Киммерийский закат

Сушинский Богдан Иванович

Часть первая

КРЕМЛЕВСКИЙ ИЗЛОМ

 

 

1

Президент Русаков в последний раз взглянул на наброски своего выступления и, подойдя к окну, несколько минут отрешенно созерцал открывавшуюся часть голубовато-лазурного залива.

Сторожевой корабль пограничной охраны застыл как раз напротив окна, и Русаков вдруг подумал, что одного неосторожно выпущенного снаряда этого морского красавца было бы вполне достаточно, чтобы разнести его виллу, вообще всю его резиденцию в клочья.

«Неосторожно выпущенного!.. — мрачно ухмыльнулся Президент. — А что… если понадобится, ОНИ придумают и не такое объяснение».

Под этим «они» Русаков конечно же имел в виду не командование сторожевика. Латиноамериканского варианта военного путча он как раз не опасался. Все было значительно сложнее: путч созревал не в солдатских казармах и не в офицерской среде, а в самых высоких эшелонах власти — по существу, в стенах самого Кремля. Никогда еще Президент не чувствовал шаткость своего положения с такой остротой; никогда еще не находился он в такой близости от гибели, причем не только политической.

«Интересно, видят ли меня сейчас из кубриков корабля? — попытался Русаков отвлечься от горьких раздумий о превратностях своего кремлевского бытия. — Наверное, видят».

Президент знал, что в свои сверхмощные бинокли морские особисты просматривают значительную часть его крымской ставки, а коль так, то все может быть… Да, конечно же они все видят и откровенно завидуют, не догадываясь, что Президент почти так же тайно завидует им. Любому, наугад взятому. Словом, убрать бы этот сторожевик, чтобы не мозолил глаза и не мешал работать над выступлением…

Но Русаков понимал, что убрать его нельзя, потому как не положено из соображений безопасности. Этому «не положено» обязаны были подчиняться все, в том числе и он, все еще каким-то чудом удерживавшийся на троне властителя величайшей из мировых держав.

Звонок телефонного аппарата заставил его внутренне содрогнуться. Не оглядываясь, по звуку трели, он определил, что это ожила линия внутренней связи. Ожить-то она ожила, но с какой стати? Никаких звонков в это время он не ждал. И вообще… По «внутренней» его тревожили крайне редко. В особых случаях, быть которых в это время не должно.

— Товарищ Президент? — раздался в трубке слегка хрип­ловатый и в то же время по-армейски жесткий голос. — Извините. Докладывает полковник Буров.

— Кто-кто? — поморщившись, переспросил Русаков.

— Полковник Буров, — ничуть не смутившись, подтвердил офицер. Наоборот, теперь голос полковника показался еще более вызывающим. — Начальник охраны резиденции Президента.

«Уже не «охраны вашей резиденции», а «охраны резиденции Президента»! — резануло Русакова, которого вдруг начала задевать любая мелочь, даже этот суховатый «уставной» тон недавно назначенного начальником охраны то ли кагэбиста, то ли военного разведчика, в котором уже не ощущалось никакой службистской дрожи.

— Слушаю вас очень внимательно, — нервно, с надлежащим в таких случаях высокомерием отреагировал Русаков.

— Товарищ Президент, тут прибыла группа товарищей из Москвы. Просят срочно принять их.

Услышав это, Русаков решительно и почти похмельно покачал головой, просто отказываясь верить в то, что ему говорят.

— Какая еще «группа товарищей»?!  — по слогам, и даже не пытаясь скрывать сарказма, спросил хозяин виллы.

— Не могу знать, товарищ Президент.

— Какая такая группа, полковник?! Вы о чем это?

— Простите, товарищ Президент, но речь идет о товарищах, специально прибывших на встречу с вами из Москвы.

— Слышал, что из Москвы, полковник Буров, слышал. Но я никого не приглашал. Где они сейчас, на внешнем контрольно-пропускном пункте?

— Никак нет! Уже на территории. Недалеко от моей караулки, у внутреннего поста.

«Вот так вот, взяли и пропустили?! — изумился Президент. — Не получив моего согласия и даже не уведомив о прибытии? Что здесь, черт возьми, происходит?!».

— Кто-то из них находится сейчас рядом с вами?

Буров слегка замялся и неуверенно ответил:

— Никак нет, товарищ Президент. Но если вы прикажете, я могу пригласить их руководителя.

Врет, понял Русаков, кто-то из этой «группы товарищей» наверняка находится в кабинете рядом с ним. И на обман полковник решился лишь после того, как этот, из «группы товарищей», жестами приказал ему молчать.

Еще не зная, из кого именно состоит эта группа, Президент понял, что действительно произошло нечто из ряда вон выходящее, потому что просто так некая «группа товарищей» к нему, без предупреждения, не получив согласия, не прилетела бы. Тем более что официально он находится в отпуске.

В ту же минуту в кабинет несмело вошел его помощник Иван Веденин.

«В курсе?» — взглядом спросил его Президент, скосив глаза на трубку.

Тот, ничего не выясняя, решительно покачал головой. Но именно то, что он поспешил отмежеваться от московских гостей, даже не пытаясь уточнить, о ком или о чем идет речь, вызвало у Русакова подозрение. Глаза его недобро блеснули и угасли. Уж кто-кто, а старший помощник обязан был знать все. Даже то, что знать ему категорически не положено. Иначе на кой черт он здесь нужен?

Но если и помощник заодно с «группой товарищей», то как все это воспринимать? Пока он, глава «необъятной», загорает на пляже своей крымской резиденции, в Москве составляют против него заговор? Так, что ли, получается?!

— И все же: кто, конкретно, прибыл? — вновь обратился Президент к Бурову. — Не слышу членораздельного ответа.

— Вам зачитать весь список московских товарищей? — осторожно поинтересовался охранник.

— Именно, полковник! Что вас так удивляет? Должен же я знать, какие такие… из «группы товарищей» врываются на территорию моей резиденции. Имена у этих «московских товарищей», надеюсь, имеются?

Полковник вновь замялся и, прикрыв трубку ладонью, принялся с кем-то перешептываться, еще раз подтвердив таким образом, что кто-то из незваных гостей все-таки находится рядом с ним и даже пытается дирижировать событиями.

— Вы слышите меня, полковник? Я попросил вас назвать имена этих… товарищей.

— Прошу прощения, товарищ Президент, — довольно спокойно молвил Буров. — Вот, только что, один из сотрудников охраны передал мне список ответственных лиц, прибывших из Москвы, — тянул резину полковник, медленно разворачивая (по шуршанию определить это было нетрудно) сложенную вчетверо бумагу.

— Ну, относительно того, насколько они в самом деле «ответственные», — мы, знаете ли, будем разбираться. И вообще, что это за группа такая?

Буров дипломатично покряхтел, давая понять, что не намерен вникать в суть их «кремлевско-престольных» разборок.

— Итак, из списка следует, что возглавляет группу вроде бы товарищ Вежинов, — произнес он.

— Так «вроде бы» или действительно возглавляет? — Русаков явно менял тактику. Он уже не пытался жать на начальника охраны, наоборот, старался говорить доверительно, превращая полковника из безразличного ко всему происходящему здесь служаки в союзника, в настоящего телохранителя. Тем более что он вспомнил: Буров был представлен к званию генерала, и вопрос, кажется, решен.

— Здесь не указано, что возглавляет именно Вежинов, однако в списке прибывших первым значится он.

«Еще бы! Все-таки секретарь ЦК КПСС по идеологии», — медлительно расшифровал это имя из «группы товарищей» Президент. Кстати, он заметил, что полковник не знает этих людей и называет их фамилии по чьей-то подсказке. Судя по всему, список составлен был наспех, от руки, а почерк оказался неразборчивым. Попутно Русаков вспомнил, что именно Вежинов ввел в кремлевский обиход его оригинальное должностное определение — «генсек-президент», напоминая тем самым, что Президент страны одновременно является и генсеком ЦК, о чем в «перестроечной» суете многие стали забывать. И Русаков готов был признать, что это на европейский лад, словно особый титул, звучащее «генсек-президент» ему нравилось.

— Докладываю также, что вместе с ним прибыл товарищ Дробин…

— И Дробин — тоже? Вот он, оказывается, где?!

Полковник в замешательстве помолчал, не зная, как реа­гировать на этот возглас руководителя страны

«Я полдня ищу этого разгильдяя!» — мысленно проворчал тем временем Русаков, вспомнив, что по телефону велел одному из остававшихся в Кремле референтов разыскать руководителя своего аппарата, до которого старший помощник Веденин никак не мог дозвониться. — Правда, теперь уже возникал вопрос: действительно ли помощник не смог дозвониться или же попросту не желал?» — все основательнее предавался генсек-президент своим подозрениям в заговоре.

— Дальше идут: генерал армии Банников…

«Замминистра обороны, главком Сухопутных войск?! — изумился Русаков. — Ему что здесь понадобилось, да еще и в составе «группы товарищей?!».

— А сам министр обороны маршал Карелин прибыл?

— Никак нет, не замечен, — ответил полковник после некоторой заминки.

— Вот именно, пока что «не замечен». Тогда как здесь оказался главком Сухопутных войск? Ему-то кто позволил появляться в резиденции Президента, в которой по должности без вызова ему вообще появляться не положено?

— Не могу знать, товарищ Президент.

— Так выясните.

— Прошу прощения, но теперь уже мне, по званию и должности, прибегать к подобным выяснениям не положено. Это удобнее было бы выяснить вашему помощнику. К тому же главком уже здесь, и с этим приходится считаться.

«…Уже хотя бы потому, что за всяким главкомом стоит все сухопутное воинство, целая армия», — мысленно поддержал его руководитель страны, наконец-то улавливая в голосе полковника, в этих его словах «…и с этим приходится считаться», некую доверительность.

Буров перестал строить из себя «незнайку», и, по существу, предупреждал его, что просто так, по личной прихоти или каким-то служебным делам, главком в крымской резиденции главы державы появиться действительно не может. И что прихватили его с собой «московские товарищи» только с одной целью — для силового устрашения.

А затем генсек-президенту пришлось напрячь всю свою фантазию, чтобы понять, причем здесь некий «товарищ Вальяжнин».

— Это еще кто такой — Вальяжнин? — мрачно поинтересовался он.

— Не могу знать, товарищ Президент. Но случайных людей в списке быть не может. Кстати, мне подсказывают, что, как выяснилось, группу «московских товарищей» сопровождают начальник управления охраны КГБ генерал-лейтенант Цеханов и генерал-майор госбезопасности Ротмистров, а значит…

Только теперь генсек-президент вспомнил: ба, так ведь Вальяжнин — является недавно введенным в состав членом Политбюро ЦК КПСС, поскольку назначен первым заместителем председателя Госкомитета по обороне! Из числа, так сказать, военно-промышленных производственников.

К тому же, стало ясно, почему вдруг «группа товарищей» столь легко проникла на территорию резиденции: ее провел генерал кагэбэ Цеханов. Кто из президентской охраны решился бы не впустить на территорию резиденции своего всесильного шефа?!

 

2

…Теперь уже Курбанов почти физически ощущал, как взгляд вишневых — с сиреневой поволокой — глаз женщины лазером пробивает, буквально вбуравливается ему в затылок, взбудораживая сознание и вызывая раздражающее чувство дискомфорта.

«Вынуждает обратить на нее внимание, вступить в контакт?! — мрачно удивился майор. — Ну, так вот он я, маз-зурка при свечах!» — и, протиснувшись между рыхлыми телесами двух женщин и дурно пахнущим бомжом, вновь оказался рядом с брюнеткой.

С любопытством проследив за его приближением, женщина демонстративно отвернулась к окну. Однако Курбанов не торопился обходить ее. За флирт надо было расплачиваться. Виктор умышленно протискивался так, чтобы поочередно коснуться ногами ее бедра, вдохнуть изумительный аромат духов, внимательнее присмотреться к профилю.

Женщине было под тридцать. Любовно отточенные черты смугловатого европейского лица умилительно сливались с едва уловимыми очертаниями азиатского лика, а смоль волос представлялась ему настолько натуральной и такой манящей, что Виктор едва сдерживался, чтобы не запустить в нее пальцы.

Женские волосы всегда были его слабостью. Если он когда-либо и влюблялся, то не в лицо, не в стан, и не в «бед­растую» походку, а именно в волосы. Однажды даже вынужден был расстаться с прекрасной женщиной, буквально взрывавшейся гневом при каждой попытке Виктора пройтись пальцами по ее густоволосому, курчавому и, как терновник, жесткому затылку. Притом что он так и не понял, почему подобные прикосновения вызывали у избранницы столь яростное невосприятие.

— Вы так наклонились надо мной, мужчина, словно чего-то там, на моем затылке, упорно ищете, — не теряла присутствия духа обладательница телесной роскоши.

— Родинки на плечах считаю.

— Во-от как?! И много их там?

— Всего две. — Чтобы не привлекать всеобщее внимание, они общались вполголоса, едва выговаривая слова.

— Странно, все остальные мужчины насчитывали по три. Плохо стараетесь, кабальеро.

— Значит, до третьей пока не добрался, — еще беспардоннее склонился над ней Курбанов, сожалея, что так и не решится оттянуть ворот платья.

— Уж не собираетесь ли припадать к каждой из них? — иронично, хотя и с легкой тревогой, поинтересовалась женщина.

— Пока что не… собираюсь.

— А стоило бы.

«Ну, знаешь! — изумился Курбанов, окончательно сраженный ее неуязвимостью. — Интересно, как бы ты отреагировала, если бы действительно стал припадать?! Причем к каждой из трех, маз-зурка при свечах!»

Виктор и дальше нависал над ее охваченными белой штормовкой покатыми, аристократически-развернутыми плечами, хотя прекрасно понимал, что смущает женщину и что рано или поздно терпение ее должно было иссякнуть.

Пройдясь краем глаза по стоявшим в салоне вместительного автобуса пассажирам, он вновь решительно наклонился и едва ощутимо прикоснулся губами к завиткам на ее шее.

Женщина поежилась, повела плечами, но так и не повернулась к нему.

— Теперь-то вы наконец остынете, сир?

— Постараюсь, только вряд ли удастся.

Смуглянка медленно, словно бы утоляя боль, покачала головой.

— Люди же вокруг.

— Они понятливые.

— А скандал, который мне придется учинить, предварительно приведя вас в чувство?

— Так ведь родинки на шее считаю — только-то и всего, маз-зурка при свечах.

Двумя пальцами он все же слегка оттянул ворот платья и заглянул за него, осматривая оголенную спину. «Любая другая давно съездила бы по физиономии. Эта же, маз-зурка при свечах, молчит; странно…»

— Когда настоящий мужчина припадает к моей спине… ему уже не до переучета родинок, — сладострастно мстила ему брюнетка.

— Еще бы!

— Вот только я уже забыла, когда в последний раз это случалось.

«Слишком упрощенный сценарий», — опять усомнился Курбанов. Весь его мужской опыт свидетельствовал, что на самом деле так не бывает. То, что он только что услышал, грубо смахивало на призыв самки. Тем более что у него были все основания не верить этой смазливой паршивке относительно того, будто она действительно забыла, «когда в последний раз это случалось».

Уже нутром почувствовав, что что-то тут не так, Виктор вновь, только пристальнее, осмотрелся. Ничего подозрительного. Обычная, полусонная-полуидиотская атмосфера вечернего автобуса: одни уткнулись — кто в газету, кто в книгу; другие благопристойно дремлют или столь же благопристойно обнимаются.

Подозрение вызывал лишь стоявший чуть позади, слева, мордоворот с армейской стрижкой и гладко выбритым затылком, от которого за версту несло дешевым одеколоном из третьеразрядной парикмахерской. Но если эта паршивка в самом деле предстает в качестве приманки, то на сей раз дешево наодеколоненного дебила окажется маловато, маз-зурка при свечах. Готова ли она смириться с этим?

— Вот видите: сразу же приумолкли и занервничали, — вернула его к суровой реальности женщина. Она все еще вела себя так, словно лично ее в этом мире уже ничто не волновало.

— Так уж и занервничал! — едва слышно пробормотал Виктор, не поверив ее безмятежности.

— И не пытайтесь оправдываться.

Впервые Курбанов заметил ее еще на конечной остановке. У станционного навеса брюнетка появилась вслед за ним, однако остановилась в пяти шагах, у киоска. Не скрывая своего интереса, жадным — именно жадным! — взглядом прошлась по его лицу, по облаченной в плотно облегающий серый плащ фигуре — только что прошел дождь, и с моря потянуло далеко не летней прохладой; по зеленой «адидасовской» сумке, очевидно, вмещавшей в себе все скромное состояние мужчины.

— Я не оправдываться пытаюсь, а понять, что за всем этим последует, — уведомил Курбанов, обращаясь к ее величественной спинке.

— За чем, «за всем этим»?

— За флиртом.

— Но ведь вам лучше знать, что именно должно последовать за… вашим флиртом.

— Точнее, за нашим с вами… Так сказать, обоюдным, — уточнил Курбанов.

Стрижка у брюнетки была довольно короткой, равной по всей голове, так что прическа напоминала германский шлем, а главное, что Курбанову она нравилась. Как нравилось и все остальное в этой женщине. Она вообще принадлежала к тем особам, которые попросту не могут не нравиться. Не зря же этот парень с луженым армейским затылком и в синеватом пятнистом френче так уставился на нее.

— Скорее всего, за ним последует остановка, на которой вам придется выйти.

— Не удивлюсь, если окажется, что это и ваша остановка.

— Уже хотя бы потому, что на вожделенной вами остановке пригородного поселка Южного обычно выходит большая часть пассажиров, — парировала женщина и, оглянувшись, победно и в то же время мстительно, улыбнулась.

 

3

Президент еще не знал, что это: путч, переворот, попытка ввести несанкционированное чрезвычайное положение? Но по составу входивших в группу людей понял: сами по себе они ничего, никакой силы и власти не представляют. Другое дело, что эта группа кем-то сформирована. Но кем именно? Председателем Верховного Совета Лукашовым? Шефом госбезопасности Корягиным? Нет, самим вице-президентом Ненашевым, единственным, кто в самом деле обладал хоть какой-то государственной властью? Но быть такого не может! Кто угодно, только не это ничтожество!

Последняя информация о Ненашеве, которая просочилась к нему из Москвы, была по-русски снисходительной: «ничего не поделаешь, вице-президент опять в запое!». И если уж путч возглавил этот человек… Не завидует он в таком случае ни стране, ни путчистам. Впрочем, он не завидовал им в любом случае, независимо от того, кто окажется во главе этого «стрелецкого бунта», но это пока что детали.

