Французский поход

Сушинский Богдан Иванович

49

 

Поздно ночью Хмельницкого поднял с постели гонец короля. Им оказался поручик Кржижевский. Словно ниспосланный Богом предвестник всех событий и перемен в жизни Хмельницкого, этот поручик появлялся тогда, когда его менее всего ожидали, а исчезал, когда этого менее всего хотели. Как он умудрялся метаться с такой быстротой между Краковом и Варшавой, между партиями короля и королевы, между иезуитами и иезуитоненавистниками – этого полковнику понять было не дано.

– Его величество просит вас, господин Хмельницкий, немедленно, сегодня утром, двинуться ему навстречу, – сообщал он сонному, еще не пришедшему в себя генеральному писарю. – Если вы выступите на рассвете – встреча может произойти, по всей вероятности, в Радоме.

– А посольство во Францию?

– В Гданьск вы отправитесь сразу же после беседы с королем, – как можно тверже объяснил ему Кржижевский. – Кораблем раньше, кораблем позже…

– Так вы сказали: в Радоме?… – Хмельницкий приподнял свечу, осветив лицо поручика, словно она могла помочь вспомнить, где именно расположен этот городишко.

– Если выступите сегодня на рассвете.

– Мы поедем вместе?

– Вас будет сопровождать поручик Ольховский. Король может быть уверен, что вы прибудете в его полевую ставку без излишних неожиданностей, – вежливо заверил полковника Кржижевский.

– Что ж, Ольховский – так Ольховский! Если я верно понял, вы твердо полагаетесь на него. Мы-то с ним не знакомы. Как чувствует себя его величество?

– Более или менее хорошо. Но если речь идет о его политическом самочувствии, то Владислав IV умиротворенно чувствует себя лишь в своем краковском дворце. Всякое возвращение в Варшаву для него губительно. Возможно, именно поэтому его величество желает увидеться с вами еще до прибытия в столицу.

Во дворе, у ворот, призывно заржали кони. Как всякий конник, Хмельницкий воспринял их ржание, как извещение о рассвете и сигнал трубача «по коням».

– Просьба… Приказ, – уточнил полковник, – Владислава IV вызван какими-то чрезвычайными обстоятельствами? – Он наконец, поставил подсвечник на стол и принялся лихорадочно одеваться.

– Все обстоятельства, заставляющие королей требовать к себе генералов и полковников, – чрезвычайны, – устало поведал Кржижевский, опускаясь в ближайшее кресло.

– В этом я не сомневаюсь, – озадаченно согласился полковник, поняв, что никаких сведений, хоть как-то объясняющих интерес к нему монарха, поручик дать не может. – Возможно, перед отъездом вы виделись с королевой?

– Рассказ об этой встрече был бы значительно интереснее другому полковнику, князю Гяуру, – уже едва слышно молвил поручик. – Ольгица, Власта… Если королева прибегает к колдуньям, это всегда не к добру…

– Простите, а кто такая Власта?

Ответа он не получил. Подойдя поближе, обнаружил, что Кржижевский спит, запрокинув голову на спинку кресла, и с каждым вдохом по-детски сонно причмокивает губами.

Спать Хмельницкий уже не ложился, это было бы бессмысленно. Одевшись и погасив свечи, он подошел к окну и, распахнув его, долго стоял, подставив грудь влажной ночной прохладе и глядя на звездное небо. Это были минуты его обычных ночных раздумий, минуты «звездных гаданий».

На рассвете полковник вышел из номера, решив, что бессмысленно будить спавшего в кресле поручика. В качестве адъютанта он решил взять с собой Лаврина Урбача. Только его. Считая, что этот человек может пригодиться ему во время поездки, как никто иной.

Лаврин охотно согласился, однако тотчас же поинтересовался:

– А кто вам посоветовал взять меня?

– В таких решениях я иногда обхожусь без советников, – несколько заносчиво осадил его генеральный писарь. Лаврин понимающе улыбнулся и промолчал, хотя разговор счел неоконченным.

– Это я к тому спросил вас о совете, что попутчик у нас будет особый, – вернулся к нему сотник, уже подводя Хмельницкому оседланного коня.

– Вы имеете в виду поручика Ольховского? Да, он, вместе с двумя другими драгунами, будет сопровождать нас.

Урбач вновь загадочно улыбнулся и не стал вдаваться ни в какие объяснения.