Французский поход

Сушинский Богдан Иванович

47

 

Наконец все дела в Варшаве были завершены. На рассвете Хмельницкий, Сирко и князь Гяур должны были уезжать из столицы, чтобы успеть к кораблю, который уходил к берегам Франции. Вечером они в последний раз собрались в комнате Хмельницкого. Благодаря усилиям посла де Брежи всяческие препятствия, возникавшие в связи с их поездкой, были вовремя устранены, и теперь их ждали Франция, Париж, переговоры с первым министром, кардиналом Мазарини, и главнокомандующим французскими войсками, принцем де Конде…

Людям, большая часть жизни которых протекала в степи, в походах, битвах и стычках с ордынцами, само ожидание таких резких перемен в жизни казалось совершенно невероятным. Даже обычно сдержанный, наиболее привычный к суете столиц Хмельницкий – и тот пребывал в предчувствии чего-то очень важного, что способно изменить весь образ его жизни.

– Карета, кони, охрана готовы? – спросил Хмельницкий, как только они уселись за стол, посреди которого стоял кувшин с привезенным из Каменца вином.

– Теперь уже ничто не способно помешать нам, други мои, добраться до Гданьска и ступить на палубу первой попавшейся каравеллы, – убежденно успокоил его Сирко.

– Хотя особого желания отправлять нас в Париж здесь, в Варшаве, не наблюдалось, – заметил Гяур. – Что это: польская гордыня? Ревность: почему приглашают казацких полковников, а не полковников коронного войска? Или, может, давняя, закоренелая неприязнь к казакам и в целом к украинцам?

– И то, и другое, – подтвердил Хмельницкий. – Но более всего – предчувствие, что наш поход может принести в Украину еще один отзвук европейской славы казачества.

Гости молча проследили, как хозяин номера разливает вино. Подавая пример, он налил себе менее половины бокала. Остальные восприняли это как дань традиции запорожцев: змеиным блудоядием в походе не грешить.

Выпили без тоста и долго молчали. Каждый думал о своем. Это было молчание людей, которые еще несколько минут назад жили в предвкушении увлекательного странствия, а теперь вдруг вспомнили, что здесь они оставляют свои дома, свою беззащитную перед степными ордами землю. И вполне возможно, что возвращаться придется на пепелища.

– Посол Франции в Варшаве стал нашим союзником – это ясно. Не ясно пока другое: не будет ли вмешиваться в наши переговоры польский посол во Франции? – нарушил молчание Хмельницкий. – Слишком уж внимательно министры Владислава IV следят за тем, как мы готовимся к вояжу.

– Мы заставим его не вмешиваться, – воинственно заверил Гяур.

– У вас есть такая возможность? – лукаво сощурил глаза генеральный писарь. На вас там работает тайная полиция, а ваш брат служит офицером королевской гвардии?

– И все же мы найдем способ ослабить его интерес к нам.

– Главное, – вмешался в их разговор Сирко, – что французам нужны казаки, а не польские… – договорить он не успел. Его заставил замолчать шум за окном: голоса, топот ног, словесная перепалка, при которой почти невозможно было расслышать слов, и которая, судя по всему, завершилась короткой схваткой.

Все это полковники слушали, уже вскочив из-за стола и отпрянув под защиту стен, ведь за окном в любое мгновение могли прогреметь выстрелы.

– Кто-то из казаков несет охрану в саду? – негромко спросил Хмельницкий, обращаясь к стоявшему рядом с ним Сирко.

– Никто. Хотя не мешало бы выставить охрану.

– Сейчас я все выясню, – бросил Гяур.

Он метнулся в свой номер, схватил копье-меч и еще через минуту оказался на улице. Однако помощь его не понадобилась. Два польских офицера уже вводили в гостиницу какого-то человека в штатском – низкорослого, худощавого, в изодранной куртке… Руки его были связаны за спиной.

– И что все это значит? – предстал перед ними Гяур.

– Объясним в присутствии вашего старшего, – сухо ответил рослый офицер с четко выделяющимися скулами, обтянутыми медной кожей. Гяур сразу же обратил внимание, что сказал он это по-украински.

– Хорошо, ведите.

К тому времени, когда князь вошел в прихожую, офицеры успели швырнуть человека в штатском к ногам сидевшего в кресле у камина Хмельницкого.

– Схватили под окнами, пан полковник, – объяснил рослый офицер, тот самый, что в коридоре отвечал на вопросы Гяура. – Подслушивал, вынюхивал. Был вооружен. Вот его пистолет, вот кинжал, – выложил на стол захваченное ими оружие. – Он следил за вами, мы – за ним. Так что никто не в обиде.

– Не казните, паны полковники, – робко пробормотал арестованный. – Не вас я выслеживал. Не вы меня интересовали. Женщину одну искал. Она должна была прибыть из Радома.

– Из Радома? – иронично переспросил Хмельницкий, закинув ногу за ногу и сцепив пальцы на коленях. – Женщина? Что ж вы так, паны офицеры? Человек рвался на свидание, а вы хватаете его и тащите ко мне?

– Какая еще женщина? Ты что, веришь ему? – не уловил Сирко шутки генерального писаря. – Сейчас мы его хорошенько допросим и узнаем, к какой женщине он шел.