Русакова уже не раз, то ли прозрачными намеками, то ли прямо в лоб, спрашивали, как вообще такой человек, как Ненашев, мог оказаться в его вице-президентах?! Пусть бы уже досиживал до пенсии в своей «школе коммунизма».

И хотя подобные вопросы-подковырки всегда выводили генсек-президента из равновесия, ответ его, как правило, был загадочно лаконичным: «Как попал, как попал? Да кое-как!». Он, Русаков — всего лишь руководитель демократической страны, а не император, которому корона дается по наследству. Кому неизвестно, что кадровые вопросы такого уровня в Союзе всегда решались коллегиально? И тут уж, извините…

Впрочем, налицо — классический, всему чиновничеству мира известный случай, когда подмоченная репутация второго лица становится лучшей гарантией прочности первого. Что же касается наследственных корон, то их тоже нередко снимали, причем вместе с головой.

…Но, предаваясь мимолетным размышлениям, Русаков неожиданно открыл для себя, что прямая связь с Кремлем не работает. Недоуменно взглянув, сначала на трубку, а затем — на стоявшего рядом со столом-пультом Веденина, генсек-президент проверил еще несколько трубок, в том числе красную, на аппарате главнокомандующего Вооруженными силами, который обязан был работать, даже если бы наступил конец света. Но который тоже «благополучно» не работал.

— Нас что, отрезали от мира? — почти испуганно спросил он помощника.

Прежде чем ответить Веденин лично «прошелся» по всем трубкам, по привычке поклацывая рычажками!

— Но такого просто не может быть! — округлились теперь уже и глаза помощника. — Такого вообще быть не должно!

— Если в этой стране чего-то и не может быть, так это того, чтобы охрана пропускала на территорию резиденции Президента людей, которых он к себе не приглашал, — резко ответил Русаков.

— В принципе — да, так оно и должно быть, — на удивление спокойно отреагировал Веденин. А ведь до сих пор он не раз бледнел от волнения и страха даже в тех случаях, когда для особых причин для волнения у него не было.

«Неужели решил, что со мной как с Президентом уже покончено? — прошел холодок по спине Русакова. — Что-то слишком уж независимо и раскованно ведет себя. Хотелось бы знать, кто ему эту уверенность внушил».

— Каким образом возникла вся эта «группа московских товарищей»? — резко спросил Президент. — По чьей воле? Кто ее формировал?

— Понятия не имею, — в том же непринужденном тоне молвил помощник, почти вальяжно пожимая плечами, словно речь шла о чьей-то чудаческой выходке.

— Только не юли, Иван Григорьевич. Все намного серьезнее, нежели ты себе представляешь.

— Да нет, представлять-то я себе представляю, но, судя по всему, за этой кремлевской делегацией стоит Лукашов. Или шеф службы безопасности. Полагаю, что вам определить будет легче, нежели мне.

— Мне твои гадания и расшаркивания, Веденин, не нужны. Кто выходил на тебя вчера, сегодня, в ближайшие часы?

— На меня, собственно, никто…

— Я спрашиваю, — резко прервал его Президент, — кто тебе звонил из состава группы или по ее поручению?

— Генерал-лейтенант Цеханов, начальник управления охраны кагэбэ. Однако разговор был сугубо конфиденциальным, — тотчас же предупредил Веденин.

— Меня конфиденциальность ваша не интересует. Ты у кого в помощниках ходишь: у меня или у Цеханова?

— Понятное дело… — проворчал Веденин, сморщив и без того по-крестьянски морщинистое лицо. — Но ведь вы же понимаете: Госбезопасность есть Госбезопасность, а к неприкасаемым я все еще не принадлежу, кагэбисты и не таких чинов вязали.

— Теряешь доверие, Веденин. И не надо все сваливать на кагэбэ. Пока ты при мне — никто подступиться к тебе не смеет.

— Директор «Елисеевского» гастронома, в подсобках которого весь Кремль отоваривался, включительно с домочадцами генсека, тоже считал, что к нему не подступятся. А когда до расстрельной статьи дошло, ни одна сволочь и пальцем не пошевелила, чтобы вступиться за него.

— Хватит! — по-интеллигентски вяло врубился кулаком в поверхность стола Русаков. — Прекрасно знаешь: по поводу «Елисеевского» — вопрос не ко мне, а к предшественнику.

Биография Веденина, этого пятидесятипятилетнего функционера, могла служить образчиком партноменклатурного восхождения, во время которого бывший секретарь комитета комсомола с техникумовским образованием одного из степных краснодарских совхозов прошел, получив заочное образование, путь до первого секретаря райкома комсомола, а затем и первого райкома партии. А еще в свое время он успел поработать инструктором и завотделом крайкома… Но если для многих функционеров его поколения партийная карьера на этом и завершалась, то Веденин вовремя был замечен и оценен будущим руководителем страны, и теперь вот пребывал в ипостаси помощника генсек-президента.

По самому нутру своему человеком он был алчным, скрытным и беспредельно завистливым, однако существовало важное деловое качество, благодаря которому его покровители предпочитали закрывать глаза на все прочие проявления характера Веденина. Это был хозяйственник до мозга костей, идеально приспособившийся к социалистическому строю, а главное, обладающий удивительной способностью «рыть землю» по любому случаю, и «доставать из-под земли» даже то, чего, казалось, не существовало не только в магазинах и на базах спецраспределителей, но и в самой природе. Причем в этих вопросах на него всегда можно было положиться.

Как бы там ни было, а супруга генсек-президента Лариса Акимовна и ее ближайшее окружение души в Веденине не чаяли. И даже в кличку «Завхоз», которая приклеилась к нему еще в совхозные времена, не вкладывали ни сарказма, ни пренебрежения, сводя ее до констатации факта.

Кстати, ни для кого не было тайной, что по номенклатурным ступеням власти Иван Григорьевич восходил только благодаря женам своих шефов, путь к душам которых, однако, находил не через ухаживание и постель, поскольку всем было известно, что он «не по этому делу», а через склады и подсобки магазинов.

— Ну и где там эта «группа товарищей»? — со злой иронией поинтересовался Русаков у начальника охраны, убеждаясь, что попытка «расколоть» своего помощника-«завхоза» ни к чему не приводит.

— Терпеливо ждут вашего приглашения, товарищ Президент, — по-армейски четко и лаконично доложил полковник.

— В твоем кабинете ждут?

— Никак нет, — ответил Буров с такой уверенностью в голосе, что у Русакова не осталось причин для подозрений в его неискренности. — Однако настроены решительно.

— Это ж, в каком таком смысле — «решительно»?

Полковник опять замялся. Он, потомственный военный, пребывавший «под погонами» с суворовского училища, привык к четким однозначным приказам и столь же четким, лаконичным ответам. А здесь, в охране резиденции генсек-президента, куда его, профессионального спецназовца — бывшего «морского котика», а затем офицера Главного разведуправления Генштаба армии — засунули непонятно с какой радости, все время приходилось подстраиваться, разводить дипломатию и всячески выворачиваться. Это-то и вызывало у сурового, физически крепкого офицера чувство некоей «проституирующей», как он сам выражался, неловкости. Вот и сейчас его охватывало именно такое ощущение.

— …Решительно дождаться вашего приглашения, товарищ Президент, — в очередной раз извернулся Буров.

— Разве что… Ладно, давай их сюда, коль уж моя охрана щелкает каблуками перед каждым генералом госбезопасности…

«А ты что ожидал, что мы начнем их отстреливать?! — мысленно огрызнулся полковник. — Довел страну — великую страну — почти до полного развала, полного раздрая, и еще и выпендривается! Хочешь, чтобы мы гнали эту “группу товарищей” отсюда?! Тогда в чем дело? Прикажи — и мы их погоним. Но сначала прикажи!».

 

4

Уже в течение часа референт-адъютант соединял шефа госбезопасности только с тем узким кругом людей, которые были указаны в списке, составленном самим генералом.

Он еще не знал, что очень скоро эти люди станут костяком нового высшего руководства страны — некоего «Госкомитета по чрезвычайному положению», но по взволнованности голосов и по самому подбору посетителей давно определил: эти люди задумали что-то очень серьезное. Нечто такое, о чем ему не только не положено было знать, но и категорически не полагалось догадываться.

Правда, появилось в этом «списке избранных и допущенных» и несколько, на первый взгляд, совершенно «необъяснимых» людей. Как, например, шеф кагэбэ по Казахстану, называя которого, Корягин проворчал: «Да, и обязательно дозвонитесь мне до главного казахского кагэбиста Воротова. Понять не могу, почему я до сих пор не убрал его!»

Если бы речь шла об Украине, референт-адъютант еще воспринял бы это как должное, но обращаться сейчас, в такое время, в алма-атинский филиал конторы!.. Однако еще больше удивился полковник, когда уже буквально через десять минут Корягин с холодной вежливостью поинтересовался у него:

— Так что там с Алма-Атой?

И только тогда референт-адъютант Нефедов понял свою ошибку. Он до сих пор даже не пытался выйти на связь с Воротовым. Не потому, что забыл. Просто сюда, в приемную, звонки шли чередой. Правда, почти всех их полковник «глушил», но все равно это отбирало уйму времени. Вот только шефу этого не объяснишь.

— Пока не удалось, — попытался он нагло соврать, однако Корягин уже понял, что полковник еще попросту не вычислил казаха-кагэбиста по «табели о важности персон», а потому с еще более суровым спокойствием произнес:

— Я просил бы вас, полковник Нефедов, срочно вызвать на связь начальника республиканского Управления госбезопасности по Казахстану генерал-майора Воротова.

Нефедов прекрасно знал: если уж шеф доходит до полного титулования кого-либо из подчиненных — хуже приметы не бывает. Вот и сейчас в устах Корягина это прозвучало как первый признак того, что казахский обладатель титулов и званий очень скоро может всех их лишиться и вообще оказаться не у дел.

На сей раз полковник попытался с ходу выйти на связь с Воротовым, но, после нескольких попыток, связаться ему удалось только с одним из его подчиненных, да еще — с порученцем. Причем оба заявили, что Воротов сейчас «у первого лица державы», — они отвечали именно так: не республики, а державы, что очень удивило Нефедова, и оба туманно объясняли своему коллеге из столицы: «Вы же понимаете, какие события у нас здесь происходят!».

Когда полковник услышал это объяснение от первого собеседника, то не сразу понял, о чем это он; подумал, что имеется в виду что-то происходящее в связи с переворотом; когда же об этом обмолвился порученец Воротова, почему-то вдруг постеснялся уточнить, что именно тот имеет в виду. Во-первых, не хотелось бы выглядеть человеком несведущим, во-вторых, он понимал, что по обычному телефону разъяснять «сложные ситуации» в кагэбэ не принято. Другое дело — по спецсвязи. Однако от секретного аппарата Воротов, судя по всему, был сейчас далековато.

Все прояснил начальник отдела по связям с общественностью, у которого в конторе было именно то прозвище, которого он заслуживал — «Проныра». Войдя в кабинет референт-адъютанта и увидев, что тот мается в одиночестве, тут же спросил:

— Так что там слышно из Казахстана?

— А что должно быть слышно… из Казахстана? Что там вообще происходит?

Проныра на несколько мгновений застыл с открытым ртом, но, сообразив, что Нефедов действительно не понимает, о чем идет речь, объяснил:

— Так ведь сейчас там находится Президент России Борис Елагин. Так сказать, с официальным визитом в «дружественной стране»… — мать их. Дожились!

— Вот оно в чем дело!.. — понял свою оплошность полковник. — Совершенно упустил это из виду.

— Не ты один, — успокоил его Проныра. — Все мы… упустили его из виду. Именно поэтому он сейчас в Алма-Ате, ведет переговоры с Президентом Кузгумбаевым. Укрепляет, видите ли, связи между суверенными государствами — Российской Федерацией и Казахстаном, делая при этом вид, что Советского Союза уже не существует, что с этой страной давно покончено.

Как только Проныра исчез за дверью, референт-адъютант вновь прошелся по телефонам замов Воротова, и первому же из тех, кого удалось выловить, передал:

— Приказ Самого: немедленно разыщите Воротова. Пусть тотчас же свяжется с Москвой, с шефом.

На сей раз цепочка сработала. Уже минут через десять полковник услышал в трубке: «Казахстан. Воротов», и тут же доложил об этом Корягину, хотя знал, что у того все еще находятся министр внутренних дел и министр обороны.

— Ну и что там у вас? — жестко поинтересовался Корягин, как только услышал голос «казаха».

— Ситуация под контролем.

— Конкретнее.

— Без происшествий, — не понял его Воротов.

— С Елагиным что? — спросил генерал армии голосом нервного учителя, потерявшего надежду обнаружить у двоечника хоть какие-то знания. — С его возвращением в Москву?

— Исходя из вашего требования, вылет удастся задержать.

— На сколько?

— На час.

— Мало.

— Да, но…

— Я сказал: «мало»!

Однако жесткость тона председателя Госбезопасности Воротова не остепенила. Он знал реальное положение дел в республике и исходил из нее.

— Но ведь это же не наш, а российский «борт».

— Не понял.

— Это же самолет российский, причем президентский, с российскими пилотами. Им уже доложили об исправности и готовности к полету, и сейчас борт пребывает под усиленной охраной людей Елагина.

Только теперь шеф госбезопасности сообразил, почему Воротов так упрямо цепляется за недоступность «борта». Он, очевидно, решил, что единственная возможность задержать Президента России — это вывести из строя его самолет, или же, «запустив» ложную тревогу, заставить механиков и спецохрану еще раз пройтись по всем бортовым узлам.

— Я ведь не требую, чтобы борт не долетел, — Корягин был уверен в надежности своей спецсвязи, а потому мог говорить открытым текстом. — От вас не это требуется, Воротов.

— По-нят-но… — и голос казаха показался ему еще более озабоченным.

— Существует же, черт возьми, такое понятие, как «восточное гостеприимство»! Пусть проявят это самое свое, хваленое, восточное… Хотя бы на три часа.

— На три?!

Воротов изначально определил, что Кузгумбаев продержит Елагина на своем «восточном гостеприимстве» не менее двух часов, и когда он говорил о часе, — это было подстраховкой. Но этот неожиданный звонок председателя Госбезопасности… Казах уже подумал было что там, в Москве, наверху, что-то очень сильно изменилось, и теперь уже от него потребуют не задержки борта, а наземного устранения Елагина. А что, ситуация явно способствовала такому повороту событий. Ведь погибнуть Елагин должен был бы не в России, а в Казахстане, где покушение на него можно было приписать кому угодно, от казахских национал-исламистов, до афганских моджахедов.

— Но каким образом можно заставить Президента Казахстана три лишних часа продержать в своей столице Президента России, отлет которого жестко определен и согласован и который, в силу известных обстоятельств, буквально рвется в Москву? Под домашний арест взять его, что ли?!

Только потому, что Воротов произнес эти слова уже на удивление спокойно, как бы размышляя вслух, беседуя с самим собой, несдержанность подчиненного Старый Чекист ему простил.

— Мы ведь уже говорили с тобой о прелестях восточного гостеприимства, — неожиданно напомнил Корягин, опять заставив Воротова горько ухмыльнуться. — Словом, решай, генерал, решай; но при этом помни — на карту сейчас поставлено очень многое.

 

5

…«Пригородный поселок Южный?» Брюнетка что, назвала его остановку? Почувствовав себя так, словно ему нагло плеснули в лицо недопитым кофе, но при этом вежливо извинились, Курбанов мечтательно поиграл желваками: «Откуда ей знать, что выходить мне придется именно на этой станции, маз-зурка при свечах?! До нее еще три-четыре остановки, и после нее будет столько же».

— Не стройте из себя Деву Марию-Провидицу, мэм, — жестко произнес он, опять склоняясь над затылком красавицы. — Моя остановка была известна вам заранее. Из каких, позвольте спросить, источников? Вы не угадывали ее, а назвали наверняка.

— А кто вам сказал, что Дева Мария была провидицей? Вы бы хоть в Библию не поленились заглянуть. Понимаю, это сложнее, нежели смотреть на мир сквозь прицел, сквозь мушку пистолета, но все же… — Гортанно взорвавшись изу­мительным по своей сопранной тональности хохотком, брюнетка поправили небольшую, висевшую на левом плече, сумочку и продвинулась к выходу.

Курбанов подался было вслед за ней, но в это время с сиденья справа поднялся какой-то парень, и «провидица» величественно протиснулась между вздрагивающими от ее прикосновения коленками мужчин, чтобы занять свое место у окна.

«…И еще… почему она решила, что через мушку пистолета?! — взорвалось что-то там, в сознании Курбанова. — У меня что, на роже вытатуировано мое офицерское звание? Я — в гражданском, маз-зурка при свечах, и ничем не отличаюсь… Хотя, стоп, какое-то клеймо все же просматривается, и если женщина обладает наметанным взглядом…Только откуда ему — наметанному взгляду — взяться у нашей тихони-брюнетки?»

знала бы эта женщина, как унизительно прошлась она сейчас по его профессиональному самолюбию! Так нет же, паршивка, невозмутимо сидит у окна, гордо вскинув окаймленную черным шлемом курчавых волос головку, и плевать она хотела на него и всех остальных в этом чадном автобусе. Кто она, к дьяволам, такая?! Как оказалась рядом с ним на перроне? Почему спровоцировала знакомство?

Курбанов вдруг почувствовал непреодолимое желание вышвырнуть оказавшегося рядом с ней юнца, усесться на его место и потребовать объяснений. Но, представив себе, как глупо все это выглядело бы в реальной жизни, попридержал свой пыл.

Несколько секунд Виктор буквально поедал ее взглядом, надеясь, что женщина хоть каким-то образом напомнит о себе, об их мимолетном знакомстве. Но она сидела, как изваяние. Зато теперь Курбанов заметил то, на что не обращал внимания, когда брюнетка стояла рядом, — ее фигуру пловчихи, мощно скроенную, с накаченными на тренажерах плечами.

Нет, никогда раньше видеть ее Курбанову не приходилось. У них, в отряде специального назначения «Скиф» Главного разведуправления, проходили подготовку две женщины, и обеих Курбанов прекрасно знал. Так, может быть, брюнетка — из какого-то другого отряда, с бойцами которого он не знаком? У них, в ГРУ, в отрядах спецназа, предназначенных для работы в глубоком тылу противника, никакие знакомства, — не говоря уже о близких взаимоотношениях и откровениях, — вообще не поощрялись. Да «черные береты» к этому и не стремились. Особенно в последнее время, когда стало ясно, что работать-то им придется не за бугром, а, скорее всего, здесь, на пространстве бывшего Союза, в бывших братских республиках, против «националов», — что лично у него, майора Курбанова, никакого энтузиазма не вызывало.

