Французский поход

Сушинский Богдан Иванович

37

 

Когда полковники подъехали к зданию, в котором их должен был принять посол Франции граф де Брежи, там их поджидала открытая карета.

– Кто из в-вас п-полковник Хмельницкий? – заикаясь, поинтересовался гусарский поручик, нервно прохаживавшийся возле нее.

Хмельницкий назвал себя.

– Граф п-просит прощения. Он ж-желает принять вас в своем домашнем к-кабинете. Остальным господам граф предлагает зайти в п-посольство, где их ждет н-накрытый стол. Н-надо т-торопиться, г-господа. Нас не должны видеть здесь.

– Почему такая скрытность? – не понял Хмельницкий. – Насколько мне известно, все делается именем короля.

– К-королевы, – уточнил поручик. – Д-даже не короля, а к-королевы. Правда, сенаторы сейма решили, что в П-польше все должно происходить п-по их в-воле. Но многие шляхтичи и с ними не считаются.

– Проклятая, заблудшая в грехах столица, – только так и мог отреагировать Хмельницкий на сообщение поручика.

Он уже понял, что, независимо от исхода, поездка во Францию втянет его в придворную борьбу, в сути которой будет очень трудно разобраться. Но еще труднее будет выбраться из нее. И даже если бы он отказался ехать сейчас в Париж на переговоры, поедет кто-то другой, а посему общей ситуации это уже не изменит.

– Вот именно, «з-заблудшая», – с легким сердцем признал поручик. – Спасти эту с-страну можно, только р-разрушив до основания ее столицу и пригласив откуда-то короля. Хотя бы из н-норманнов, – излил он душу, уже обращаясь к Гяуру и Сирко.

Но те молча прошли мимо него во двор, где их ждал кто-то из дворцовых слуг графа.

Хмельницкий и поручик сели в карету, и возница, тоже солдат, взмахнул не кнутом, а длинной драгунской саблей. Размахивая ею, словно шел в бой на египетской колеснице, он погнал лошадей к дому французского посла.

– Настоящего к-кучера я отправил в х-холопскую, пусть отдохнет, – объяснил поручик появление столь странного возницы. – Он и к-кнут прихватил с собой.

– Так, значит, вы выполняете волю королевы? – попытался Хмельницкий вернуть его к личностям более важным.

– Высказанную устами ее п-подданных.

– Тогда, наверное, сможете объяснить мне, почему этот, еще только предполагаемый, «французский поход» вызывает при дворе такое противостояние?

– Куда обстоятельнее, пан п-полковник, вам сможет объяснить это граф де Брежи. К тому же вас примет и сама королева. Она оч-чень з-заинтересована, чтобы казачьи полки были направлены во Францию. П-посол действует в основном ч-через нее. Она ведь родственница принца де Конде. Ну и Людовика XIV, конечно.

Решив, что таким образом поручик-гусар отказался давать ему какие-либо дальнейшие объяснения, Хмельницкий замолчал и, отодвинув занавеску, прикрывавшую оконце, принялся рассматривать улочку, которой они проезжали.

Сообщение поручика о том, что, возможно, его примет королева Мария-Людовика Гонзага, несколько приободрило полковника. Но в то же время заставило спросить себя: а почему не король? Ясное дело, королева будет говорить от имени короля. Повелевать тоже от его имени. Она это умеет. Тем не менее напутствие он хотел бы получить из уст Владислава IV. И чувствовать себя во Франции военачальником войск польского короля, пусть даже полностью сформированных из украинцев.

«Но ведь ты поедешь туда не с войсками короны, а как наемник, – остудил свою гордыню Хмельницкий. – Что не одно и то же. Если бы польский король действительно желал помочь Франции, он послал бы туда отборные польские полки».

– Теперь, когда Владислав породнился с Людовиком XIV, такая помощь была бы воспринята во Франции как жест, достойный короля Великой Польши, а потому вряд ли когда-нибудь была бы забыта. По крайней мере, при правлении самого Владислава.

– Однако «желая помочь» и «мог помочь» – понятия неравнозначные, усложнил свою задачу Хмельницкий, вспомнив намек поручика на то, что решение о посылке казаков во Францию будет воспринято некоторыми сенаторами чуть ли не как предательство интересов Польши. Возможно, поэтому экспедицией станет заниматься только королева. Ей как француженке удобнее заботиться о снаряжении во Францию сначала парламентеров, а затем и казачьих полков.

– Даже королю Франции, пан п-полковник, не стоит с-сориться с церковью, – вдруг снова заговорил поручик.

– Да? – удивленно взглянул на него Хмельницкий и поморщил лоб: уж не произнес ли он чего-нибудь вслух. Вроде бы нет. – А почему вдруг вы заговорили об этом?

– Потому что костел П-польши выступает против войны, затеянной Францией. Объявляя войну в-венской коалиции, кардинал Ришелье тем самым пошел войной против католического союза. Наши иезуиты не м-могут простить ему этого.

