Французский поход

Сушинский Богдан Иванович

41

 

Весь кабинет графа де Брежи оказался увешанным и заставленным большими и малыми распятиями – каменными, деревянными, глиняными, серебряными, золотыми… И представал он перед вошедшими сюда не кабинетом дипломата, а всемирным пристанищем освященных палачами мессий; некоей голгофой мученичества, всехристианским собором распятых, только теперь уже не иудеями, а мастерами-христианами, Иисусов Христов.

– Можно было лишь поражаться тому, сколько талантливейших людей мира христианского трудилось, вкладывая свой божий дар в еще одну попытку запечатлеть во всех сущих на земле материалах муки проповедника-богочеловека. Но еще больше стоило поражаться самому хозяину этого вселенского сборища распятий, проводившему среди них большую часть своей жизни.

– Я умышленно решил принять вас здесь, господин полковник, не желая устраивать прием в посольских апартаментах.

– Конечно же, здесь. Понимаю… – неопределенно то ли спросил, то ли подтвердил Хмельницкий, все еще занятый осмотром всего того непокаянного мученичества, которое подарило человечеству одно-единственное из миллиардов свершившихся на Земле предательство; один-единственный из миллионов ежегодно совершаемых на Земле иудиных поцелуев. – Сама атмосфера кабинета, как я понимаю…

– О, нет, с распятиями это не связано, – заметил де Брежи.

Он любил наблюдать, какое потрясающее впечатление оказывали стены напрочь «распятого» кабинета на тех редких посетителей, которых соизволял принимать здесь. Однако сейчас ему хотелось, чтобы Хмельницкий все же больше внимания уделил стражу этой скульптурной Голгофы.

– С чем же тогда, позвольте поинтересоваться?

– В последнее время я стал замечать, что в Варшаве есть люди, которые слишком внимательно следят за тем, кого принимает посол Франции, а потом, через слуг и секретарей, пытаются выяснить, о чем он говорит с гостями и посетителями.

– Еще бы им не следить. Особенно сейчас, когда в сейме узнали, что Франция нуждается в силе приднепровских казаков, – добавил полковник, внимательно присматриваясь к распятию, грубовато сработанному из красного дерева.

– Ваше увлечение? – кивнул он в сторону распятий, сразу же уводя де Брежи от слишком опасной темы.

– Мне довелось побывать во многих странах, и везде, где только можно было, я собирал распятия. Зная об этом пристрастии, многие мои друзья и даже настоятели монастырей охотно одаривали меня символами своей многотерпимости, словно великого грешника – индульгенциями.

Хмельницкий понимающе молчал. Муки сотен «Иисусов» призывали к смиренности и углубленному самосозерцанию.

– Не страшно ли жить среди стольких распятий?

– Пока нет. Чего страшиться человеку, давно считающему себя распятым на кресте своей службы отчизне, кресте судьбы, долга и веры? Да, полковник, согласитесь: все мы давно и жестоко распяты, каждый на кресте своей жизненной цели, своих идеалов.

– Коль уже речь зашла о распятиях… – использовал подвернувшийся момент Хмельницкий. – Только что я стал свидетелем казни атамана Голытьбы, которого специально привезли сюда, в Варшаву, для четвертования. Очевидно, я успел повидать слишком много казней, поэтому каменные и золотые распятия особого впечатления на меня не производят.

Де Брежи прошелся вдоль статуй, стоявших прямо на полу. Они казались такими же древними, как и скифские бабы, сработанные неизвестно когда и кем и навечно забытые в причерноморских степях. Однако сам граф на фоне этих распятий выглядел последним из язычников, прятавшимся от инквизиции в тайном святилище, среди спасенных им от поругания идолов.

– Что поделаешь, – задумчиво вздохнул посол. – Мне известны сложности, которые постоянно возникают во взаимоотношениях украинского казачества и польских магнатов. Предчувствую, что после нескольких мелких бунтов на ваших землях вот-вот разгорится еще одно крупное восстание. Возможно, даже настоящая крестьянская война. Я не прав?

– Это предчувствуете даже вы? – поиграл желваками Хмельницкий. – Странно, хотя… Наверное, это уже невозможно не предчувствовать.

– Разве что я воспринимаю не столь трагично, как вы.

Этот рослый, хорошо сложенный тридцатилетний воин нравился графу де Брежи все больше и больше. Человек, значительная часть жизни которого прошла в основном в поездках и посольских баталиях, происходивших вдали от полей сражений, он всегда с уважением относился к людям такого сложения, силы, закалки.

В представлении графа они как бы олицетворяли могущество государства – любого, пусть даже самого несовершенного, но все же государства – со своими властью, судом, армией и палачами, то есть всем, что способствовало законности и порядку. Возможно, это связано с тем, что видеть подобных, один к одному подобранных, молодцев ему приходилось в основном в личной гвардии королей, охране первых министров и главнокомандующих.

– Послы должны предсказывать такие события первыми. Чего стоит посланник короля, не владеющий даром предвидения? Так вот, зная ситуацию в Украине, хочу откровенно, стоя между этими распятиями, спросить: сумеете ли вы набрать две-три тысячи охочих казаков, из тех, наиболее опытных запорожцев и реестровиков, которые согласились бы помочь Франции в ее войне против Испании? Само собой разумеется, что ее величество королева-регентша Франции не забудет такой услуги и щедро вознаградит вас за труды и подвиги.