Тут приходилось иметь дело с политиками, причем с политиками, отрекшимися от своих вчерашних убеждений и предавших своих партийных боссов, а потому способных теперь предать кого угодно и каким угодно способом. А еще эти политики готовы были бросать спецназовцев на самую грязную работу, чтобы потом самым грязным образом подставлять их. Как это уже случалось со спецкомандой госбезопасности «Альфа» и другими ребятами в Тбилиси, в Средней Азии, во взбунтовавшемся Вильнюсе…

Ясно, что эту смазливую «кадрицу» кто-то подослал. Но кто, какая контора? Милицейский спецназ? Некий конкурирующий клан из подчинения ГРУ? Нет, бойцы «Альфы»?

Схема вырисовывалась довольно примитивная: Седьмое управление Комитета госбезопасности каким-то образом разжилось на агента в их спецотряде разведуправления, и… Не исключено, что этим «вильнюсским евнухам» понадобился еще один «груз-200», как понадобился он в свое время при штурме вильнюсского телецентра. Тогда за этот «груз» сошел труп офицера самой «Альфы», какого-то лейтенантика, по всей вероятности, отказывавшегося участвовать в столь унизительной для профессионального военного провокации.

«И кто убедит меня, — подумалось Виктору, — что теперь им не понадобился свежий труп офицера особого отряда спецназа военной разведки»?

Взглянув на брюнетку, Курбанов обнаружил, что, внешне все еще оставаясь невозмутимой, она тем не менее косит на него взглядом, и при этом в глазах поблескивает соблазнительная лукавинка.

«Ну что ж, — подумал он, исподволь умиляясь красотой женщины и шаловливостью ее взгляда. — Если мудрецы из Седьмого управления госбезопасности прибегают теперь к услугам таких вот “киллерш”, это делает им честь, маз-зурка при свечах».

Как только водитель объявил, что следующая остановка — поселок Южный, майор тут же двинулся к выходу, и уже от двери, привстав на цыпочки, отыскал взглядом свою попутчицу. Она поднялась и тоже направилась к выходу, но Курбанов почувствовал, что еще раз лицезреть ее — теперь уже на остановке Южного — не удастся. Скорее всего, она лишь убедится, что подопечный действительно убрался из салона. При этом брюнетка даже не скрывала, что шпионит за ним, — настолько откровенным оставалось ее любопытство. Порой казалось, что она умышленно подставляет себя, чтобы мужчина окончательно рассекретил её.

Ступив в пропитанную дождем и морским туманом фио­летовую темень, майор слегка поежился и с тоской всмотрелся в салон ярко освещенного пригородного автобуса. Брюнетка стояла у предпоследнего окна, повернувшись к нему лицом. Вряд ли она — из света в темноту — видела Курбанова, однако не сомневалась, что уж мужчина-то ее точно видит. Не зря же на лице ее блудливо промелькнула все та же шаловливая женская улыбка.

«То, что она выйдет на следующей остановке, — понятно. Не ясно, почему не решилась выйти вместе со мной. Остановка ведь все равно была названа. Сыщик из нее, естественно, никакой. Но, похоже, что и скрывать своего интереса к нему брюнетка не старалась. Тогда что здесь только что происходит на самом деле, маз-зурка при свечах?!»

 

6

Принимать «группу товарищей» здесь, в соединенном с его рабочим кабинетом небольшом конференц-зале, на втором этаже виллы, генсек-президенту решительно не хотелось. Он почему-то всячески оберегал этот кабинет, предпочитая встречаться внизу, в официальной приемной, в гостиной или в одной из комнат отдыха. А случалось, что вообще уводил гостя на свою любимую кипарисовую аллею парка.

Вот и сейчас Русаков намеревался встретить «московских товарищей» еще на входе в виллу, однако он явно опоз­дал. Непрошеные полуофициальные гости уже поднимались к нему на второй этаж.

Растянувшись в цепочку по широкой, слегка «завинченной» лестнице, они шествовали важно и решительно. Как члены военного трибунала, шедшие для того, чтобы объявить свой «суровый, но справедливый»… Строгие, почти окаменевшие лица этих «трибунальщиков» напоминали ритуальные маски индейцев, направлявшихся к ритуальному костру каннибалов.

Причем Президент сразу же обратил внимание, что позади группы, чуть поотстав, степенно поднимается рослый, плечистый полковник Буров. Пока не ясно было — то ли приезжие успели присоединить начальника охраны к своей делегации, то ли он идет по собственной инициативе, но вполне очевидно, что в компании бунтовщиков он вполне мог бы сойти за… палача.

А что, вдруг поймал себя Русаков на этой сумбурной мысли, и в роли палача — тоже. Опыт составления посмертного диагноза у них богатый, да и кто потом, когда к власти придут путчисты, решится по-настоящему расследовать причину твоего «ухода»?! Разве что в виде моральной компенсации, устроят пышные похороны, «в духе Брежнева и Андропова». Что-что, а это у них отработано. Русаков давно смирился с мыслью, что в этой стране в каждом армейском штабе сидит по Пиночету. Но только сейчас он подумал, что точно такие же «пиночеты» восседают в этой стране в каждом республиканском ЦК, и даже в каждом обкоме партии.

— Так что… произошло? — негромко, явно срывающимся голосом спросил генсек-президент, чувствуя, как губы его от волнения деревенеют, а во рту пересыхает.

Задавая свой вопрос, он задержал взгляд на двух, шедших чуть впереди и правее остальных, генералах Госбезопасности — Цеханове и Ротмистрове, интуитивно улавливая, что главная опасность все-таки исходит от них. Причем интуиция эта была порождением почти генетического страха «всяк в Стране Советов сущего» перед властью и вседозволенностью КГБ; страха, террорно сформированного коммунистическим режимом в душах и сознании целых поколений, а потому одинаково довлеющего теперь и над уличным забулдыгой, и над обитателями кремлевских кабинетов.

Лишь в самое последнее мгновение генсек-президент перевел взгляд на руководителя своего аппарата, Дробина. Только обращаясь к нему, своему непосредственному, аппаратному, подчиненному, Русаков способен был сохранить хоть какую-то иллюзию уверенности, и даже делать вид, будто надежно контролирует ситуацию.

— Да вот, как видите, все вот так вот складывается… — невнятно пробормотал Дробин, несколько запоздало отвечая на его вопрос, и, тем самым, давая понять, что впредь вопросы следует задавать кому угодно из прибывших, исключая его. Если только их вообще следует задавать сейчас кому-либо, в его-то, генсек-президента, ситуации.

— Что «вот»? — нахмурился Русаков. — Что «складывается»?

— Товарищи специально прибыли сюда, чтобы обсудить создавшееся положение, — все с той же неопределенностью доложил Дробин.

— Тогда, кто мне внятно объяснит, что же все-таки произошло? — еще мрачнее поинтересовался Президент, опять глядя на остановившихся, чуть правее от него, плечо в плечо, рослых, с почти одинаково безликими, кирпичного загара, лицами кагэбистских генералов. Хотя мысленно уже ответил себе: «А ведь, похоже, что это — арест! Неужели, действительно, арест?!»

— Надо пройти в кабинет, — выделился наконец из «группы товарищей» тот, кто считал себя наиболее приближенным и авторитетным. Поначалу он как бы чуть поотстал от остальных, но теперь, решительно протиснувшись между начальником президентского аппарата и первым замом председателя Госкомитета по обороне, предстал перед своим партийным боссом. Это был секретарь по идеологии Вежинов, за которым в цэкашных коридорах закрепилась кличка «Отпетый Идеолог». — Пройти надо бы, товарищ Президент. Туда, — кивнул в сторону приоткрытой двери кабинета, понимая, что генсек-президент убийственно растерялся и плоховато соображает. — Разговор-то просматривается непростой, но… важный. Для страны, для партии.

Еще несколько мгновений Русаков стоял, загораживая спиной эту самую дверь, как последний ее защитник, затем, взглянув на помощника, ничего не говорящим, растерянным взглядом, попятился к двери; наконец, повернулся спиной ко всем остальным и вошел в кабинет, чуть было, по привычке, не прикрыв за собой дверь.

Вежинов попытался войти вслед за ним, но генерал-лейтенант Цеханов оттиснул «отпетого идеолога ума, чести и совести эпохи», давая понять, кто здесь кто. В свою очередь, генерал-майор Ротмистров решительно оттеснил от двери помощника генсек-президента Веденина, вполголоса, до вульгарности невежливо посоветовав ему:

— Ты, Завхоз, пока прогуляйся…

— Но ведь Президент, возможно…

— Тебе сказано? Понадобишься — позовут. Разговор предстоит нервный, государственный, и явно — не по твоей парафии, — прошел генерал-майор вслед за боссом.

Сразу же стало очевидным, что ни на совещания, ни вообще на такое количество людей кабинет не рассчитан. Поэтому, усевшись в свое рабочее кресло, генсек-президент встревоженно проследил, как все остальные располагаются, где кто может.

— Ну, так я слушаю, — вновь попытался он овладеть ситуацией.

Заговорщики переглянулись и остановили свои взгляды на Вежинове. Но, как показалось Русакову, вовсе не потому, что считали его здесь главным. Идя сюда, они, похоже, в отношении «главного», в этой своей путчистской спешке, так и не определились.

— Владимир Андреевич, мы знаем, что, по существу, вы уже приняли решение о введении в стране чрезвычайного положения. На Политбюро мы об этом говорили и пришли к общему мнению…

— Когда это мы говорили об этом, чтобы так, всерьез, по повестке дня, на Политбюро? — угрюмо встрепенулся генсек-президент. — Что-то не припоминаю.

— Да нет, Владимир Андреевич… вы не так поняли. Это наше, членов Политбюро, общее мнение о положении в стране. О чем, как помните, речь шла даже на Пленуме.

— Среди прочего — да, на Пленуме шла речь и об этом. Но вы же понимаете, товарищи, что это было в закрытой части, в порядке, так сказать, общего обмена мнениями; руководствуясь теми демократическими веяниями, которые наблюдаются в нашей стране в ходе перестройки и которые мы с вами, исходя из плюрализма мнений, допускаем сейчас во время всякой партийной дискуссии.

Вежинов беспомощно оглянулся на Цеханова. Генерал поиграл желваками и попытался встретиться взглядом с главкомом Сухопутных войск Банниковым. Тот исподлобья взглянул, вначале на генсек-президента, а затем на Цеханова. «Этот заболтает все, что угодно, — явственно прочитывалось во взгляде главкома. — Если только вовремя не прервать его словесный поток и не поставить перестроечного говоруна на место. Причем сейчас же, и самым решительным образом».

Тем не менее генерал армии пока что считал, что его время не настало, хотя все члены группы знали: Банников не просто недолюбливает, а откровенно презирает Президента, не называя его в разговоре ни президентом, ни по фамилии, а только «Этот… из Кремля».

— Вопрос был даже вынесен на Верховный Совет, — понял главный идеолог партии, что помощи от генералов ожидать пока что не приходится. — Если помните, там всерьез рассматривалось предложение…

— Вот на Верховном Совете и надо решать, — ухватился за эту подсказку Президент, по привычке усиленно и бессистемно жестикулируя. — Партийные органы, конечно, скажут свое веское слово, но вы же понимаете, что мы не можем недооценивать мнение депутатов Верховного Совета, его руководства. А когда такое решение законодательным органом будет принято, и процесс пойдет в рамках закона… А понятно, что проходить он должен только в законодательном русле, поскольку, вы же понимаете, что иначе это все чревато… Тем более что процесс уже пошел, он коснулся всех союзных республик…

Не решаясь прервать генсек-президента, Вежинов беспомощно взглянул на главнокомандующего Сухопутными войсками. Однако тот не обратил внимания на цековского идеолога, которого терпеть не мог точно так же, как и словоохотливого Русакова. В эти мгновения он смотрел на Президента с таким снисходительным презрением, словно уже решил для себя: «Пора браться за оружие! По-иному этот “прораб-перестройщик” не понимает». Однако же и генерал тоже промолчал, приберегая слова, как последние патроны.

 

7

…Услышав из уст шефа госбезопасности сакраментальное: «Так существует же еще и восточное гостеприимство», Воротов лишь угрюмо ухмыльнулся. А на чем они еще пытались оттянуть время отлета российского Президента из Казахстана, если не на восточном гостеприимстве? Но дело в том, что гостеприимство это должны демонстрировать не он, Воротов, и его люди, а Президент Кузгумбаев, который никакого сочувствия действиям путчистов не проявляет. И уговорить которого еще труднее, чем заставить действовать по указке главного заговорщика.

Нет, пока что это кое-как удается. Расчет на то, что Кузгумбаев давно симпатизирует Елагину и не прочь задержать его на часик у себя, расширив программу пребывания. Ведь о чем пишет сейчас вся пресса, в том числе и оппозиционная, Казахстана? Да о том значении, которое придается главой российского государства дружбе с Казахстаном. Ведь не в Украину же Елагин подался, не в братскую Беларусь, и даже не в США, а именно в Казахстан. Чтобы продемонстрировать… Чтобы получить моральную и политическую поддержку… Наконец, нейтрализовать Казахстан, исключая его из сферы влияния гэкачепистов.

А о чем пишет вся зарубежная пресса, которую местные газетчики в националистическом раже так щедро цитируют? Да все о том же, из всех стран на полупостсоветском пространстве Елагин избрал Казахстан, из всех лидеров суверенных государств — Кузгумбаева. И как же хлестко это звучит, как укрепляет авторитет Отца Казахов в глазах местного бомонда!

— Гостеприимство — да, это понятно, оно способно отвлечь и захватить, — молвил тем временем Воротов, — но не настолько же…

— Делайте, что хотите, однако на три часа вылет должен быть задержан.

— И что потом? — механически как-то поинтересовался Казах. Он и не собирался задавать этот явно неприличный в их среде, не подобающий кагэбисту, вопрос. Тот вырвался как-то сам по себе.

— А что… «потом»? — резко отреагировал Корягин. Однако резкость эта была понятной и вполне объяснимой. — Не ваше это дело, что будет потом, когда он прибудет сюда. Ваше дело — выполнить то, что вам приказано.

— Так точно, — явно струсил Воротов. Ситуация была накалена до предела, судьба «спасителей Отечества» висела на волоске. И Воротов понимал, что не одна голова слетит сейчас под занавес, да под горячую руку. Щадить в такой ситуации никто никого не будет. Поскольку знает, что и его тоже не пощадят.

— Ваше дело выполнять то, что вам приказано выполнить в Алма-Ате, — для чего-то повторился Корягин.

— Так точно, товарищ генерал армии. — «Казах» прекрасно знал, что в отличие от множества хамовитых армейских генералов Корягин никогда не срывается на крик, на служебную истерику. И если уж сейчас он взбеленился, значит, его действительно достали. — Я всего лишь хотел спросить, как эту задержку объяснять самому Елагину, — все же слегка задело Воротова.

— Да как хотите.

— И не только Елагину, но и, прежде всего, Кузгумбаеву, который пока еще считается со мной.

— Так придумайте что-нибудь.

— И сразу же занервничает пресса. В газетах и на телевидении может появиться сообщение, что гэкачеписты, — неосторожно употребил он термин, от которого Корягина просто-таки воротило, — не впускают лидера России в столицу. А это уже на грани гражданской войны.

— Пресса — да, — вдруг спокойно-деловито признал Корягин. — Этот факт следует учитывать.

— Понимаю, чем позже Елагин появится в Москве, тем лучше, но всему должно быть какое-то правдоподобное объяснение.

— Сообщите Кузгумбаеву, причем совершенно секретно, что это — в интересах самого Елагина. В целях его безопасности, ибо существует некая версия покушения на него — как вам только что стало известно по вашим каналам.

— Это — да, это — уже версия, — признал Воротов.

— …И что не в интересах Кузгумбаева, чтобы самолет руководителя России потерпел катастрофу после взлета с аэродрома Алма-Аты. В конце концов могут возмутиться живущие в Казахстане русские казаки, все Поуралье.

— А что, аргументация вполне правдоподобная.

Воротов помнил, что, как только в Казахстане начинали поднимать голову местные патриоты, кагэбисты сразу же бросали свою агентуру на области, которые прилегают к реке Урал и Каспию. То есть на регионы, где все еще жило много потомственных казаков, из тех, которых в свое время коммунисты не успели перестрелять как «врагов трудового народа».

Еще вчера местные казачьи организации действовали полулегально, а сегодня у них вдруг появились бравые усатые атаманы из бывших афганцев да воздушных десантников, а вслед за ними у казачьих организаций откуда-то, сами собой, начинали появляться деньги, офисы, газетенки и листовки…

Причем в Алма-Ате сразу же уловили, что поставлены перед выбором: если они не пригасят свои националистические амбиции, страну сразу же постигнет великий раскол. И в самом деле, казаки тут же начали угрожать автономией, референдумом и конечно же обращением за помощью к Москве, в связи с притеснениями «русскоязычных». Мало того, в казаки стали подаваться сотни и сотни вчерашних целинников и шахтеров. Так вот и зарождалось политическое пугало, которым кагэбисты нагоняли теперь страх на казахов всякий раз, когда это «соответствовало национальным интересам России». Немудрено поэтому, что лидера Новой России принимали теперь в столице суверенного Казахстана с таким радушием.

— И запомните, генерал Воротов: не менее трех часов, — вновь угрожающе напомнил Корягин. — Пусть пресса взахлеб пишет о том, насколько теплым и сердечным был прием, оказанный высокому российскому гостю. Поите его, подсовывайте секретарш, понуждайте наслаждаться жизнью под аккомпанемент «один палка два струна».

— Теперь уже основательно прояснилось, товарищ генерал армии. Сделаем все возможное.

 

8

Частник, вызвавшийся доставить Курбанова к пансионату с бывшим компартийным названием «Интернациональ», а нынче именуемому «Лазурным берегом», был до угрюмости мрачен и величественно несокрушим. Необычайно тучный, неуклюже гороподобный, он вел свой «москвич», обхватив руль, как соседку по даче — за талию, наваливаясь на него всей своей женоподобной грудью, и при каждом качке — упираясь кожаной кепкой в крышу салона.

— Только учти: до первого поста, — пропыхтел он, узнав, что клиенту понадобился этот затерянный посреди предгорного леса «цековский обалдуйчик».

— Как друг — до первого милиционера, — резюмировал майор.

— Тут не до шуточек, тут все по статье «уголовного». В случае чего, ты — мой знакомый, денег я с тебя не требовал, и требовать не мог. И зовут меня Лехой, Алексеем то есть. Можешь сразу же признать во мне племянника.

— Уже признал. А что, разве дорога туда намертво перекрыта постами?