– Побеждая врагов во Франции, мы будем наживать их себе в Польше, – кивнул полковник.

– Конечно, нет ничего плохого в том, что казаки помогут Парижу изгнать испанцев из Франции, укореняясь в которой, пиренейские идальго п-постараются вообще отрезать Францию от ее северных морей. Однако, появившись на берегах Сены, они сразу же окажутся втянутыми в войну п-против иезуитской коалиции европейских монархов. Это все равно, если бы они прямо здесь, находясь в пределах Речи Посполитой, объявили в-войну самой Польше.

– Так, может, с этого и начать? – Гусар ошарашенно метнул взгляд на Хмельницкого. Ему не верилось, что казак мог произнести это в шутку. Эти «казацкие» шутки полякам давно известны. – Что вы занервничали? Не такое уж невероятное предположение, как вам кажется, поручик.

– П-позвольте? – потребовал объяснений гусар, увлекшись изложением всего того, что, по его мнению, должно было бы пригодиться генеральному писарю в разговоре с французским послом, он не готов был парировать его словесные ядра.

– Говорю: если по отношению к украинскому казачеству и особенно к украинским крестьянам сейм будет проводить такую же наглую политику, какую ведет сейчас, он очень скоро доживется и до того, что казачество объявит ему войну.

– Я всего лишь поручик личной гвардии гусар коронного гетмана, пан полковник, – сдержанно напомнил поляк. – И плохо представляю себе, как ведут себя в сейме наши сенаторы. Род Кржижевских, к которому имею честь принадлежать, дал Польше более сотни офицеров. Более сотни, клянусь на родовой Библии. Но ни одного сенатора. Так что греха Кржижевских в том, что происходит в наши дни в Польше, нет.

– Ответ истинного офицера, – почувствовал себя неловко Хмельницкий. И обратил внимание, что заикаться поручик перестал. Стало понятно, что к заиканию посланник королевы прибегал только ради конспирации.

– Но заметьте, я не должен был сообщать вам того, что только что сообщил. По крайней мере, я так считаю. Королеве не хочется, чтобы вы были знакомы со всеми тайнами ее двора. Вдруг испугаетесь гнева коронного гетмана Николая Потоцкого, польного гетмана Калиновского, магнатов: Вишневецких, Корецких, Лянцкоронских, да мало ли кого…

Поручик выжидающе посмотрел на полковника: нужно ли дальше называть фамилии знатных польских родов, которые не поддерживают короля в его решении послать казаков во Францию, или же генеральный писарь и так все понял.

– Я не стану заверять вас, что гнев ни одного из шляхтичей лично меня не огорчит.

– Заверять стоило бы его величество.

– Но тогда создается впечатление, что у короля почти не осталось союзников?

– Точнее будет сказать, их очень мало. Вы знаете, что Владислав IV хотел пойти войной против Крыма и Турции?

«При этом хотел назначить меня польным гетманом казачьего войска, которое выступило бы против мусульманского союза», – вспомнилось Хмельницкому.

Он не скрывал, что с удовольствием принял бы эту высокую должность, включился в войну и сделал все возможное, чтобы татары и турки были оттеснены от границ Речи Посполитой. Другое дело, что прибегал бы он к этому, памятуя, что воюет за земли Украины, за ее будущую государственность.

Но ведь король потому и избрал его в качестве претендента на пост польного гетмана, командующего всей экспедиционной армией, что понимал, сколь удачно в этом случае сочетаются, пусть даже временно, интересы короля и казачьей старшины. Да еще потому, что надеется: гнев Потоцкого и Калиновского будет возбуждать в Хмельницком не страх, а точно такой же гнев. А как же важно сейчас для короля иметь крепкую саблю, противостоящую гордыне этих строптивых, готовых на все военачальников.

Кроме того, Владислав надеялся, что, привыкнув к титулу гетмана и всему тому, что дает этот титул его владельцу в бренной жизни, Хмельницкий никогда не окажется во главе казачьего восстания. Наоборот, будет подавлять любую попытку нереестровых казаков бунтовать против короны, да к тому же сам попытается набросить узду на Сечь. У них там, между сечевиками и городовыми казаками, особенно реестровцами, вечная вражда.

– Да, я знаю о желании короля развязать великую войну против магометанского мира, – подтвердил полковник, лишь сейчас заметив, что поручик умолк, терпеливо ожидая его ответа. – Но ведь сейм с его намерением не согласился.

– При дворе считают, что не только не согласился, но и запретил ему даже думать о войне против турок. Хотя некоторые европейские монархи очень надеялись на этот поход коронного и казачьего войск.

«Можно представить, как чувствует себя король после такого запрета. И вообще, сколь неуверенно сидит Владислав IV на троне, пока знает, что почти весь сейм против него. Да и королеве, судя по всему, не легче».