Офицеры, приведшие пленного, рассмеялись. Однако недогадливость Сирко придала шпиону уверенности, и он с усиленной энергией начал доказывать, что свершилась ошибка, что он – пан Торуньский, владелец трех магазинов. Оружие прихватил потому, что опасался нападения разбойников, ведь возвращаться нужно было в полночь.

– Замолчи, сверчок костельный! – грубо прервал его словесный бред Хмельницкий. – Сейчас ты скажешь все, что мы захотим услышать. Но сначала… Да, кто вы такие, паны офицеры?

– Имена офицеров я сам потом назову, – наклонился к Хмельницкому Сирко, стоявший между креслом генерального писаря и камином. – Сначала нужно допросить этого сверчка.

– А что его допрашивать? – отмахнулся Хмельницкий. – Все равно ничего не скажет. Отведите в сад и посадите на кол. Только рот заткните, а то разбудит всех жильцов.

– Что вы, что вы?! – обхватил ногу Хмельницкого шпион. – Вы не поступите так, пан полковник Хмельницкий.

– О, да он знает мое имя.

– Да, знаю. Вы не поступите так. В чем я должен признаться? Кто меня послал? Так послал меня Архангел.

– Кто-кто? – переспросил рослый офицер. Другой, ростом пониже, отошел от двери и, очевидно, готов был преградить шпиону путь, в случае, если бы тот вздумал бежать. – Архангел? Но ведь это кличка. Как его настоящее имя?

– Не знаю, пан офицер. Архангел – и все.

– Он такой же Архангел, – ухватил его офицер за шиворот, – как ты – Торуньский.

– Но я действительно Торуньский! – взвизгнул шпион. – Это могут подтвердить тысячи варшавян. Это может подтвердить ксенз нашего костела.

– Так мы и пошли выспрашивать, – невозмутимо парировал офицер. – Пан Хмельницкий, позвольте побеседовать с ним наедине. В номере, где живет сотник. Вам не стоит терять время на выслушивание трелей этого недовылупившегося соловья.

Не ожидая разрешения Хмельницкого, он оторвал шпиона от земли и швырнул в сторону двери. Там его подхватил второй офицер и в следующее мгновение исчез вместе с ним в прихожей.

– Только без шума, – предупредил Сирко.

– Все будет шляхетно, паны полковники, – склонил голову офицер. – Все шляхетно.

– Но это не польские офицеры, – заявил Хмельницкий, когда все трое вышли из номера. – Кто они на самом деле? Особенно этот, рослый?

– Мой сотник Лаврин. Командует разведывательной сотней.

– Как он оказался в Варшаве? Почему ты не предупредил меня, что отдал приказ охранять наш табор?

– Этого я не приказывал. Сотник взялся за охрану по собственной воле. И приехал на два дня раньше. Оба приехали. Тот, другой, настоящий поляк. Но служит в сотне Лаврина. Сам Лаврин – человек непостижимый. Когда-нибудь, когда дело дойдет до… Словом, ты понимаешь… В этом человеке мы с тобой увидим такого дипломата и такого командира гетманской охраны, которому позавидует любой император.

Хмельницкий удивленно посмотрел на Сирко. Он ждал, что тот еще что-либо добавит к сказанному, но Сирко многозначительно умолк, считая, что все, что надлежит говорить в подобных случаях, он уже сказал.

– Твой Лаврин что, действительно обладает каким-то особым талантом?

– Двадцать лет учить бы нас с тобой таланту все видеть, все слышать и все знать, самому оставаясь незамеченным и неуслышанным – все равно ничего путного не получилось бы. А Лаврин рожден таким.

– Угу, рожден, говоришь? Значит, будешь просить, чтобы взял его с собой в Париж. Вместо сотника Гурила.

– Можно бы и взять. Но лучше оставить в Варшаве. Когда вернемся из Франции, будем знать обо всем, что здесь происходило в наше отсутствие: что при дворе короля говорят или хотя бы думают о нашем посольстве.

– Ты уже распорядился на этот счет?

– Лаврин не любит, когда им распоряжаются, – улыбнулся Сирко. – Он сам решает, что и когда ему следует делать, как поступать. И вообще, как я уже сказал, он знает не только то, что я хотел бы сказать ему, но и то, о чем я еще не успел подумать.

– Тогда береги его.

Прошло не менее получаса, прежде чем Лаврин снова появился в номере Хмельницкого. Гяур и Сирко потому и не уходили из него, что хотели дождаться доклада своего тайного агента.

– Ну и что? – мрачно спросил Хмельницкий, с ног до головы окидывая Лаврина оценивающим взглядом. – Как он?

– Рассказал, – спокойно ответил Лаврин. – Всю правду. Все как было.

– И где он сейчас? – не сдержал своего любопытства Гяур. – Вы казнили его?

– Казнить?! – покровительственно рассмеялся Лаврин. – Зачем? Там, где нельзя оставаться самому, нужно оставлять свои уши. Если когда-нибудь у меня появится родовой герб, я так и напишу на нем. Такого девиза дворянская геральдика еще не знала.