Французский поход

Сушинский Богдан Иванович

23

 

Хмельницкий сидел за щедро сервированным столом. Он пребывал в одиночестве и в настолько мрачном состоянии, что даже Сирко, с которым он не виделся уже почти год, приветствовал с такой холодной вежливостью, словно это он был причиной вызова его в Варшаву.

– Видел? – спросил генеральный писарь, как только Сирко уселся напротив него. – Там, на площади?…

– Уже видел.

– Это ради нас шляхта вертеп такой устроила. Почти как представление лицедеев на базарной площади. Специально для «дорогих гостей».

– Побаиваются, как бы варшавяне не заскучали без палача, злодеев и прочих героев уже давно негреческой трагедии, – поддержал его Сирко.

– Но ведь вызвали нас, наверное, не для этого.

– Ты разве тоже не знаешь, для чего именно? – удивился Сирко.

– Знал бы, возможно, и не прибыл бы.

– Ну, уж кому-кому, а тебе нельзя не прибывать сюда по первому же зову короля, канцлера или коронного гетмана, – откровенно язвил Сирко. – К тому же после недавних переговоров с канцлером и высшей шляхтой, у тебя здесь появилась слава искусного дипломата. Да и сам король щедр по отношению к тебе. Поговаривают, даже слишком щедр.

– Мало ли что поговаривают, – незло огрызнулся Хмельницкий и пристально взглянул на Сирко. – Не время слухи пережевывать, посреди Польши сидя. – Хотел добавить еще что-то, но благоразумно промолчал. Он ждал дальнейших объяснений, не желая выслушивать ни лестных слов, ни сплетен.

Полковнику Сирко нравился этот бывший чигиринский сотник. Сдержанный, обладающий чувством такта, хорошо улавливающий характер каждого, с кем ему приходилось сталкиваться, Богдан-Зиновий сразу же приковывал к себе внимание. Он вообще обладал этой редкой способностью. Поэтому и виделось Сирко, простому казаку-рубаке, в этом человеке что-то такое, что позволяло сразу же выделять его из всей массы казачьей старшины.

Атаман понимал, что мудрый, образованный человек, которого знали во многих польских родах, Хмельницкий наверняка мог бы сделать при польском дворе большую карьеру. Однако понимал и то, что душа Богданова тянулась к Украине. И не только потому, что там, под Чигирином, находилось его поместье, не только…

– Так что же тебе известно об этом нашем варшавском походе? – напомнил о себе Хмельницкий, почувствовав, что молчание слишком затянулось.

– Слышал от одного человека, что нас могут направить во Францию. В посольство. На переговоры с первым министром, кардиналом Мазарини.

– На переговоры?! – оживился Хмельницкий. – Нас? Но от имени кого – короля Польши, канцлера Оссолинского или, может, королевы?…

– Этого я пока что не знаю. Может, от своего собственного. От имени казачества.

– При дворе что, уже не доверяют своим, польским дипломатам? – не обратил Хмельницкий внимания на это странное предположение. – Я, кстати, не дипломат, а воин. Да и вообще, эта твоя байка о посольстве в Париж… – Хмельницкий не удержался, и на лице его высветилась едва заметная улыбка. Как показалось Сирко, вполне добродушная. – Такую байку даже в самом остром на язык Корсунском запорожском курене не услышишь…

– Байка байкой, но, судя по всему, французы хотят заполучить наши казачьи сабли. Вместе с головами, понятное дело. Но только потому, что вместе с головами, – Владислав IV сразу же дал согласие на наши переговоры с французами о найме казаков.

– Если все действительно так, – оживился генеральный писарь реестрового казачества, – тогда это серьезнее, чем я предполагал. Кстати, кто сообщил тебе об этом?

– Не могу сказать. Пока не могу. Но, судя по всему, человек знающий.

– Ладно, имя можешь не называть. Для меня важно, что пригласили нас именно для этого, а не по чьему-то доносу, который был бы слишком не ко времени.

– Уверен, что нам действительно предстоит поездка во Францию. Дело в том, что в жилах особы, которая сообщила мне это, течет французская кровь. Она близка к французскому послу в Варшаве графу де Брежи и даже к польской королеве. Когда она сказала, что меня ждет вызов в Варшаву, я тоже не поверил, но, как видишь, сбылось…

– Значит, речь идет о француженке… – задумчиво подытожил Хмельницкий.

– Не о француженке, полковник, о Франции, – язвительно уточнил Сирко.