Французский поход

Сушинский Богдан Иванович

29

 

Появившись в доме д\'Оранж через два часа, де Ляфер увидела, что Клавдия, совершенно нагая, лежит возле постели, прильнув распухшей щекой к ковру и конвульсивно поджав ноги.

Глядя на нее, Диана осенила свое лицо лучезарной улыбкой. Вид поверженной «великосветской дряни» приводил ее в восторг.

Багряно-кровавые следы от плети, ритуально украшавшие плечи графини, свидетельствовали, что жизнь этой женщины, низверженной до состояния дворняги, потеряла для нее смысл.

– Я хочу услышать это имя из ваших уст, – сказала Диана.

– Да я бы и так сказала. Зачем же вы, графиня?

– Не слышу имени, – прервала ее стенания де Ляфер.

Клавдия уткнулась лбом в ковер и болезненно простонала:

– Анжу. Герцогиня д\'Анжу, – едва сумела она произнести это имя.

Губы ее распухли так, что трудно было понять, как Клавдия вообще умудряется шевелить ими. Они представляли собой что-то похожее на два кровавых слепка.

– Значит, герцогиня д\'Анжу, – задумчиво повторила Диана. – Догадывалась, но обязана была услышать. Пусть вас утешит то, что завидовать герцогине вам уже не придется. Ей больше никто не позавидует.

– Представляю себе, – попыталась улыбнуться Клавдия, с усилием отрывая голову от ковра. – Я думала, что ваши азиаты убьют меня. Это было бы куда проще.

– Не проще, а справедливее, – жестко уточнила де Ляфер. – Но прежде, чем эти варвары развлекутся с герцогиней, вы передадите ей мое послание. Сопроводив его письмом, в котором подтвердите, что всех нас действительно предал виконт де Винсент. И месть, достойная этого предательства, его уже постигла.

– Постигла, свидетельствую, – клятвенно произнесла Клавдия. Она теперь стояла на четвереньках, и голова ее терялась в распущенных, слипшихся от пота, волосах.

– Чтобы окончательно умиротворить вас, д\'Оранж, признаюсь: если бы вы не назвали имени герцогини, этот дворец сгорел бы завтра ночью так же неожиданно, как и ваш загородный дом в Голембке.

– Что?! Мой дом сгорел?! – приподняла голову Клавдия. – Вы сказали: «сгорел»?

– Сгорел, сгорел, – благодушно подтвердила Диана. – Что вас так удивляет? Мало ли домов сгорает каждое лето по окрестным селам. Почему это не может случиться с вашим? Но этот, – она обвела рукой вокруг себя, – я думаю, уцелеет. При условии, что вы пообрезаете языки своим служанкам и что в течение ближайших трех лет нога ваша в пределы Франции не ступит.

– В течение целых трех лет? Но почему?!

– Всякое злодеяние должно быть наказуемым.

– А если я все же решусь?

– Каждый дом во Франции, в котором вы попытаетесь найти приют, будет превращаться в пепелище так же, как превратился ваш загородный дом под Варшавой. Советую смириться с этим, как с Господним наваждением. А теперь позвольте откланяться.

Медленно проходя через предпокой, Диана слышала, как поверженная в бездну бесчестья графиня д\'Оранж била кулаками по полу и отчаянно скулила. Однако это не вызывало у де Ляфер ни раскаяния, ни сочувствия.

В прихожей она брезгливо взглянула на развалившихся в креслах самодовольных верзил-татар. Они были горды собой, как бывают горды мастера, прекрасно справившиеся с заказанной им работой.

«Ты, конечно, можешь презирать их, но упрекнуть тебе их не в чем, – усовестила себя де Ляфер. – Они старались, как умели, и, судя по всему, мастера они неплохие!».

Лишь Кара-Батыр стоял с виновато опущенной головой, предпочитая не встречаться взглядом со своей прелестной повелительницей.

– Разве я не обещала, что у твоих ног, мой храбрый воин, будут валяться самые изысканные, великосветские парижские шлюхи?

– Верю, что такое тоже будет случаться, повелительница, – подобострастно поклонился татарин; что-что, а играть преданного, коленопреклоненного слугу он умудрялся с сугубо азиатским самоунижением.

– Как видишь, графиня де Ляфер никогда не отрекается от своих обещаний, мой храбрый воин…