Дождь идет

I

Я сидел на полу возле низкого окна полумесяцем, в окружении своей игрушечной мебели и зверей. Спиной я почти касался толстой печной трубы — она шла снизу из магазина, проходила сквозь перекрытие и, обогрев комнату, исчезала где-то в потолке. Это было очень забавно — когда огонь переставал гудеть, по трубе передавались звуки, и мне было слышно все, что говорилось внизу.

Шел черный дождь. Матушка утверждает, что это собственное мое выражение. И даже будто я употребил его, когда она еще носила меня на руках. Правда, по части воспоминаний матушке моей доверять особенно не следует. Тут мы с ней чаще всего расходимся. Воспоминания ее какие-то слащавые и выцветшие, как те обрамленные бумажными кружевами картинки святых, которые закладывают в молитвенник. Если я напоминаю ей какую-нибудь историю из нашего общего прошлого, она всплескивает руками, возмущается:

— Господи, Жером! Да как ты можешь такое говорить? Ты все видишь в дурном свете! Потом, ты был слишком мал. Ты просто не можешь этого помнить…

И если я не настроен благодушно, начинается довольно жестокая игра.

— Помнишь субботний вечер, когда мне было пять лет?

II

— Уверяю вас, тетя, наверху вам будет покойнее! И малыш вас развлечет…

Продавая меня всего с потрохами, матушка, разумеется, не решилась взглянуть мне в глаза. Тетя Валери словно тяжким грузом придавила всю нашу жизнь, и это длилось уже целых три дня. По ночам я слышал, как отец шептал матушке на ухо:

— Когда же старая тюлениха наконец угомонится?

Тетя ворочалась в кровати всей своей грузной тушей; казалось, она привстает и с размаху валится на другой бок-усилие, после которого она долго отдувалась, а то и стонала.

Но если я пытаюсь доказать матушке, что мерзкая семидесятичетырехлетняя старуха проделывала все это нарочно, что, мучаясь бессонницей одна, в потемках, она злилась на наш сладкий сон и посапывание за тонкой перегородкой и, в отместку, собравшись с силами, привставала и шумно валилась на кровать, матушка только вздыхает: