейха аль-Магриби, из кустов, которыми густо поросло старое кладбище, поднялся человек в одежде франков. Он озадаченно посмотрел вслед двум молодым людям, почесал в затылке, словно пытаясь сообразить, что ему делать дальше, а затем махнул рукой и пошел в другую сторону. Кладбище снова уснуло, и только иногда его покой нарушало жужжание шмелей, которые деловито обследовали те места, где росли цветы-медоносы.