— Теперь здесь все перекрыто: и «цековский обалдуйчик», и цековские дачи, не говоря уже о водной станции для цековских барыг, на которой «слуги народа» рыбалкой забавлялись. Ты, конечно, тоже забавлялся, но мне наплевать.

— Время такое: всем на все наплевать, маз-зурка при свечах. Давно они там появились, посты эти?

— Дня три назад.

— И как народ объясняет их появление?

— Впервые они обнаружились в конце января. После Вильнюса. Даже БТРы подогнали, не поленились. Слух тогда пошел, что скоро начнут хватать людей, как в тридцать седьмом. Но тогда все обошлось: дня четыре постояли заслонами и исчезли. Теперь покруче взялись. Неподалеку даже квартирует некий охранный батальон. Как думаешь, хватит коммунякам батальона, чтобы удержаться здесь, не дав при этом возможность политэмигрантам почувствовать тоску по советской власти?

— Скорее они дадут им возможность почувствовать себя политзаключенными. На десять лет без права переписки.

— А ты смышленый, — признал водитель.

Курбанов знал, что официально «Интернациональ» числился пансионатом, предназначенным для отдыха и лечения политэмигрантов и членов их семей. На самом же деле, хорошо охраняемая территория этого заведения давно превратилась в своеобразный политический отстойник, в котором пережидали самые неприятные дни своей жизни многие из тех, кто когда-то «раздувал пламя мировой революции» в странах, раздуть в которых его попросту невозможно. Или же насаждал террор в тех странах Центральной и Южной Америк, Африки, Юго-Восточной Азии, где сотворить народно-освободительные движения и левацкие террористические организации вообще-то особого труда не составляло.

Таким образом, за мощной оградой «Интернационаля» время от времени оказывались опальные принцы, изг­нанные президенты, скрывающиеся от правосудия своих стран завербованные агенты советской разведки и всякие прочие… Одни из них жили в «гостинках», другие — в пансионных корпусах или в пансионном «гостевом отеле»; третьи, тоже под вымышленными именами и по фальшивым документам, — в разбросанных по лесной территории коттеджах. Вот и все сведения, которыми Виктор Курбанов пока что способен был похвастаться.

— Похоже, что ты тоже из «наших»? — прервал Леха недолгий мысленный экскурс майора в лесное зазеркалье.

— Из «тех еще» — так будет точнее, маз-зурка при свечах. Если я верно понял, «Интернациональ» расположен где-то между поселком Южным и следующей остановкой, как ее там?..

— Озерная, — проворчал Леха. — Считай, что обалдуйчик этот цековский расположен почти посредине между Южным и Озерной, ко второй — даже на километр ближе. Правда, чтобы добраться от Озерной до въездных ворот, приходится обкуролесивать почти всю территорию, а дорога лесная.

— То есть обитатели «Интернационаля» и персонал обычно выходят из автобуса здесь, на Южном?

— Делать лишние километры и платить лишние деньги? Они что, кретины?

«Ну, называть эту красавицу кретинкой не стоит, — по справедливости решил для себя Виктор, — тем более что все становится на свои места: решив проехать лишнюю станцию, она избавилась от меня, как от попутчика. Хотя, казалось бы… приятный собеседник, и вообще неплохая пара. Получилась бы… возможно».

Проехав еще километра два по тряской дороге, словно бы умышленно петляющей по перелескам, дабы отбить охоту у всяк случайного проезжего добираться до ворот «Интернационаля», Леха вдруг резко затормозил, будто оказался над пропастью.

— А вот и они, обалдуи постовые, — выключил зажигание.

Курбанов пристально всмотрелся в лобовое стекло, однако ничего, свидетельствующего о наличии «обалдуев», почему-то не обнаружил.

— Огонек сигареты заметил, — объяснил Леха. — Сейчас появятся.

— Не в разведке, часом, служил?

— Еще и служить им, барыгам цековским?! Нет, я все больше по контрабандному делу проходил.

— И так смело говоришь об этом?

— Потому что отбоялся.

«Вот оно: когда верхи уже ни хрена не могут, а низы уже ни хрена не желают! Даже язык попридержать. Что и говорить: действительно, страна обалдуев!».

— Ладно, заболтались мы тут с тобой, Леха. Сколько от поста до ворот?

— Метров пятьсот. Уж не грабануть ли решил пансионатик этот?

— В долю просишься?

— Презираю надомников. — Они молча проследили, как по поднебесью, перерезая высотные здания, пополз луч мощного армейского прожектора и, полуослепленные, переглянулись.

— Это с вышки. Их там две. Одна — слева от ворот, другая — у ручья, по ту сторону территории. Но прожектора там нет.

— Неплохо знаешь объект. А говоришь, что презираешь надомников, маз-зурка при свечах.

— Обалдуйчиков-коммуняк презираю не меньше. Мы тут с народом шебуршимся по поводу того, что если они слишком уж Президента России прижмут и снова погонят в Сибирь эшелоны с «врагами народа», придется их слегка попридержать. Так, сотню-другую перевешать. Хватит терпеть эту гаркавую марксистско-ленинскую падаль. Как ты относительно «сотни-другой»?

— Главное, начать. Потом и в тысячи не вложишься.

— Не разделяешь вроде бы?

— Пока нет. Хотя в принципе…

— А народ шебуршит, что недавно эти сволочи, коммунисты, несколько сотен тысяч наручников на заводах уральских заказали.

— Ну да?! Не может быть? Скорее всего, провокация «врагов народа».

— Никакая не провокация. Теперь секреты не очень-то держат. Мужик тут один приезжал. Заказ этот был размещен на его заводе. Более ста тысяч наручников. И предполагает, что подобные заказы были размещены не только на их заводе.

— Кто же их заказывал?

— Кто-кто? Все те же! В Вильнюсе у них не получилось, так они теперь к Москве подтягиваются, суки шелудивые.

Курбанов рассчитался с водителем и, приоткрыв дверцу, еще несколько секунд внимательно понаблюдал за вспышкой огонька и нервным подергиванием фонарных лучей. Очевидно, те, на посту, слышали мотор приближающейся машины, и теперь заметались по шоссе, стараясь понять, куда она исчезла.

— А если попытаться в обход поста? — спросил майор, по-заговорщицки приглушив голос.

— В обход дороги нет. Да я и не пошел бы. Мне, к моим двум вмятинам, еще только трех пуль в борт не хватает. И потом, кто ты такой?

— Это вопрос…

— Ответишь, тогда и поговорим. На домушника в самом деле не тянешь вроде бы.

— Скорее на отставного пожарника, — Курбанов ухмыльнулся и вышел из машины. — Раз в объезд дороги нет, тогда что ж, — попридержал он дверцу, — пойду к этим обалдуйчикам, как ты говоришь, сдаваться.

— Смотри, как бы не пальнули еще до того, как объяснишь им, кто и откуда. Они сейчас нервные. — Леха закрыл дверцу, резво, почти на месте и не включая фар, развернулся, но, отъехав несколько метров, вдруг остановился.

— Эй ты! — негромко позвал своего пассажира. — Туда как-то пацаны наши пробирались. Говорят, лучше всего проходить справа от ворот, у оврага. Деревья там подступают прямо к стене, а ветка дуба ложится на ограду. Здесь, где я стою, тропинка начинается, которая через овраг ведет.

— Наконец-то слышу дельный совет! — приблизился к нему Курбанов.

— Никакой не совет. Лично тебя я никогда не видел и не знаю, понял? Просто обалдуев этих гаркавых, коммуняк, печеночно ненавижу! Вдруг от тебя хоть какой-то вред им будет — все легче!

— Что-то я вас, бунтарь-одиночка, тоже не припоминаю, маз-зурка при свечах.

 

9

Убедившись, что речь пока что идет не о путче и не о его свержении, а всего лишь о введении в стране чрезвычайного положения, Русаков явно приободрился. Хотел бы он знать, кто именно сколотил эту компанию и направил сюда? А главное, зачем? Разве он как Президент в принципе не является сторонником введения чрезвычайного положения? Об этом прекрасно знает Лукашов; как знают и шеф Госбезопасности Корягин, вице-президент Ненашев, ну и, понятное дело, министр обороны Карелин. Тогда какого черта?! Впрочем, всему свое время…

— Вы, очевидно, не понимаете всей сложности ситуации, Владимир Андреевич, — вновь заговорил Вежинов. — Когда еще будет созван этот самый Верховный Совет, и что на нем решат! Тем более что депутаты от некоторых союзных республик попросту откажутся принимать участие в его работе.

— Прибалты, например; кавказцы… — процедил Цеханов.

— Зато это будет в рамках, так сказать, Конституции. А главное, на Верховном Совете мы сможем выслушать мнение тех товарищей, которые все же прибудут из большинства союзных республик. А вы же понимаете, как это важно сейчас, когда процесс демократизации всех институтов власти сверху донизу уже пошел… Ведь пошел же процесс, это уже очевидно для всех, в том числе и для противников перестройки, и даже для наших зарубежных товарищей. Процесс этот конечно же сложный, потому что этим путем мы идем первые…

Генсек-президент все говорил и говорил, казалось, он давно потерял ощущение реальности происходящего и закатил одну из тех «наезженных» речей, от которых многих его соратников, не говоря уже о простом народе, просто-таки мутило. С трудом выслышав весь это партноменклатурно-интеллигентский бред, главком — рослый, медведеподобный генерал, с головой, давно слившейся прямо с гороподобным, лишенным всякой армейской выправки туловищем — почти прорычал, словно пытался унять неуемную зубную боль.

Он уже вдоволь наслушался подобного суесловия, и всякое выступление «этого… из Кремля» на публике или по телевидению вызывало в нем какие-то, почти неосознанные приступы ярости, при которых генерал армии за себя попросту не ручался.

— Но ведь мы же упускаем время, — вновь принялся за свои уговоры секретарь ЦК, он же — «отпетый идеолог», как с удовольствием называл про себя главного идеолога партии Банников, столь же презренного в его глазах, как и сам генсек-президент. — Притом что страна и так уже расколота.

— И все же надо принять к сведению, что многие недостатки мы учли во время работы над проектом нового союзного договора, — нервно отреагировал Президент. — Так что, в общем и целом, процесс уже пошел…

— Да ни хрена он не пошел, — пробубнил себе под нос Банников, едва сдерживаясь от того, чтобы убрать со своих глаз «отпетого идеолога» и повести переговоры самому, просто и по-армейски жестко.

— Нельзя не учитывать, что кое-где партию уже травят, а партийные организации нагло изгоняют из предприятий и учреждений, — продолжал тем временем плакаться в жилетку генсеку «отпетый идеолог». — Прибалты — те вообще до того обнаглели, что уже, по существу, откололись, и с каждым днем перспектива загнать их обратно в Союз становится все более призрачной. Остальные республики тоже одна за другой объявляют суверенитет. Киев, вон, уже спит и видит себя столицей возрожденной Киевской Руси.

— Да все это, товарищ Вежинов, членам Политбюро давно известно. Действительно, имел место парад суверенитетов, это факт; однако же пик кризиса, связанного с проявлениями национализма, мы уже прошли, — старался Русаков угомонить цековского идеолога. — Надо же смотреть на эти явления, так сказать, диалектически, помня, что все-таки, в общем и целом…

— Что это мы «прошли», что «прошли»?! — неожиданно вклинился в их словоблудие генерал армии. — Ничего мы пока еще не «прошли». Очевидно, вас неверно информируют ваши помощники и советники. Наше общее мнение таково, что сейчас, находясь здесь, в Крыму, мы только зря тратим время. Потому что всем уже ясно: мы доиграемся до того, что своим «парадом суверенитетов» окончательно погубим державу. Что еще должно произойти, чтобы мы решились ввести чрезвычайное положение и принять те единственные меры, которые еще способны спасти и страну, и партию?

Банников сорвался со своего кресла и нервно, — кряхтя, и, словно затравленный зверь, оглядываясь, — прошелся по кабинету. Достаточно было взглянуть на выражение его лица, чтобы понять, что в эти минуты он ненавидит обоих «цекашников», этих гражданских болтунов и чистоплюев.

— Тут, знаете ли, — вальяжно откинулся в кресле Президент, самим поведением своим пытаясь сбить накал страстей, — не нужно торопиться с выводами. — В принципе я не возражаю против введения чрезвычайного положения. Но из этого не следует, что вводить его нужно немедленно. Анализ ситуации показывает, что, в общем и целом, процесс сползания удалось остановить. Во всех республиканских парторганизациях уже идет обсуждение проекта нового союзного договора, на основании которого затем будет принята и новая союзная Конституция. Если мы с вами, товарищи, сейчас погорячимся, то взорвем весь этот процесс не только сверху, но и, так сказать, изнутри; а значит, поставим под сомнение саму идею нового союзного договора.

— А нужен ли нам сейчас новый союзный договор? Ко времени ли возиться с новым договором, когда нужно срочно спасать страну?! — вдруг патетически воскликнул Вежинов, словно бы не понимал стержневой идеи Президента — сами мероприятия по обсуждению нового союзного договора уже позволяют выиграть время и перегруппировать силы, то есть уже направлены на сохранение Союза.

«Стоп, уезжая на встречу с представителями Большой семерки, ты заявил, что готов уступить пост генсека, — напомнил себе Русаков, просверливая взглядом собеседника. — И помнишь, как заблестели тогда глаза у Отпетого Идеолога, давно уверовавшего в то, что уже настало его время. Не Иващенко, являвшегося теперь первым заместителем генсека, а именно его.

Так вот, направляясь сюда с “группой товарищей” Вежинов просчитал: тот, кто добьется введения “чрезвычайки”, а, следовательно, предстанет перед партией в тоге “спасителя страны”, тот и получит право занять освобождающееся кресло партийного лидера. Чтобы затем, уже всеми правдами и неправдами, освободить для себя еще одно, на сей раз — президентское, кресло. Для себя и, конечно же, навечно… Так что один из претендентов — вот он, этот несостоявшийся идеолог, считавший себя учеником и ставленником своего незабвенного предшественника — Суслова!».

* * *

Теперь уже Вежинов стал предаваться ораторскому соблазну, он тоже говорил и говорил… Что Москва наводнена незаконными вооруженными формированиями; что глава суверенной России вступил в сговор с главами Украины, Белоруссии и Казахстана, а значит, расчленение Советского Союза — вопрос всего лишь ближайших семи дней…

«Именно семи», — с библейкой неотвратимостью подтвердил его прогноз Русаков. Рассусоливания этого воистину «отпетого идеолога» уже даже не забавляли Президента, а попросту раздражали.

— Так, чего вы все-таки добиваетесь? — вновь прервал он Вежинова, причем сделал это, что называется, на духовно-эмоциональном взлете. — Только конкретно, по существу вопроса, помня при этом, что любые ваши антиконституционные действия чреваты… Вы же понимаете, что за всем этим стоит целая страна и что за нашими действиями наблюдает все мировое сообщество.

— За «всем этим» стоять уже нечему, — вновь нахраписто вклинился в их разговор главком Сухопутных войск. — Потому что и самой страны — той, нашей, вождями завещанной, — уже давно не существует, — громыхал он своим неприятно, словно кусок жести на осеннем ветру, вибрирующим голосом.

«Ну, он-то с какой стати здесь?! — еще раз меланхолично изумился Русаков, постаравшись не придавать его словам абсолютно никакого значения. Просто-таки в упор не замечать. — Неужели не понимает, что само присутствие в этой группе сразу трех генералов, да еще такого ранга, уже дает право всем вражеским “голосам” утверждать, что речь идет о государственном перевороте, а конкретнее — о “захвате власти военно-кагэбистсткой хунтой”?! И вообще с каких это пор главком начал являться к Верховному Главнокомандующему без вызова и доклада?! Вот с этим, действительно, еще надо как следует разобраться!».

— Я уже сказал, — опять заговорил Вежинов, — что, оценивая создавшуюся ситуацию, вы, как Президент, обязаны сегодня же объявить в стране чрезвычайное положение, поручить силовым структурам и партийным органам навести порядок и, таким образом, полностью взять ситуацию под контроль.

— Причем под контроль следует брать всю территорию Союза, — жестянно прогромыхал генерал Банников. — И давить каждого, кто попробует провозглашать какие-то там «суверенитеты» и «независимости».

— А ведь Игорь Семенович Вежинов, как и главком Банников, — правы, — деликатно подступался к полемике начальник президентского аппарата Дробин. — У нас, Владимир Андреевич, просто нет иного выхода. В Москве постепенно накапливаются боевики, из бывших афганцев; многие радикалы и националы поприбывали из республик и сейчас «кучкуются» под прикрытием всевозможных легальных организаций суверенных российских федералов…

— Можете считать, что Верховный Совет уже дал вам полномочия для введения чрезвычайного положения. С Лукашовым вопрос согласован, — поддержал его напор Вежинов.

— Но Лукашов — это еще не Верховный Совет, — резко возразил Президент. Он явственно почувствовал, что тональность разговора повышается, убедившись при этом, что «группа товарищей» прибыла сюда вовсе не за советом, как он ожидал, а за тем, чтобы выставить его перед прессой, перед всем сообществом в роли диктатора и тирана, решившегося «потопить в народной крови неокрепшую российскую демократию».

Вежинов и Дробин посмотрели на генсека, как на случайно забредшего сюда городского сумасшедшего. «Кто там будет потом выяснять?! — прочитывалось в их взглядах. — Кто посмеет и с какой стати мы им это позволим?! Решение будет принято немедленно, как только мы вернемся в Москву».

— Кто в конце концов президент страны и кто генеральный секретарь партии?! — взорвался Дробин. И Русаков поразился: как же бестактно и почти нагло повел себя в этой ситуации довереннейший из его подручных, руководитель аппарата! Вот когда по-настоящему вскрывается подноготная подобных «тихих, исполнительных» чиновников! — Сейчас все зависит от вас. Только от вас. Ибо только вы способны остановить страну у края пропасти.

Вместо ответа генсек-президент неожиданно задержал свой взгляд на полковнике Бурове. Тот не выдержал взгляда Хозяина и медленно поднялся со своего крайнего, «приставного», стула. Президент все еще не знал, почему начальник охраны резиденции вклинился в «группу товарищей», но интуитивно почувствовал: Буров — единственный, на кого он как президент и просто как человек, загнанный в угол сворой заговорщиков, все еще может положиться. В любом случае моральной поддержки он пытался искать сейчас именно в полковнике, как в единственном «слабом звене» группы.

— Вам не кажется, товарищи, что мы опять зря теряем время? — полез в свою кожаную папочку Игорь Вежинов. — Вот текст «Постановления» о введении на всей территории СССР чрезвычайного положения, — подал он синевато-прозрачный листик финской бумаги, и Русаков с удивлением увидел, что это бланк его, президентской, канцелярии. — Все, что от вас, Владимир Андреевич, требуется, — так это подпись. Остальное мы берем на себя.

— Кто это «берет на себя»? — язвительно поинтересовался генсек-президент, чувствуя, как бумага в его пальцах импульсивно вздрагивает.

— Те, кто способен в эти дни взять на себя ответственность за судьбу страны, за все возможные в данной ситуации политические и военные эксцессы.

 

10

Первый визит первого президента Российской Федерации в суверенную республику Казахстан завершался на самой радужной ноте. Любой газетчик, какой бы политической ориентации он ни придерживался, вынужден был бы признать, что визит этот удался, поскольку выдался предельно дружественным и плодотворным. Однако под занавес его неожиданно стало происходить нечто такое, ни в какой протокол поездки не вписывающееся.

Неподалеку от Алма-Аты, у подножия двуглавой горы, склоны которой окаймлены зеленой мантией крон, Елагин вдруг пожелал искупаться в горной речке.

Люди Кузгумбаева вопросительно взглянули на хозяина, который уже вел себя, как полновластный восточный правитель, и тот, снисходительно улыбнувшись: «ну, что вы хотите, это же русский!», едва заметно кивнул головой.

Как и всякая горная речка, эта мало была приспособлена для купания, а тем более — для плавания, поэтому кавалькада машин остановилась в десятке шагов от ее берега, рядом с каким-то поселком, только для того, чтобы высокий гость мог полюбоваться окрестным пейзажем. Никому и в голову не пришло, что Президенту России вздумается в ней… искупаться!

— Может, предложить ему бассейн на вашей горной вилле, — едва слышно напомнил Кузгумбаеву его первый помощник.

— Нет, — передернул щекой Отец Казахов.

— Тогда — на стадионе «Олимпийский», в спецсекторе?

— Здесь, — свел на нет его усилия Кузгумбаев. — Найти место, организовать охрану, халат, белье… — произнеся это, он взглянул на часы.

Отлет запланирован на семнадцать по местному. Протокол есть протокол. У них еще три часа.

Соглашение о сотрудничестве между Россией и Казахстаном уже подписано, все формальности соблюдены. После речушки — официальный обед, короткая пресс-конференция и… аэродром.

— Аэродром? — вопросительно произнес он вслух.

— Готовность номер один, — мгновенно отреагировал первый помощник, уже привыкший к тому, что зачастую Хозяин говорит отрывками фраз. — Через час проконтролируем.

— Жесточайше проконтролировать.

— Уже сделано.

— Совместно со службой безопасности русского.

Многозначительно переглядываясь, высокомерные казахские чиновники подвели Елагина поближе к скале, где, на изгибе речки, образовалась небольшая гранитная чаша. По-прежнему снисходительно ухмыляясь, Кузгумбаев понаблюдал, как русский вносит свои обвисающие телеса в чистые горные воды. Он знал, что «кремлевский брат» любит русскую баню со снежной купелью после парной. Баню и снег для него готовы были организовать на высокогорном правительственном пансионате, приютившемся на одном из склонов хребта, почти на самой границе с Киргизией.

Однако направляться туда «кремлевский брат» не пожелал, сославшись на слишком спешные дела в Москве. Президенту Казахстана не нужно было объяснять, что это за дела. С некоторых пор у него в Москве появилась свое­образная агентурная сеть. Нет, пока что там не существовало ни резидентов, ни нелегалов с «радисткой Кэт», но везде: в парламентах СССР и России, в совминах; милиции и даже в КГБ появились люди Кузгумбаева, которых его гонцы успели самым примитивным образом подкупить и завербовать и которые, представая в собственных глазах кураторами Казахстана и друзьями Отца Казахов в любое время суток могли позвонить по одному из московских телефонов и сообщить… или даже посоветовать. Исключительно на правах столичных кураторов. В конце концов речь ведь идет не о передаче каких-либо сведений за рубеж.

Так вот, еще неделю назад из Первопрестольной поступил сигнал о том, что в ней готовятся очень серьезные события, которые могут привести даже к смене первого лица и вообще к смене власти, режима, строя. Сообщения, поступавшие в последующие дни, лишь подтверждали, что события развиваются по самому сложному и неотвратимому сценарию и что в Москве явно назревает переворот. Причем не просто очередные политические распри, а самый настоящий переворот, к тому же не дворцовый, а полномет­ражный, с участием силовиков самого высокого ранга.

При всей невероятности этого прогноза, Кузгумбаев легко поверил ему. Он прекрасно понимал, что постепенно Русаков теряет поддержку не только в верхушке партии, но и Верховном Совете и даже в госбезопасности. С той поры, когда в России появился свой собственный президент, не признающий ни руководящей роли партии, ни союзного договора — в том его виде, в каком он до сих пор существовал, — «кремлевские перестройщики», во главе которых оказался Русаков, лишились своей главной опоры; того монолита, на котором возводилось само имперское мироздание.

Отгадку того, почему в столь напряженное, сложное время Русаков преспокойно пребывал в Крыму, а не в Москве, Отец Казахов нашел довольно быстро и основательно: «Президент Союза в общих чертах в курсе того, что его силовики и несколько коммунистов-ястребов готовятся “потерявший страх народ советский” слегка встряхнуть, вспугнуть и, напомнив 37-й год, “поставить на уши”». А вот почему накануне того же переворота решился оставить Москву и оказаться в далекой Алма-Ате президент России Елагин — этого он для себя объяснить пока что не мог. Ему просто не верилось, что и до сих пор тот не подозревает: до реального переворота остались считанные часы.

Впрочем, похоже было на то, что Елагин действительно все еще пребывал в приятном неведении. Нет, он, конечно, знал, что идет борьба за верховную власть советской империи; что у Русакова появилась достаточно сильная оппозиция и в партии, и в структурах силовиков… Но почему-то считал, что руководства России это как бы и не касается. Наоборот, намекал на то, что, почувствовав под ногами трясину, генсек-президент начнет считаться с суверенными правами России и других субъектов Союза. Что, наконец-то, он пойдет на уступки, на демократизацию союзного договора, окончательно согласившись и с суверенными правами республик, и с четкими разграничениями полномочий по горизонтали «республика — центр». А главное, отрешится от поста генсека, а значит, и от руководящей роли партии, от однопартийной системы.

Вот и сейчас Елагин все еще пытался представать в глазах «казахских товарищей» в роли бунтаря-демократа, защитника угнетенных «младших братьев». Не лишая его этой благостной роли, Отец Казахов демонстративно подчеркивал, что их договор о сотрудничестве является договором «двух суверенных государств» и что Казахстан стал первой независимой суверенной республикой, с которой Россия решила подписать столь широкомасштабный договор. Даже не с Украиной, а именно с Казахстаном. Что было очень важно прежде всего для утверждения лидерства Кузгумбаева в среднеазиатском регионе, в котором до сих пор всегда главенствовал правитель Узбекистана.

 

11

добраться до оврага оказалось не так уж и сложно. Курбанову даже не пришлось зажигать фонарик, хватило мерцания едва проклевывающейся луны. Труднее было с деревом, чья ветвь ложилась бы на старинную каменную ограду. Виктор уже решил было, что то ли водитель что-то напутал, то ли ветку давно срезали, но, преодолев мелкий, с размытыми склонами овраг, обнаружил, что все осталось, как было. Единственное, о чем Леха забыл предупредить его, так это о том, что старинный клен или дуб, — во мраке Курбанов так и не определил его породу, — находится по ту сторону препятствия, а ветка свисала через ограду.

Достав из спортивной сумки тренировочную веревку с двумя петельными ручками на концах, специально приспособленную для лазания по деревьям, майор перебросил ее через ствол и, подтянувшись, захватил ветку ногами. Еще одно усилие — и веревка уже не понадобилась. Докарабкавшись до стены, Виктор взобрался на ветку верхом и осмотрелся: луч прожектора лениво прополз над ним, выхватил из мрака высотный корпус санатория, водонапорную башню, крыши двухэтажных особняков… Оставшись вполне удовлетворенным осмотром, Курбанов, с помощью все той же веревки, мягко приземлился по ту сторону трехметровой ограды, а еще через минуту ступил на вымощенную тротуарными плитами дорожку.

«Добро пожаловать в “Интернациональ”, мистер Курбанов, — поприветствовал самого себя, поскольку никто из обслуживающего персонала сделать этого не удосужился. — Чувствуйте себя, как в отеле “Риц”. Или как в лагере заключенных. В зависимости от ситуации и настроения».

В общем-то, вся эта партизанщина была излишней. В кармане у Курбанова лежал пропуск, позволявший ему проходить в «Интернациональ», когда ему вздумается, и находиться там столько, сколько заблагорассудиться, не вдаваясь ни в какие объяснения по поводу своих визитов. Но он хорошо помнил слова полковника Бурова, по чьей воле — или прихоти — оказался здесь: «только так, коммандос: не мельтешить. Залечь в глубокую консервацию, чтобы все забыли о твоем существовании. Даже если вся наша контора погибнет в этой гражданской сутолоке, ты должны уцелеть».

— Ради чего?.. — наивно поинтересовался тогда Курбанов.

— Ради выполнения долга, — врубил побледневшим кулаком в стол полковник. Он терпеть не мог вопросов, звучащих из уст подчиненных. Буров тщательно готовился к каждой беседе и был убежден, что доносит свою мысль до подчиненного «четко, доходчиво и недвусмысленно». Для него это было принципиально — чтобы четко и недвусмысленно. — Да-да, долга. Или теперь, в эпоху этой, мать их, гласности, это понятие уже ни черта не значит?!

— Задача ясна, — пробубнил Курбанов. — Залечь. Отсидеться. Быть готовым.

— Можешь считать, что, задав этот свой «задушевный» вопрос, допустил большую и самую недопустимую бестактность по отношению к разведке и всем ее традициям.

— Не могу же я уйти на задание, понятия не имея о его характере.

— А мы тут еще и сами не знаем, «каков его характер», майор Курбанов. Вы что, не видите, что происходит в этой стране? — Майор уже был проинформирован, что сам Буров тоже срочно вылетает в Крым, чтобы принять пост начальника охраны президентской резиденции. Должность эта была прекрасна тем, что позволяла Бурову своеобразно легализоваться на полуострове, куда он постепенно перебрасывал подчиненный ему отряд «Киммериец», непосредственное, полевое, командование которым ложилось теперь на Курбанова. — И вообще что это вы, майор, так занервничали, что вас смущает?.. Или это не вы «душманили» в свое время в Афганистане?

— Душманил, было дело, — сдержанно процедил майор. Какое-то время ему действительно приходилось работать под душмана, и Буров оставался одним из немногих, кто еще помнил об этом.

— Но конечно же понятия не имеете о том, что происходило в Тбилиси или в Узбекистане?

— В Тбилиси и Узбекистане — тоже… — неопределенно как-то согласился Курбанов.

Их взгляды встретились. Всякое упоминание об Узбекистане было крайне неприятно Курбанову: там ему пришлось выполнять одно из самых мерзких заданий.

— Не вы ли отслеживали ситуацию в Вильнюсе, когда там в очередной раз обмочились эти педерасты из кагэбистской «Альфы»?

— Не отрекаюсь, пришлось отслеживать.

— Кстати, вы откуда только что вернулись? — подколодно прищурился Буров. Всякую, пусть даже смертельно безнадежную, командировку за рубеж полковник преподносил с такой скопидомной щедростью, словно отправлял своих «волкодавов» не на шпионско-диверсионное задание, а на курорт.

— Из Ирака, естественно.

— Где тоже были законсервированы?

— Исходя из приказа, маз-зурка при свечах.

— Тогда какого дьявола?!

— Просто до сих пор мне еще не приходилось залегать в Союзе.

Полковник — коренастый, седовласый крепыш с ожоговыми шрамами на левой скуле, поднялся из-за стола, осмотрел рослого Курбанова, как карлик Гулливера, и, приподнимаясь на носках, прошипел:

— Так вот, здесь, в Союзе, если так пойдет и дальше, вам придется не только залечь, но и полечь. Потому как доигрались, мерзавцы забулдыжные. Но ты, Курбанов, именно ты, — в общении с ним полковник имел право переходить на «ты», в свое время майор начинал службу в армейской разведке под его командованием, — нам еще понадобишься. У тебя — опыт. У тебя аристократическая внешность. У тебя хватка. А главное — хладно-кро-вие. Понял?!

Хладнокровие любого из своих «бойцов» полковник истолковывал, как высшее проявление воинской доблести, а само определение «хладнокровный» звучало в его устах неоспоримой похвалой. Вот только тайной оставалось — какой именно смысл вкладывает полковник в это понятие в каждом конкретном случае.

— Так точно, понял. Командованию виднее, — безо всякого энтузиазма признал Курбанов.

— И потом, ты ведь у нас, кажется, детдомовский? — «Кажется» было явно излишним: полковник наверняка знал о нем все, вплоть до того, когда он впервые — тайком, в школьном туалете — пригубил окурок или потрогал за грудяшку свою одноклассницу. — А потому по рукам-ногам, как все многие-прочие, никакими сантиментами не связан. К тому же не женат, что делает тебя совершенно неоценимым.

— В каких-то пределах, — не стал скромничать майор.

Полковник закурил, предложил Курбанову, но, вспомнив, что, вдобавок ко всем его благостям, майор уже давно не курит, недовольно проворчал: «Ах, да… Ты из праведников». Курбанов помнил, что сам Буров непьющих-некурящих почему-то терпеть не мог. Хотя и не упускал случая пораспекать всякого, обнаруженного хотя бы слегка подвыпившим.

— Место я для тебя выбрал, — мечтательно повел подбородком Буров, — как для самого себя. Интерпартийный рай. Но помни: предательства не потерплю. Сомнений тоже. Понадобиться можешь в любое время суток. Выполнять будешь любые мои приказы. Мои — и ничьи больше. Разве что в самом ничтожном случае — человека, который назовет пароль.

— Намертво запоминаю.

— Запоминать будешь, вскрыв пакет, обнаруженный тобой уже непосредственно в «консервке». Там же будут инструкции. И помни: никто из людей, не знающих пароля, в обиталище твое проникнуть не должен.

— И что же это за рай? Отель, что ли?

— «Интернациональ». Дом отдыха, санаторий, пансионат, или что-то в этом роде, для всяких там забулдыжных мерзавцев, политэмигрантов. Причем расположен, обрати внимание, в Крыму.

— Значит, опять «за рубеж»?

Буров воинственно осклабился, очевидно, намереваясь разразиться по поводу Крыма как «зарубежья», но сумел удержаться и, нервно поиграв желваками, прорычал:

— А что, все может быть!.. И, если эти мерзавцы забулдыжные допустят до этого, придется тебе укореняться в Украине, как во всяком ином зарубежье.

— Ясно. Насколько я понял, «Интернациональ» — объект Управления делами КПСС, причем охрана его пока что наша, а не суверенной Украины.

— Однако все может случиться. Даже если полуостров окажется в руках новых украинских властей, ты должен оставаться там, причем оставаться нашим.

— Так точно.

— В любом случае, объект этот, думаю, еще долго будет числиться российским, поскольку делить крымское имущество окажется ох как трудновато. Как и все прочее в Украине. Пребывая очень недолгое и суровое время в руководстве крымского отделения разведки, я сам имел возможность немного познать, что такое Киммерия. Но главное, в чем я убедился, — нужно уходить в бизнес, так же, как уходит туда верхушка партии.

— В бизнес?! — напрягся майор. — То есть нужно подавать в отставку и уходить в бизнес?

— Что тебя пугает? Не ты первый. И не обязательно подавать в отставку. Впрочем, возможно, в отставку тебе и придется подать, но позже. Кстати, политика станет давить на тебя лишь постольку-поскольку. Что же касается «Интернационаля», именуемого с недавних пор «Лазурным берегом», то он нам еще может пригодиться. Не исключено, что когда-нибудь мне самому придется какое-то время пересидеть в этом пансионате, в секретном бункере. Но это так… — поморщился Буров, заметив удивление на лице майора. Он и сам остался недоволен собственными откровениями. Потомственный офицер разведки, привыкший жить полулегальной жизнью не только за рубежом, но и у себя на родине, он болезненно переживал всякую необходимость раскрывать хоть какой-либо секрет, хоть чуточку приподнимать завесу. — … Имея в виду самый крайний случай. Самый крайний, понял, майор?

— Все в пределах.

— Главное, чтобы ты осознал: мы тебе доверяем. Именно тебе. Как никому, Курбанов, как никому. Так что трое суток тебе на московские сборы и прощания, и — «на юга». Я же вылетаю сегодня вечером.

— Понятно, товарищ полковник.

— И еще… Относительно тебя у нас особые планы. Независимо от того, в чьих руках окажутся в скором будущем армия и госбезопасность. Независимо, понял?

Курбанов искренне пытался проникнуть в подтекст его слов, однако удавалось ему это с трудом. Он многое пытался понять в эти дни, но, чем глубже вникал в суть происходящего, тем меньше истин открывалось. Однако в отношениях с начальством он предпочитал придерживаться святого правила мелкого служивого люда: «Если, несмотря на все объяснения начальства, чего-то в упор не понимаешь, лучше промолчи. Для полной ясности».

— Независимо от ситуации, мне приказано выполнять только ваши приказы, товарищ полковник, — подтвердил свою диспозицию майор. Однако обратил внимание: «армия и госбезопасность». Уже легче: по крайней мере не бросают в мордобойку между соперничающими конторами.

* * *

Буров снова оценивающе прошелся взглядом по могучей, просто-таки гигантской фигуре Курбанова, и, умиротворенно хмыкнув, вернулся за заваленный папками стол. Судя по беспорядку на его огромном «бумагодроме», каковым представал перед всяк входящим сюда этот стол, хозяин его канцеляристом был никудышным. тем не менее в «Аквариуме» давно бродили слухи о том, что Бурова вот-вот должны осчастливить лампасами. Полковник знал о них, нервничал, а потому заметно переигрывал в своем рвении сохранить «единую и неделимую».

— Ничего больше рассказывать тебе не стану, майор. Но, исключительно из любви к тебе, дам наколку. Полковника Истомина, начинавшего в Первом главном управлении КГБ, знаешь?

— Фиксировал.

— Долгое время он работал в различных посольствах и в зарубежных экономических миссиях.

— Что многое объясняет.

— Представление о том, чем он теперь занимается, имеешь?

Курбанов напряг память, перелопатил всю заложенную в его мозговой эвээмке информацию и в конце концов все же вспомнил: около года назад Истомин был переведен в Управление делами ЦК, где вскоре возглавил экспертно-аналитическую группу. Ничего удивительного: его давно считали крупнейшим специалистом по налаживанию экономической деятельности зарубежных компартий, благодаря которому даже подпольные компартии стали добывать средства из легального бизнеса. Правда, опирались они, как правило, на мощный нелегальный фундамент, покоящийся на наркотиках, оружии и всем прочем, но это уже не суть важно.

— Так, в общих чертах, — признался майор.

— Не морщься, не морщься. Да, его перевели туда. Но по просьбе руководства партии, которое, трезво оценивая ситуацию, — «Это в ЦК КПСС трезво оценивают ситуацию?! — изумился Курбанов. — С каких пор?!» — готово вкладывать деньги в легальный бизнес не только за рубежом, но и в нашей стране, то есть теперь уже в суверенных, бурно капитализирующихся республиках. Чтобы, когда все эти мерзавцы забулдыжные… Словом, ты понимаешь.

— Но я — и бизнес?..

— А перед собой ты видишь кого: президента нефтяного картеля?! Кур-ба-нов, — с отвращением покачал головой полковник, помахивая указательным пальцем перед его лицом, — ты — офицер особого отряда спецназа ГРУ. А всякий, кто хоть на минуту забывает об этом, тут же перестает быть тем, кем ему предписано быть. После чего неожиданно испаряется.

— Эт-то уж как принято, — подтвердил Виктор.

Решив, что разговор закончен, полковник достал из стола розоватый пакет и, взвешивая в руке, долго, бездумно смотрел на него.

— Здесь все, что необходимо: деньги, — он ухмыльнулся и озорно посмотрел на майора, — нигде не зарегистрированное оружие, а также инструкции по поводу первой недели пребывания в «консервке», ну и конечно же схема расположения объекта. Что ты молчишь?

— А что я должен говорить?

Несколько мгновений полковник смотрел на него, как на казарменного придурка, на неблагодарную тварь, не способную оценить ни степень снисхождения к себе начальства, ни своей собственной выгоды, затем, неожиданно побагровев, прямо в лицо майора сивушно прорычал:

— Мычать! Преисполняясь рвением и благодарностью, бессловесно мычать! Ибо не всегда и не каждому такое вот выпадает… — положил он пакет перед майором. — Усекать надо!

«… А ведь на солдафона он не похож, — молвил про себя Курбанов. — Некоторые и до маршальских жезлов дослуживаются, оставаясь беспросветными солдафонами. Даже здесь, в спецназе, в элите военной… элиты! Но это не о Бурове», — не хотелось ему разочаровываться в полковнике.

— Интересуюсь знать, как говорят в Одессе: что последует после этой, первой, недели?

— Связной сам выйдет на тебя. Ты слышал, что я сказал: «связной», а?! Это в своей-то стране! Впрочем, уже в соседней. — Еще более сокрушенно покачал головой полковник и, зло выматерившись сквозь стиснутые зубы, жестом римского трибуна выпроваживая Курбанова из кабинета. — Да, еще вот что… — остановил его уже в проеме двери. — На объекте появиться как можно незаметнее. Глаза охране и персоналу не мозолить. В конфликты не вступать. По одному из документов ты будешь проходить, как нелегал из Ирака.

— Нелегал из Ирака? Нет проблем! — Выяснять, почему именно из Ирака и что из этого следует, было бы непростительным идиотизмом.

Присмотревшись к восточному типу лица Курбанова, полковник вдруг поймал себя на том, что майор слегка напоминает президента Саддама Хусейна. В крайнем случае одного из его не совсем удачных двойников: только ростом повыше, в плечах пошире да брови потоньше, хотя и смолистые.

— Арабский, насколько мне помнится, ты вроде бы знаешь.

— С этим проблем тоже не будет.

— И еще с каким у тебя нет проблем?

— С английским, турецким.

— Ну-ну, в «Аквариуме» случаются умники покруче тебя: с пятью «родными» языками сразу. Так вот, охрана будет знать, что в «логове» живет нелегал из Ирака, которого пришлось на время припрятать от суровой десницы Хусейна.

— Жестокий случай, маз-зурка при свечах.

— А ведь сколько усилий пришлось приложить, чтобы добиться от каждого из вас такой вот, исклю-чи-тель-ной разговорчивости, — самодовольно осклабился полковник.

 

12

Однако московские беседы с Курбановым — уже в прош­лом. А теперь вот начальник охраны объекта «Заря» полковник Буров оказался невольным свидетелем встречи хозяина резиденции с «группой товарищей». Ему давно следовало бы ретироваться с места этой встречи, однако он упорно продолжал стоять — пусть и скраешку, у двери, но… стоять. Как начальник охраны президента, полковник не стал утруждать себя дилеммой — окажется ли он до конца верным Хозяину, выполнит ли в критический момент возложенную на него миссию; или же, помня о высших интересах гибнущей державы… Никаких сомнений: он выполнял приказ.

И когда генерал госбезопасности Цеханов одним только уничижительным взглядом попытался усадить его на место, офицер достойно выдержал этот взгляд и не подчинился. Причем сделал это, исходя из достоинства офицера разведки, и никакого отношения к верности генсек-президенту это не имело. Русаков знал, что делает, когда приказал сугубо кагэбистскую охрану свою разбавить офицерами из армейской разведки, то есть из конкурирующей с госбезопасностью конторы.

— Вы вообще-то можете задержаться здесь, в Доросе, — попытался Дробин подсказать президенту выход из ситуации, помочь ему как-то развеять сомнения. — Мало ли что: простудились слегка во время купания, приболели, всяко ведь случается. Этого времени будет достаточно, чтобы в стране, по всему Советскому Союзу, во всех республиках, было восстановлено действие Конституции СССР. Причем учтите: поскольку лично вы в ломке республиканских суверенитетов, в этом усмирении националов, непосредственного участия не принимали, то со временем это избавит вас от многих упреков и излишней моральной ответственности за возможные перегибы. Избежать которых конечно же не удастся. То есть всю черновую, неблагодарную работу мы возьмем на себя. Что в этом неприемлемого?

— Вот-вот, действительно, можно запустить версию о том, что вы заболели, — поддержал его Вежинов. — «А как только здоровье президента улучшится, — объясним мы обеспокоенному народу, — он тотчас же вернется в Москву и приступит к исполнению своих обязанностей». Для убедительности даже медицинский бюллетень опубликуем. Зато прибудете вы уже в успокоенную Москву, столицу возрожденного Советского Союза. Такая модель развития событий вас устраивает?

Русаков недоверчиво посмотрел сначала на Вежинова, затем — на Дробина, но в конце концов почему-то остановил свой взгляд на Банникове. Тот откровенно нервничал, и все те уговоры, к которым прибегали его коллеги-просители, генерала явно бесили. Уже не раздражали, как в начале этой встречи, а по-настоящему бесили. Чувствовалось, что, будь он в кабинете один на один с «прорабом перестройки», действовал бы совершенно по-иному. И наверняка.

— Хорошо, посмотрим, что вы тут пишете, — снизошел Русаков до того, чтобы ознакомиться с заготовкой президентского указа, и неуверенно водрузил на переносицу очки. Уже так, сквозь стекла, он еще раз прошелся взглядом по «группе товарищей». Лицом его блуждала растерянная улыбка человека, с которого только что основательно сбили спесь.

«В соответствии со статьей 127, пункта 3 Конституции СССР и статьи 2 Закона СССР “О правовом режиме чрезвычайного положения”, — пробежал он придирчивым взглядом первые строчки машинописного текста, чувствуя, что плохо воспринимает смысл изложенного, — а также, идя навстречу требованиям широких слоев населения…»

«Опять это пресловутое “…идя навстречу пожеланиям трудящихся”!» — возмутился он. Однако замечаний по тексту делать не стал.

Президент прекрасно понимал: стоит ему втянуться в редактирование указа, как Вежинов и Дробин начнут идти на уступки, а потом, в нужный момент, представят его общественности как одного из соавторов документа.

— Нет, — решительно повертел он головой, — нет, нет… Я этого не подпишу.

— Почему?! — с наигранным удивлением поинтересовался генерал армии Банников. При этом лицо его передернулось гримасой снисходительной иронии. — Что на сей раз мешает вам исполнить свой президентский и партийный долг?

— Я уже объяснял, что так, сразу, этого делать нельзя… Сначала все эти пункты о чрезвычайном положении в стране надо обсудить на Верховном Совете, на Политбюро. Выслушать мнения юристов, посоветоваться с товарищами из ЦК по принципиальным вопросам, чтобы, так сказать, сообща сформировать коллективную позицию…

Буров давно обратил внимание, что провинциально-ни­жегородская, с налетом партноменклатурного сленга, речь Русакова коварно разрушала внешний облик рафинированного — пусть даже и советской закваски — интеллигента. Впрочем, взрожденным пролетарскими низами номенклатурным выдвиженцам это наверняка нравилось.

— Так ведь с товарищами уже посоветовались, — напомнил тем временем хозяину резиденции Вежинов. — Высшие должностные лица страны, руководство партии, армии и госбезопасности — все давно в курсе. Все упирается в подпись Президента и генсека. Только в подпись, — можете вы это понять, или нет?! — потянулся секретарь по идеологии к нему через стол, и посеревшее, слегка обрюзгшее лицо его наполнилось такой синюшной яростью, что Русаков поневоле отшатнулся.

Однако напор его все-таки выдержал; подождал, пока главный идеолог опустится на свое место, и только тогда снова остановил взгляд на все еще стоявшем навытяжку полковнике Бурове. Похоже, что при всем своем скромном звании, тот вовсе не чувствовал себя в этом кабинете ефрейтором на генеральском совете. Несмотря на то, что ростом этот коренастый плечистый человек не впечатлял, небольшой ожоговый шрам на левой щеке и прирожденное в своей суровости выражение лица делали его похожим на Отто Скорцени. Президент не мог знать, что для самого Бурова подобное сравнение не в новинку и что профессиональную самооценку его образ грозного «двойника» никоим образом не задевает. Однако, выкристаллизовав для себя это сравнение, Русаков как-то сразу же успокоился.

Другое дело, что сам полковник вряд ли понимал, на что именно хозяин резиденции, пусть хотя бы в надеждах своих, рассчитывает, обращаясь к нему взором; на что уповает, чего конкретно добивается, а главное, как далеко готов зайти в противостоянии наглеющей «группе товарищей»?

В какое-то мгновение Бурову показалось, что генсек-президент вот-вот прервет увещевания этого «сборища путчистов» и потребует от него, как офицера личной охраны, оградить его от присутствия в резиденции людей, которых он сюда не приглашал.

Начальнику управления охраны КГБ генералу Цеханову, очевидно, почудилось то же самое; он даже приподнялся, чтобы приказать полковнику выйти, но в последнее мгновение не решился: вдруг не подчинится? И потом, это ведь начальник охраны резиденции, а значит, за полковника может вступиться Президент. Тем более что совершенно не чешется генерал-майор Ротмистров, который непосредственно курирует охрану «объекта Заря», а посему обязан был проследить, чтобы полковник ни при каких обстоятельствах в кабинет Президента в эти минуты не попал.

Так уж случилось, что в спешке все они, «москвичи», как-то прозевали Бурова, не придали значения его неспрогнозированной активности. А как же он мешал им теперь вести переговоры, придавая генсек-президенту, пусть иллюзорную, но все-таки уверенность в себе; сотворяя для него ощущение контроля над ситуацией!

— Это ведь не так просто: взять и объявить… — набрался тем временем решительности Президент, — что, дескать, «действие Конституции СССР восстанавливается на всей территории бывшего Советского Союза». Вопрос: как восстановить эту саму территорию, когда республики успели пообъявлять суверенитеты? — принялся убеждать их всех. — Вы же понимаете, что процесс этот уже пошел, и вторгаться в него чревато… К тому же должно быть согласие верховных советов республик. Это же судьбоносные решения. А как мы объясним происходящее высшим должностным лицам Украины, Белоруссии, Казахстана?.. Почему принимали решение, не посоветовавшись с ними?

— Да некогда сейчас заниматься этим, Владимир Андреевич! — еле сдерживал себя Вежинов, нервно посматривая при этом на часы, словно вопрос о введении чрезвычайного положения уже лимитируется минутами.

— Поймите же вы, — парировал Русаков, — что так нельзя поступать! Не то время, не та ситуация в стране. Своей напористостью вы все погубите. Все, чего мы достигли. Не забывайте, что мы находимся накануне подписания союзного договора, который должен восприниматься, как гарантия центра в деле перестройки всех республиканских институтов власти! И процесс этот уже пошел…

— Интересно, каким это образом мы способны «все погубить»?! — вновь ожил Банников, демонстративно пожимая плечами.

— Когда и так все давно погублено, — проворчал Вежинов.

— Наведем порядок в центре и в республиках, — продолжил генерал армии, — потом и договор подпишут. Куда они денутся, эти националы? Все, как одна, республики — в «суверенные» подались, мать их!.. Ничего, рано или поздно, всех назад в Союз загоним!

— Ну что значит «загоним», генерал? — поморщился Дробин.

— А то и значит! Заартачатся — прижмем. Кстати, все по тем же советским законам прижмем, которых пока что никто не отменял. Пора учить их, как родину любить.

* * *

Наступила минутная пауза. Русаков сделал вид, что вновь погрузился в чтение документа, но присутствующие понимали: это всего лишь дипломатический тайм-аут, генсек-президент опять тянет время. «На что надеется? — нервно переглядывались они. — Не подпишет он, подпишут за него, хотя бы тот же вице-президент, — зло кряхтели генералы. — Или же это будет коллективное решение некоего «Комитета по спасению Отечества», — решительно посапывали гражданские чины. А все вместе нетерпеливо покашливали да раздраженно переглядывались, всячески пытаясь поторопить Президента.

— Так что будем делать, Владимир Андреевич? — тоном следователя НКВД поинтересовался Вежинов, давая понять, что терпение их не безгранично. — Решимся наконец подписывать наш общий документ или опять примемся полемизировать?

— Как хотите, Игорь Семенович, но подписывать этот документ я не стану. И вообще почему этими вопросами занимаетесь вы? — обвел он всех присутствующих слегка растерянным, но все же довольно жестким взглядом.

— А кому еще заниматься?! — изумился первый заместитель председателя Госкомитета по обороне Вальяжнин. — Кто-то же должен ложиться на амбразуру.

— На какую еще «амбразуру»?! Вам что, неизвестно, что для принятия подобных решений существуют высшие органы и высшие должностные лица страны? Законно избранные, действующие на основе конституции. Без них я ни в коем случае не стану подписывать это, — пренебрежительно отодвинул он текст указа.

— Ах, ты не станешь подписывать?! — хищно ухмыльнулся генерал Банников, по-солдафонски переходя на «ты». — Мы еще должны уговаривать тебя?! К черту! В отставку! Ты ж посмотри: погубил, проср… страну, и еще сидит здесь, выкаблучивается, мать твою!..

— Генерал, генерал… — поморщился Вежинов, понимая, что перепалка зашла слишком далеко, но в то же время, по сути, поддерживая «дух и букву» требования главкома.

…И вот тут полковник Буров весь напрягся, как пес, рвущий поводок. Он ждал приказа генсек-президента или хотя бы обращения с просьбой оградить его от оскорблений. Теперь уже для него как офицера охраны, офицера армейской разведки не существовало ни высоких чинов, ни мелочных сомнений.

В глубине души полковник прекрасно понимал возмущение генералов и прочих пришлых «товарищей», которые не могли и дальше наблюдать, как на их глазах и при их преступном безучастии рушится огромная империя. Но понимал и Президента, осознающего, что вслед за «чрезвычайкой» на улицах Москвы, Киева, Вильнюса, Риги неминуемо появятся танки и десантники, а значит, воспылает гражданская война.

Ему вдруг вспомнилась недавно вычитанная в книге о последних днях Российской империи сцена отречения — где-то в поезде, на какой-то железнодорожной станции, в тупике — императора Николая II. Один из свидетелей этого «судьбоносного» акта с презрением и осуждением писал потом, что император отрекся от трона империи с таким безразличием, словно передавал командование эскадроном. Так вот, сейчас, по мнению полковника, происходило нечто подобное. Окружение генсек-президента требовало от него отречься от президентского «престола», как все от того же пресловутого «эскадрона». А потому Буров по-прежнему ждал приказа, моля при этом Господа, чтобы его так и не последовало.

— Что «генерал», что «генерал»?! — разыгрывалась тем временем на крымских берегах имперско-эскадронная драма, с главкомом Сухопутных войск в главной роли. — Не хрен ему здесь поучать нас! Пусть подает в отставку, и все тут!

— Вы… как со мной разговариваете?! Что вы тут позволяете себе? Вы… вы — знаете кто? — слегка привстал Президент. — Вы — мудаки! Вы поняли меня?! Вы — мудаки!

От неожиданности все приподнялись со своих мест и ошалело смотрели на Русакова. Что ни говори, а «мудаки» из уст генсек-президента — это было так глубоко по-русски, так любой «загадочной русской душе» понятно и доступно! И вообще — в стиле все той же, изысканно русской, «туфлей по трибуне ООН», дипломатии.

— То-ва-рищ Президент, — увещевающе начал было Вежинов, однако в этот раз перехватить инициативу хозяин резиденции ему не позволил, прекрасно понимая, что аргументы «московских товарищей» исчерпаны. Как исчерпаны и средства воздействия на него. А значит, самое время дожать путчистов, добиваясь решительного перелома в переговорах. «Вот именно, путчистов!» — ухватился Президент за это определение.

— Повторяю для тех, кто не расслышал: вы — мудаки… И разговаривать с вами на эту тему я не собираюсь. Все, не смею вас задерживать. Я намерен завтра же вернуться в Москву, и тогда уж мы рассмотрим ваши действия на заседании Политбюро, на Президиуме Верховного Совета, словом, будем делать выводы…

— Он, видите ли, намерен вернуться в Москву! — саркастически изумился Банников. — Нет, вы видели такое?! Слушай, ты… — Восстал он во весь свой громадный рост. — Ты или сейчас же напишешь заявление об уходе в отставку, или же мы тебя!..

— Полковник Буров, — даже не ужаснувшись натиску генерала, а как-то совершенно непроизвольно, в каком-то инстинктивном порыве, обратился к начальнику охраны Русаков.

— Я, товарищ Президент, — тотчас же отозвался офицер.

— Проводите товарищей до ворот резиденции.

— Это ж кого и куда «проводите»?! — громыхал басом Банников. — Что значит: «проводите»? Кого это он собирается выпроваживать?! — обратился главком за поддержкой к своим единомышленникам, стараясь игнорировать при этом порыв самого полковника. — Нам еще договорить надо, иначе какого хрена нужно было тащиться сюда из самой Москвы?!

