Французский поход

Сушинский Богдан Иванович

39

 

Замок герцогини де Шеврез они оставляли ранним утром.

По мере того как небольшая кавалькада всадников спускалась в низину речного ложа, серые, опоясывающие небольшую возвышенность стены родового гнезда герцогов как бы подрастали, становились мрачнее и неприступнее. У бойниц его уже чудились силуэты воинов, а болотистая равнина у подножия замкового холма возрождала из небытия своей тайной памяти воинственный рев многотысячной рати и заупокойный перезвон клинков.

У въезда на старинный арочный мост, переброшенный через узкое клокочущее ущелье, баронесса Вайнцгардт остановила своего рослого, покрытого красной попоной коня и прощально посмотрела на черные шпили башен.

– Жаль, что это не наша обитель, – с грустью произнес д\'Артаньян, перехватывая ее тоскливый взгляд. – Самое обидное, что мы уже никогда больше не сможем вернуться сюда.

Словно бы не расслышав его слов, Лили еще какое-то время молча смотрела на замок. Строгое, благородное лицо ее оставалось холодно-невозмутимым и казалось настолько застывшим на северном утреннем ветру, что невозможно было уловить в ней хотя бы какие-то проблески чувств, теплившихся где-то там, в глубинах ее не по-девичьи суровой души.

– Подобные замки только для того и существуют, чтобы возвращение к ним было невозможным.

– Неужели у вас никогда не возникнет желание еще хотя бы раз побывать здесь?

– Достаточно того, что мне множество раз, возможно, до конца дней своих, придется развеивать сомнения: а существовал ли вообще этот замок? Происходило ли со мной в его стенах все то, что в них действительно происходило?

По ту сторону моста, сдерживая коней, томились верные саксонцы баронессы, кирасиры Карл и Отто. Первые лучи солнца тускло отражались в блеске их панцирей.

Предчувствуя, что у Лили и д\'Артаньяна наступили минуты прощания, воины предусмотрительно отвернулись, направив свои взоры туда, где за доброй сотней миль ждала и звала их земля предков.

– Может ли случиться так, что судьба забросит в Германию и вас, граф? – Глаза Лили показались лейтенанту такими же грустными, как и тихий, слегка гортанный голос.

– С мушкетерами, как уверяют, может случаться и не такое, – попытался отшутиться д\'Артаньян.

– Миновав мост через Рейн, вы, если того пожелаете, можете принять направление южнее Висбадена, и на скалистом холме вам откроется древний замок баронов фон Вайнцгардтов. На всякий случай уведомляю, что в течение двух лет я намерена пребывать в своем висбаденском замке. Затем отправлюсь в замок, что на берегу Эльбы, неподалеку от Дрездена.

– Отныне я не упущу ни одной возможности навестить всякий встретившийся мне на пути замок, возведенный древними германцами, – сурово произнес д\'Артаньян. – В абсолютной уверенности, что в одном из них неминуемо встречу вас, баронесса. И клянусь пером на шляпе гасконца…

По лицу Лили проплыла едва заметная улыбка, но д\'Артаньян почувствовал, что вызвана она вовсе не жалким подобием его шутки.

– Вряд ли меня станет радовать, что перед вами падет еще не один, случившийся в промежутках между военными штурмами и госпиталями, замок. Но ведь даже у вас, мушкетера его величества, должна когда-то появиться каменная твердыня, стены которой оставлять уже не захочется.

Д\'Артаньян внимательно посмотрел в глаза Лили. Они встретили его взгляд настороженно, не скрывая только им понятной тревоги. Как, впрочем, и томительного ожидания чего-то такого, что должен был совершить сейчас этот рыцарь, стоя перед стенами павшего под его натиском замка, пред нежностью их первой ночи, которая, конечно же, останется в каменной памяти этих черных башен; что он неминуемо должен был бы совершить – ее рыцарь…

Д’Артаньян не готов был ни к подобным словесным излияниям баронессы Лили, ни к ответу на них. Он отвел взгляд и надолго задержал его на центральной башне замка. Столь непростительно засмотревшись, д\'Артаньян даже не заметил, как баронесса направила своего коня в сторону далекой Саксонии.

– Я не показалась вам слишком доступной и сентиментальной, граф?

– Что вы, Лили! – улыбнулся д\'Артаньян, до нежности удивленный ее страхами. – И потом, если в вашем понимании это называется сентиментальностью… – продолжал он в своем иронично-гасконском духе, имевшем некогда неотразимый успех в казармах королевских мушкетеров.

И вдруг осекся. Он отчетливо увидел, как задрожал подбородок девушки.

– Спасибо, граф, спасибо, я очень… – она замолчала и опустила глаза. – Понимаете, я очень боялась показаться вам сентиментальной. Что было бы крайне непристойным, не так ли, граф? – прикусила она нижнюю губу, пытаясь сдержать ее чувственное подрагивание.

– Наоборот, в моем представлении это выглядело очень даже по-человечески, – виновато отвел взгляд д\'Артаньян. Он и сам вдруг почувствовал, что слезы, предательски наворачивавшиеся ему на глаза, тоже вот-вот начнут «выглядеть очень даже по-человечески». А ему не хотелось, чтобы теперь уже Лили, эта «непревзойденная саксонка», заподозрила его в столь непристойной сентиментальности.

Лили в последний раз взглянула на д\'Артаньяна и вдруг, запрокинув голову, решительно, холодно повела ею из стороны в сторону, отрицая не столько слова графа, сколько всю ту сентиментальную чувственность, которой она столь непростительно поддалась только что в его присутствии.

Д\'Артаньян потянулся вслед за баронессой. Он хотел объяснить, что вовсе не собирался прощаться с ней здесь, буквально у стен замка, что готов сопровождать ее еще с десяток миль, вплоть до самого Компьеня. Однако взгляд его безнадежно уперся в стройную, покрытую пурпурным плащом спину баронессы.

Копыта коня Лили мерно, подобно ударам в установленный у плахи медный бубен глашатая, отбивали по брусчатке моста последние мгновения, которые лейтенант еще мог видеть девушку. Он с надеждой и душевным мучением все еще ждал, что Лили хотя бы раз оглянется, снизойдет до того прощального взгляда, человеческое право на который имеет даже самый недостойный и ничтожный из ее поклонников. Но так и не дождался. И въехать на представший между ними, подобно Рубикону, мост тоже не посмел.

Когда баронесса достигла середины ущелья, стоявшие на том берегу по обе стороны от моста, саксонцы-кирасиры вдруг разом подняли к небу свои боевые германские трубы, и ложе реки, суровые холмы, стены оставленного ими замка и окрестные рощи неожиданно огласились звуками старинного, первобытного в своей дикой воинственности, германского рыцарского гимна.

Кирасиры все трубили и трубили. Под раздирающие душу звуки их боевых труб баронесса фон Вайнцгардт гордо уходила от него. Она уходила, предавая забвению столь тепло приютивший их замок; становящиеся чужими и неправдоподобными воспоминания; покидая и презирая все, что пришлось пережить на этом берегу реки, на этом тернистом поле своей юности; на той, кажущейся прошлым, части ее жизни.

Уходила уже далекая и чужая.