 

13

Положив трубку, Корягин тяжелым взглядом прошелся по министру обороны и министру внутренних дел.

Он не торопился. Да и министры приучены были терпеливо ждать. Когда в Стране Советов советы начинает давать сам шеф КГБ, лучший совет, который можно было дать этой стране — это многотерпимо проникаться его муд­ростью. И министров это касалось в первую очередь.

— Если все пойдет по плану… — Корягин почему-то умолк, долго и отрешенно всматривался в какую-то запись в «еженедельнике», артистично как-то прокашливался…

«Какого черта он тянет?» — поиграл желваками маршал Карелин. По старой армейской традиции он терпеть не мог политработников и особистов. Министр обороны всегда относился к их присутствию в армии, как относятся к присутствию в обществе прокаженных: все знают, что они, эти отверженные прокаженные существуют, однако официально предпочитают ничего об этом не ведать.

— Так вот, если все пойдет по плану… по нами разработанному… Президент России сможет вернуться из Казахстана не раньше двух часов ночи.

— А без него никто никаких реальных контрмер со стороны российских республиканских властей предпринимать не сможет, — ловил его замысел министр внутренних дел Пугач.

— Ибо там некому принимать какие-либо решения.

— Значит, у нас достаточно времени, чтобы все обдумать и тщательно подготовить.

— Но к двум ночи Елагин все же появится в Москве, — проворчал маршал.

— Ну, появится, и что? — принял этот удар на себя главный милиционер Союза.

— А мог бы и не появляться, — отрубил маршал, упираясь руками в колени и рассматривая стол с таким вниманием, словно перед ним карта-схема завтрашнего сражения.

— Мог бы, — согласился Пугач. — Вот армии бы взять и подсуетиться…

— Причем здесь армия?! — буквально взревел маршал. — Что вы во все свои дела втягиваете армию? Нам, в армии, что, больше нечем заниматься?!

— Но она же у нас — основная ударная сила… — несколько стушевался Пугач, и с надеждой взглянул на шефа госбезопасности, явно рассчитывая на его поддержку.

— А на кой… существует тогда милиция?

— Спокойно… господа, — это неожиданное в устах главного кагэбиста страны «господа» как-то сразу же заставило обоих министров умерить свой пыл, втянуть головы в плечи и обиженно взглянуть на Корягина. Дескать, ну зачем так уж сразу — «господа»?

— Да, к двум он появится здесь, — еще жестче проговорил шеф госбезопасности. — А значит, уже утром сможет предпринимать меры, направленные против создаваемого нами Комитета по чрезвычайному положению; на блокирование его действий и решений. — Шеф госбезопасности опять обвел взглядом сообщников по перевороту и нацелился свинцовыми стеклами очков, словно окуляром снайперской винтовки, на генерала армии Пугача.

— Согласен, нужно принимать решение, — мгновенно осипшим голосом пробормотал тот.

— Так принимайте же, принимайте! — с явной издевкой подбодрил его Корягин, прекрасно понимая, что никто из них никаких решений принимать не может и не желает.

— Но только не арест в аэропорту. Президентская охрана, пассажиры, знаете ли…Опять же, реакция мировой общественности…

— Ну, началось: «реакция мировой общественности…»! — Корягин не настаивал на том, чтобы шеф милиции решился на арест Президента России. Но ему доставляло удовольствие видеть, как нога Пугача трусливо дергается, а сам он не проявляет ни инициативы, ни мужества.

— Это что ж получится, что и второй президент тоже окажется под арестом?! — информационно заклинило Пугача.

— Два президента в одной стране — и оба под арестом, — мрачновато хохотнул маршал Карелин. — Такое возможно только в России.

— Если надо — еще троих арестуем. Однако никто не настаивает, чтобы арест обязательно производился в аэропорту, — запоздало огрызнулся главный кагэбист страны, переводя взгляд на маршала. Вопросительно так посмот­рел.

Если бы сейчас эти двое служак в виц-мундирах решились на то, чтобы нейтрализовать Президента Елагина, он, возможно, тоже решился бы на это, поддержал. Однако они ждали решения шефа госбезопасности. И не потому, что очень уж уверовали, будто именно он, Корягин, является истинным руководителем путча. Просто в очередной раз сработала уверенность советского человека, что все, что бы ни происходило в этой стране кризисного, конфликтного и «арестабельного», обязательно связано с «органами».

Однако Корягин помнил, что формально во главе ГКЧП все же должен стоять не он, а вице-президент Ненашев. Легитимный вице-президент, легитимное — то ли второе, то ли третье — лицо в государстве… Что придавало хоть какую-то видимость легитимности и всему этому наспех сколоченному коллективному органу государственного правления. И не Корягина беда в том, что никто всерьез этого запойного вице-президента Ненашева в качестве новоявленного главы государства не праздновал. Хотя, казалось бы… Как такой человек вообще мог оказаться в высшем эшелоне власти страны?

Но самое пикантное в этой ситуации было то, что главный кагэбист прекрасно знал: все свои действия члены гэкачепе производят с оглядкой… на генсек-президента Русакова. Понимая, что, при любом исходе этого путча, им так или иначе придется объяснять свои действия перед этим человеком. Как, впрочем, и свое отношение к нему во время путча…

Тем временем министр обороны выдержал томительную паузу и, глядя куда-то в пространство перед собой, мечтательно изрек:

— Разве что посадить самолет на каком-то из промежуточных аэродромов?..

— Или даже на военном, запасном… — подсказал ему Пугач. — Да устроить основательную техническую проверку.

— Еще надежнее — объявить, что самолет потерян из виду, в связи с чем ведутся поиски, которые в конечном итоге могут даже завершиться успехом.

— В крайнем случае можно прибегнуть и к последней мере, — все еще ввинчивался взглядом в никуда маршал Карелин, но так и не решившись произнести то, что неминуемо должно было сорваться с его губ: «сбить его!». Вместо этого маршал по-адвокатски заскулил про себя: «Однако же сбить самолет Президента России! Кто на такое решится? Конечно, потом это можно будет преподнести как обычную авиакатастрофу, с подставной комиссией по расследованию и состряпанным отчетом, но все же, все же…» А, считая, что Корягин и Пугач понимают, о чем идет речь, вслух произнес: — Впрочем, такие решения нужно принимать заранее, высшим руководством и при коллегиальной ответственности. Подчеркиваю: при коллегиальной ответственности и предельной секретности. Кстати, с Русаковым этот вопрос обсуждался?

— Еще чего?! — проворчал милицейский генерал, и был удивлен, когда Корягин вдруг заверил военного министра:

— Этот вопрос тоже затрагивался. Естественно, в режиме абсолютной секретности. Правда, результат оказался нулевым. Дальше общих рассуждений относительно того, что Президент России как-то слишком уж не вписывается в «договорный процесс» и что его позиция служит плохим примером для глав других республик, — так и не продвинулись.

— Потому что наш гарант вроде бы и хочет разгрести все то дерьмо, которое сам же и навалил, но при этом самому остаться непогрешимым, как папа римский. И ему наплевать, что, походя, он марает все высшее руководство и прежде всего — командование армии, которую вообще нужно держать подальше от политики, — излил свой гнев маршал. — Не успеешь вывести из казармы бронетранспортер, как поднимается вопль: «Военный переворот! Хунта рвется к власти!».

— Изолировать Елагина, конечно, надо, — сипловатым от волнения голосом признал Пугач. — Однако делать это следует уже в Москве. Осторожно, постепенно и, знаете ли, — нервно повертел он руками, — как-то все это политически обставляя. Собственно, для таких дел и существует армейский спецназ. Вспомните, как он сработал при захвате президентского дворца в Кабуле.

— Да мало ли что происходило в Кабуле, в Праге, в Будапеште и еще черт знает где! Но происходило это на чужой территории, а здесь мы — на своей, — решительно возразил маршал. — И еще напомню, что для внутренних дел существует спецназ госбезопасности.

Корягин нервно поиграл желваками. Круг замкнулся. Так или иначе решение придется принимать ему самому; ему же нужно будет отдавать приказы и бросать на их выполнение кагэбистские подразделения. В связи с этим старый чекист не сомневался, что уже завтра во всех информационных агентствах мира это будет названо: «кагэбистским переворотом». Однако отступать уже было слишком поздно.

— Ладно, на этом будем завершать, — безвольно хлопнул ладонью по столу шеф госбезопасности. — Все равно ни на какое реальное решение мы не выйдем. Свободны… господа.

Вновь услышав это классово чуждое «господа», министры обороны и внутренних дел удрученно как-то переглянулись. В эти минуты они чувствовали себя подмастерьями, которые очень старались, но работой которых мастер все же остался недоволен.

 

14

Необходимости сверяться со схемой «Лазурного берега» у Курбанова не возникало. Виктор запомнил ее настолько, что многие объекты способен был возрождать в памяти, как на мониторе компьютера. Вот памятник Карлу Марксу, чуть дальше, по центральному проспекту, — пятигранная громадина давным-давно истощившегося фонтана; вымощенная булыжником дорожка, уводящая от центральной аллеи в сторону беседки, сиротливо грезящей на берегу старинного — очевидно, еще барского, поскольку пансионат располагался на территории дворянской усадьбы, — пруда.

Обойдя его по правому, почти неосвещенному берегу до пустующего постамента, Курбанов извлек из сумки фонарик и при свете луча прочел написанное латиницей: «Овидий».

«В таком закутке — и вдруг Овидий?! Кто сносил — понятно: те же, что когда-то бросались с топорами на «мелкобуржуазный инструмент» рояль. Но, вот, хотелось бы знать, кто соорудил. Хотя бы постамент убрали, Европы постеснялись. Впрочем, из-за рубежа сюда прибывают такие же идейные упыри, как и те, которые этого “Овидия” сносили».

Еще пять минут петляний по тропинке, утопающей под кронами густого паркового кустарника, и майор наткнулся на трехметровую бетонную стену. Луч фонарика метнулся влево, вправо… ни ворот, ни калитки. Ну, так не бывает!

Долго брел вдоль мрачной, почти крепостной стены, уводившей все дальше в дебри девственного леса. У какого-то овражка пробрался сквозь кустарник и, пошарив лучом по тщательно отштукатуренному фундаменту, обнаружил то, что и надеялся обнаружить, — бетонно-металлическую дверцу, приблизительно метр на метр, над назначением которой долго гадать не приходилось — обычный тайный ход. Вполне возможно, не единственный.

Пока что у Курбанова не было ни возможности, ни желания воспользоваться своим открытием, и все же он остался им доволен, а потому сразу же сориентировал его относительно стоявшей метрах в сорока пятиэтажки, свет из окон которой тускло пробивался сквозь ширму кроны.

Где-то позади, по центральной аллее, переговариваясь по-немецки, проходила парочка. Каждое слово мужчина произносил так, словно чеканил команды. Из стоявшего неподалеку двухэтажного особняка долетала устроенная героями какого-то кинобоевика пальба. Однако все эти банальные признаки цивилизации почему-то совершенно не облагораживали глухомань закутка, в котором Курбанову предстояло провести как минимум две ближайшие недели.

Преодолев еще один неглубокий овражек, напоминающий полузасыпанный окоп, Виктор наконец вновь почувствовал сухую твердость брусчатки, на краю которой угадывался огромный прямоугольник ворот.

Неподалеку вспыхнул луч фонарика, и Курбанов инстинктивно подался назад, припал к стволу дерева, слился с ним, подобно перевоплощающемуся в дерево нинзя. Он все еще продолжал вести себя, как подобает диверсанту, оказавшемуся на территории вражеского объекта. Игра? В каком-то смысле — да. Но в то же время майор не забывал напутствия Бурова: «Не мельтешить. Основательно консервироваться и ждать». Почему «консервироваться»? «Чего ждать»? — отвечать на эти вопросы полковник не собирался. Да и вряд ли ему самому известны были ответы на них. А тут еще срабатывал инстинкт профессионала. Когда большую часть жизни готовишься к борьбе и выживанию в глубоком тылу противника, поневоле начинаешь чувствовать себя чужаком везде, куда бы ни забрасывала тебя судьба, постепенно превращаясь в заматерелого волка-одиночку.

— Непонятно только, почему они не убрали этого новоявленного президента «федералов», — хрипло и пьяно басил тот, что вышел из боковой аллеи первым. Их было двое, в плащ-накидках, с фонариками в руках. Тот самый ночной дозор, о котором его предупреждали в скуповатой инструкции, приложенной к схеме «Лазурного берега». — Им что, не понятно, что дальше терпеть какого-то там Елагина — самоубийственно?

— Это уж не нам решать, — недовольно проворчал его спутник.

— Кому же тогда?! Не нам, не им!.. Кто-то же должен. Он ведь всё погубит. Всё и всех! На корню.

— Почему же тогда и в самом деле не уберут его? — невозмутимо спросил тот, кто только что заявлял: «Не нам решать». — Спецназовцы, что ли, перевелись? Кто он такой, в конце концов?!

— Вот и я, парень, тоже спрашиваю: кто он такой? Откуда взялся? Нет, все-таки откуда он, мать его, свалился на нашу голову, нашу страну?!

Осветив ворота и убедившись, что они не распахнуты настежь, патрульные закурили. Мысленно — но лишь мысленно! — Курбанов тут же метнулся к ним, ударом ножа в спину снял одного, сабельным ударом в глотку нейтрализовал другого…

«Кретины, — пробормотал про себя. — Никакой подстраховки, никакой предосторожности!». Он отказывался понимать солдат, позволявших вести себя так, словно до сих пор не поняли, в каком жутком мире, в какое время им выпало жить.

— Здесь, в этом домике, сейчас кто-нибудь обитает? — спросил тот, кого Курбанов нарек «решительным».

— Кажется, нет.

— Неплохая была бы «фазендочка».

— Говорят, для генсеков строили.

— Каких еще генсеков?! — не понял Решительный.

— Ну, тех, из забугорья. Чтобы, в случае чего, было где отсиживаться.

— А что, решение правильное. Местечко прямо-таки убойное. Выставить дополнительную охрану — и никакая вражеская агентура их здесь не достанет.

Выждав, пока патруль уберется, Виктор еще несколько минут прислушивался к отдаляющимся голосам, затем неслышно приблизился к калитке и достал небольшую связку ключей. Один внутренний замок, второй… «А толку? Перемахнул через забор — и все прелести!»

Тщательно заперев потом оба замка, Курбанов осветил особняк. Два П-подобных этажа, мансарда, башенки с налетом псевдоготики. Что-то среднее между неудачно задуманным рыцарским замком и слишком «фортифицированной» дворянской усадьбой. Мощная дубовая дверь. Мощные решетки на окнах первого этажа, окна-бойницы на втором.

Обойдя свой «Курбанобург», майор остался доволен осмотром — особенно тем, что у особняка оказалось три выхода, — и углубился в свои владения.

Первое, что поразило Виктора, — никакой исторической архаики: современная мебель, современные ковры, два — по одному на этаж — японских телевизора. Ну, еще холодильники, телефоны, которыми ему вряд ли позволительно будет пользоваться; как и несколькими комнатами, ключей от которых у него не обнаружилось.

Полковник Буров не обманул: на столе Курбанова ждал конверт, в котором лежало столько денег, в долларах, сколько ему пришлось бы зарабатывать в течение года, и записка: «Майор Курбанов, Ваша комната — справа от холла. Там все, что необходимо для жизни. Запасы продовольствия в холодильнике — на неделю. В виде дополнительного пайка».

«Дополнительного? Значит, будет и основной?! Такая вилла меня устраивает, маз-зурка при свечах!».

«Отвечать только на звонки красного телефона, — продолжил он чтение записки, — который стоит в вашей комнате. Остальные Вас интересовать не должны. Телевизор, ванна и все прочее — в Вашем распоряжении. Окно комнаты всегда должно быть зашторенным. Входную дверь открывать только когда прозвучат три звонка, после которых последует три стука в окно Вашей “кельи”. Обратите внимание на подобранные для Вас книги, которые стоят на полке, висящей над Вашей кроватью. Настоятельно советуем изучить их (подчеркнуто) — самым внимательным образом. Приятного времяпрепровождения».

Подписи не последовало. Но почерк был откровенно женским. «Если и впредь мною будет заниматься женщина, — сладострастно подытожил Курбанов, — “времяпрепровождение” в самом деле может быть приятным, маз-зурка при свечах!»

Осмотрев богато обставленные комнаты, роскошную ванну и не менее роскошный спортзал с небольшим бассейном, камином и искусственными пальмами в кадках, Курбанов вернулся к себе в «келью» и, так и не воспользовавшись ни одним из обнаруженных символов «мелкобуржуазной роскоши», не раздеваясь, уснул в глубоком, пухово-мягком кресле. Однако проспал не более часа.

Проснувшись от какой-то неясной тревоги, словно задремавший на посту часовой, он прислушался к голосам за окном. Судя по всему, они принадлежали тем двоим патрульным, с которыми он чуть было ни столкнулся на аллейке. Однако теперь они его не интересовали, так или иначе утром ему предстояло выйти из добровольного подполья и явиться местному бомонду.

 

15

Главный идеолог партии в очередной раз успокоил Банникова и резким жестом усмирил полковника Бурова, чтобы вновь обратить свой взор на генсек-президента. И не существовало слов, которыми он мог бы выразить все то, чем преисполнен был этот взгляд.

Однако первым все же заговорил член Политбюро Вальяжнин.

— Поймите, Владимир Андреевич, существуют ситуации, при которых варианты не предусмотрены. Сейчас мы в одном из таких исторических тупиков. Поскольку в этот роковой для страны час вы решительно отказались принимать на себя ответственность за ее судьбу, за вами — последний ход.

— …И тоже роковой, — проворчал Дробин. — Так уж ложится ваша карта.

Еще несколько минут назад ему, руководителю аппарата Президента, казалось, что основной диалог с Русаковым состоится именно у него, как человека наиболее приближенного по службе. Исходя из этого, его и включали в состав «доросской группы». Но теперь Дробин явственно чувствовал, что инициатива постепенно переходит к Банникову и Вальяжнину.

— Ну, знаете ли, — по-дирижерски, обеими руками, принялся жестикулировать генсек-президент, — это еще надо посмотреть, как и для кого в судьбоносное время эта карта ляжет.

— Ваш гражданский и партийный долг, — в свою очередь, входил в охотничий раж Вальяжнин, — передать свои полномочия вице-президенту Ненашеву, как это, собственно, и предусмотрено Конституцией, и подать заявление об отставке… Мы считаем, что иного решения просто быть не может. И ничего другого от вас не требуется. Понятно, что без достойной должности вас не оставят.

— «Мы»?! Кто это «мы»?! — вновь завелся Русаков. — От чьего имени вы говорите? Кто принял решение о том, что я должен подать в отставку? Кто вообще, в принципе, имеет право решать подобные вопросы?! Для начала, назовите людей, которые уполномочили вас на эти переговоры и приняли решение о моей отставке.

Вальяжнин почему-то оглянулся на Банникова, но тот сидел с солдафонской непроницаемостью на лице, одинаково готовый и к тому, чтобы вновь наброситься на Президента с казарменным матом, и к тому, чтобы попросту подняться и уйти. Единственно, к чему он совершенно не был готов, так это к ответу на простой, словно потертая портупея взводного, вопрос: «Кто же все-таки это решил, — что Президент должен подать в отставку?», заданный вконец разболтавшимся, словно заумствующий новобранец, Русаковым.

— Я бы еще мог понять, если бы об этом со мной говорили Председатель Верховного Совета, министр обороны, председатель госбезопасности, — все увереннее парировал генсек-президент. — Кстати, где они? Почему не прилетели эти товарищи?

— Да какое это имеет значение, где они сейчас находятся?! — взревел Банников. — Мы-то здесь! И от чьего имени, по вашему мнению, мы говорим?! От своего, что ли?! Конечно, от своего — тоже, но надо же понимать…

— Его, видите ли, наш ранг не устраивает, — глухо возмутился Вальяжнин. — Кстати, хочу напомнить вам, господин Русаков, — употребил он это свое «господин», словно перчатку в лицо швырнул, — что перед вами — член Политбюро.

— Мне же почему-то кажется, что передо мной — очередной экземпляр кадровой недоработки, — решил Русаков, что терять ему больше нечего и что самое время, в свою очередь, напомнить всем присутствующим «кто есть ху». — Причем самый убедительный ее пример.

— Не думайте, что я оскорблюсь и уйду, не добившись своего, — огрызнулся Вальяжнин. — Подпишете вы в конце концов указ о введении чрезвычайного положения?!

— Да что вы его уговариваете?! — воинственно сжимал кулаки Банников, готовый по стенке размазать эту продавшуюся империалистам гражданскую мразь. — Мы что, без его указа не обойдемся, что ли? Пусть пока этот трус посидит на своей даче, — решительно поднялся он, чтобы отойти к окну. — Придет время, и мы с ним разберемся, как положено, со всей революционной строгостью.

— Если вы так и дальше будете относиться к данному вопросу, — постарался как можно спокойнее вразумить их Русаков, — вы погубите не только себя, но и все наше дело. Это же не шутки, это, знаете ли, чревато… Действия, которые вы предлагаете мне поддержать — чистой воды авантюризм. Не возражаю, чрезвычайное положение действительно назрело. Но решать все эти вопросы нужно было на съезде партии. И если вы не согласны с моим мнением, давайте пойдем на созыв внеочередного съезда…

— Нет, по-моему, он так и не понял, что происходит в стране и почему мы здесь, — поднялся вслед за Банниковым «отпетый идеолог».

— А ему одинаково, — апеллировал к нему Дробин. — Это же манера нашего Президента: он заговорит любой самый ясный вопрос.

— В последний раз спрашиваю, — совершенно не собирался деликатничать и церемониться с генсек-президентом генерал Банников. — Ты подписываешь указ?

— Не подписываю. И от слова своего не отступлюсь.

— Тогда, как уже было сказано, сейчас же пиши заявление об отставке и убирайся к… матери!

— Генерал, генерал! — на сей раз, не выдержал уже Цеханов. Возможно, из чувства своего традиционного превосходства над армейским генералитетом, воспитанным в «лучших традициях» советского казарменного хамства. Что ни говори, а кое-каким манерам офицеров кагэбэ все же обучали. Постоянная работа с интеллигенцией, видите ли ли, обязывала.

— Все! — поднялся Президент, неуверенно хлопнув ладонью по столу. — Что бы вы здесь ни говорили, я ничего подписывать не стану. И на этом давайте закончим наш разговор.

Первым, метнув на генсек-президента преисполненный ненависти взгляд, оставил кабинет главком Сухопутных войск. У двери он попытался толкнуть плечом «верного пса», полковника Бурова, но тот инстинктивно ушел от удара и мстительно, победно ухмыльнулся. Вслед за главкомом, пытаясь одновременно протиснуться в дверь, вышли генералы госбезопасности.

— Этого отсюда немедленно убрать, — обронил Цеханов генералу Ротмистрову, проходя мимо полковника.

— Не ожидал, — хрипло проворчал Вальяжнин, набыченно глядя себе под ноги, — что он так ничего и не поймет; что он попытается нас вот так, вот…

— А чего от «такого…» еще можно было ожидать? — окончательно сжигал свои служебные мосты руководитель аппарата Президента, понимая, что быстрее всех и самым жестоким образом эти неудавшиеся переговоры отразятся именно на его судьбе. К тому же как руководитель аппарата главы государства, он явно не оправдал надежд «доросской группы», хотя не далее как два часа назад самонадеянно заверял кое-кого из «доросцев», что обладает достаточным влиянием на Русакова, чтобы в течение пяти минут склонить его к подписанию «чрезвычайки».

 

16

Решив, что он достаточно бодр, чтобы продолжить исследование свое убежища, Курбанов не стал, как прежде, восхищаться коврами, подсвечниками и репродукциями с картин древних мастеров, а сразу же отыскал ход, ведущий в подвал. Дверь была заперта, но довольно скоро среди ключей своей связки майор обнаружил ключ и от этой двери.

Подвальное помещение оказалось просторной, прилично обставленной жилой комнатой, хотя стальная дверь, воздушные фильтры и развешенные по стенам противогазы явно свидетельствовали о том, что задумывалась-то она как бомбоубежище. Правда, вполне респектабельное: с санузлом, ванной и даже небольшим рабочим кабинетом.

Однако майора больше интересовало не то, из какого дерева изготовлен массивный письменный стол в кабинете-бункере, а что находится там, за массивным сейфом, который по размерам своим вполне мог сойти за уводящую куда-то дверь. поддавшись совершенно не праздному любопытству, Виктор попытался проверить свою версию, но из этого ничего не вышло. Ни ключом от сейфа, ни секретом тайной двери он, увы, не располагал.

«Ладно, — сказал себе майор, — оставим эту маленькую тайну виллы “Лазурный берег” на потом. У тебя еще будет время разобраться с ней. Если только есть смысл основательно втравливать себя во все, что связано с этим комфортабельным логовом».

Едва он поднялся в свои апартаменты, как ожил красный телефон, трубку которого ему предписано было поднимать в обязательном порядке.

— Значит, ты все же в «Лазурном», — узнал он голос Бурова, решившего, что уже достаточно поздно, чтобы разговор с подчиненным начинать с «доброго вечера», и достаточно рано, чтобы удостаивать его «добрым утром».

— Как приказано, товарищ полковник.

— Почему появился только сегодня?

— Теперь уже вчера, — взглянул майор на часы.

— Точно вчера? — Буров никак не мог отучить себя от наивно-детской привычки по-учительски проверять своих подчиненных на вшивость такими вот примитивными уточнениями и переспросами.

— Если учесть, что уже перевалило за полночь.

— Хорошо хоть появился, а то ведь охранники тебя почему-то не зафиксировали, я справлялся у начальника.

— Стоит ли отнимать время у его «обалдуйчиков»? — вспомнил Курбанов Леху-извозчика.

— Ну-ну… Ведут они себя мирно, на мозоли пока что не наступают, — примирительно остепенил его Буров. — Как там, на новом месте?

— Вилла «Лазурный берег» — этим все сказано.

— Я всегда был против того, чтобы мои барбосы показывались где-нибудь на побережье Кавказа или Крыма, да еще и нежились в подобных условиях. Стоит вам хоть немного пошиковать таким образом, и черта с два загонишь вас потом в пески-болота… Но, с другой стороны…

— …До полного одичания доводить тоже не стоит, — истолковал его мысль Курбанов. — Будем считать это курсами на выживание в аристократических условиях Запада, или что-то в этом роде.

Полковник недовольно покряхтел, однако спорить не стал.

— «Вилла», говоришь? А что, может сойти. Так и назовем: «Вилла “Лазурный берег”».

«Наверняка продал ему название операции», — решил Курбанов. Он знал пристрастие полковника — превращать в «операцию» любое, даже самое банальное, поручение, причем давать ей при этом эффектное название. Но не осмеивал его страсть, наоборот, пытался делать то же самое, на личном опыте убеждаясь, что, придав любому своему действию форму операции — с названием, четко определенной целью и планом ее достижения,— заставляешь себя мобилизоваться, хоть на какое-то время отрешиться от всего постороннего.

— Тебе там подобрали кое-какую литературу. Для общего, так сказать, развития. Ты ее как можно внимательнее…

— Какую еще литературу? — непонимающе поморщил лоб Курбанов. Ах, да… Черт возьми, он совершенно забыл, что в записке, составленной тем самым женским бисерком, говорится еще и о каких-то подобранных для него книжках. — Обязательно перечитаю. Кстати, кто меня здесь опекает?

Полковник недовольно прокашлялся. Он, конечно, был уверен, что ни одной из соперничающих «контор» телефон этот не прослушивается, тем не менее пытался сохранять профессиональную осторожность.

— Мы, мистер Мешхеди, мы, — проговорил Буров с явным кавказским акцентом, подражая Сталину. — Пока что только мы, если это важно для вас, господин Мешхеди.

— Я не это имел в виду.

— А что же? — слегка встревожился полковник.

— Записка… Женским почерком.

— А… — разочарованно протянул Буров. — Есть там одна. Появится, со временем. Советую вести себя с этой красавицей как можно аккуратнее, другими словами — интеллигентно и нежно. Но, в общем-то, в данной ситуации легкий флирт не возбраняется.

Курбанов хотел поинтересоваться еще и брюнеткой из электрички, но подумал, что уж это Бурову в самом деле может не понравиться. Причем без вариантов — и в том случае, когда окажется, что брюнетку пустил по его следу он сам; и в том, когда выяснится, что он понятия не имеет, о ком речь. Но тогда может насторожиться, решив, что его «агент в консервации» провален, и потребует от него срочно сменить крымский «Лазурный берег» на одну из банальных конспиративных квартир где-нибудь в спальном районе Москвы или Подмосковья.

В последние годы военная разведка буквально состязалась с Управлением внешней разведки госбезопасности за получение из фонда Моссовета все новых и новых явочных квартир. Вся эта история всплыла после того, как в одной из таких кагэбистских конспиративок, принадлежащих, кажется, группе «Дельта», был учинен пьяный дебош. После него-то и выяснилось, что на самом деле конспиративка давно используется чинами кагэбистского спецназа, как подпольный ведомственный бордель. Конечно, у Курбанова были все основания считать, что огромную «помощь» в раздувании конфуза оказали своим коллегам-кагэбистам их извечные соперники — парни из «Аквариума», в отместку за подобные же «услуги». Однако существа дела это не меняло.

— Разрешите уточнить: появиться должна только одна эта женщина?

— Не боись, мало тебе не покажется, — скабрезно прогоготал полковник. — Однако хватит об этом, — вдруг всполошился он, очевидно, как и Курбанов, вспомнив, что самой пикантной деталью скандала с кагэбистскими конспиративками стало использование в них, наряду с девицами из самого спецназа — что им легко простилось бы — профессиональных валютных проституток, проходящих по досье, как завербованные кагэбистами «агенты-информаторы». Отзвуки этого скандала докатились тогда до самых высоких кабинетов. — Как там обстановка вокруг тебя?

— Пока все чисто.

— Это главное. И еще, учти: на «суверенных» территориях мы со своими коллегами из других контор начинаем работать сообща, во всяком случае, кое-какие виды на это уже имеются. Особенно в том деле, в котором ты непосредственно будешь задействован. Тем более что находишься ты уже, по существу, в дружественной нам, россиянам, стране. Словом, попрошу без «стриптиза».

— Это… понятно.

— Крым, август… Завидую.

— Хотя ничего, кроме стен своего обиталища, я пока что не видел!

— Не оправдывайся. Какой там, говоришь, у тебя «берег»?

— «Лазурный».

— Везет же, черт возьми! — на мечтательной ноте завершил их разговор полковник. — «Лазурный берег» им подавай. Скоро будет вам, фантазерам-поминальникам, и Крым, и Сочи…где-нибудь в юго-восточных джунглях!

Положив трубку, Курбанов вернулся на кухню и, достав из бара бутылку вина, решил отметить сразу две приятные новости. Во-первых, у него хватило ума не вспугнуть полковника излишними подозрениями и зарезервировать виллу за собой по крайней мере недели на две. Вторая, еще более утешающая, — на операции, в которой он задействован, сходятся интересы Главного разведуправления Генштаба армии и Первого главного управления КГБ. Это вселяло кое-какую уверенность, особенно, учитывая, что характер задания все еще остается неясным.

Виктор прекрасно знал, как «неуютно» было работать в собственной стране парням из армейской разведки, если приходилось наступать на хвост внешней разведке Госбезопасности. Милицейские спецназовцы, да и вообще чины из МВД, давно проверили это на себе, когда пытались проникнуть в те сферы, проникать в которые им не положено. То у них вдруг начинали исчезать портфели со сверхсек­ретными документами; то наиболее дотошные следователи попадали под колеса электричек; а еще у милицейских генералов неожиданно обнаруживались сейфы, набитые валютой, и подвалы, набитые конфискованным у всевозможных деляг тряпьем…

«Вот видишь, как разлагающе действует на тебя сама атмосфера крымской виллы; возможность хоть немного пожить с апломбом. Вот тебе и тест на “выживание в роскоши”. Оказывается, пройти его не легче, нежели стажировку на выживание где-нибудь в сибирских лесах или в болотах дельты Меконга».

 

17

Поначалу Вежинов как будто бы направился к двери вместе с остальными. Но это был лишь хитрый маневр. Благоразумно выждав, пока соратники по партии оставят кабинет, он прикрыл за ними дверь и вернулся к Русакову.

— Так как же все это понимать, Владимир Андреевич?

— Что именно? — снисходительно ухмыляясь, поинтересовался генсек-президент.

— Теперь мы одни, поэтому можем поговорить спокойно и откровенно. — Задержавшегося у двери полковника Бурова «отпетый идеолог» в расчет, очевидно, не принимал.

Президент переложил с места на место лежавшую на столе стопку аккуратно сложенных бумажек и, слегка приподняв глаза, посмотрел на дверь и на все еще стоявшего возле нее, как дворцовый гвардеец у королевской спальни, полковника.

Начальник охраны намек понял и тотчас же вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

«Уже одним присутствием на этом сборище ты свое имя увековечил», — вдруг сказал себе полковник, возможно, впервые в жизни по-настоящему задумавшись над тем, что ведь сама судьба подталкивает его к решительным действиям. Как в свое время, в такие же часы смуты державной, подталкивала к этому безвестного офицера-артиллериста Бонапарта.

При зачислении в охрану резиденции главы государства Бурову жестко указали на то, что он должен оставаться невидимым, но вездесущим, ответственным не только за жизнь Президента, но и за судьбу страны, до гробовой доски обрекая себя при этом на безымянность. А еще намекнули, что офицера президентской охраны, который решится на какие-либо мемуары, зарывают в землю вместе с его мемуарами, как правило, ненаписанными. Однако армейских генералов и партийный бонз подобные запреты не касались, поэтому кто-то из них обязательно разродится своими воспоминаниями. И тут уж от него, Бурова, зависит, каким он сможет предстать перед потомками.

— Но у вас же есть под рукой вице-президент страны, — едва слышно, и как бы между прочим, проговорил Русаков, убедившись, что теперь они с Вежиновым в самом деле остались один на один. — Очень уместно кто-то из вас упоминал здесь о Ненашеве.

— Да это же!.. Кто такой Ненашев? Кто его всерьез воспримет в такое время?

— Не будем сейчас о его личных качествах, — предостерегающе поднял руку Русаков. — Это вопрос не сегодняшней повестки. Но формально я пока еще в отпуске. Что вам мешает решать кое-какие вопросы с ним?

Вежинов поначалу онемел от удивления, а затем подозрительно как-то взглянул на Президента. Ему не верилось, что Русаков так вот, просто, а главное, очень быстро, мог сломаться. Причем сломаться именно тогда, когда «группа товарищей», по существу, смирилась со своим поражением. Немудрено, что в его совете опытный аппаратчик усмотрел некий подвох, смысла которого разгадать пока что не сумел.

— То есть вы как бы согласны передать на время свои президентские полномочия вице-президенту Ненашеву?

— «Вот именно: как бы…» Все равно с этого поста его следует убирать.

— О чем я не раз говорил на заседаниях Политбюро, хотя меня почему-то не поддерживали.

— Возможно, потому, что у вас было много желания при полном отсутствии оснований. А после нынешних событий у вас появятся очень веские основания для этого кадрового вопроса, — криво улыбнулся генсек-президент.

Услышав его слова, Вежинов на несколько мгновений запрокинул голову и закрыл глаза. Президент не только давал согласие на сотрудничество с инициативной группой «чрезвычайщиков», но и подсказывал, как узаконить самые крутые меры по наведению порядка в стране. Так что еще нужно Корягину и Лукашову, чтобы действовать теперь быстро и решительно?

— По поводу Ненашева — это вы, товарищ Президент, решили правильно, а главное, в рамках Конституции. Но возникает один момент: вам следует письменно подтвердить эту самую передачу полномочий вице-президенту страны, что сняло бы массу ненужных вопросов. И в союзных республиках, и в прессе.

— У меня создается впечатление, — все так же, сквозь полусжатые зубы, проговорил генсек-президент, — что вы, Игорь Семенович, так ничего и не поняли.

— …Кроме того, что письменного согласия на передачу полномочий вы не дадите.

Взгляды их на какое-то мгновение встретились и тут же разошлись.

— Да, если честно, не хотелось бы опираться на этого вице-пьяницу, — проворчал «отпетый идеолог».

— Но и ЦК, — тем более, так вот, открыто, — тоже не следует брать на себя ответственность за все то, что может произойти во время «чрезвычайки». А произойти может всякое. И руководство партии должно стоять как бы в стороне, пусть этим занимаются силовики, с которыми всегда можно разобраться и с которых можно спросить. Это я вам уже говорю как генсек.

— Но вы же слышали. Силовики сами не решатся. Каждый из них желает прикрыть свою задницу чьим-то приказом.

— Вот и пусть прикрывают… мудрыми указаниями вице-президента.

— В крайнем случае можно будет списать на то, что Ненашев в очередной раз оказался в нетрезвом состоянии, — заговорщицки осклабился «отпетый идеолог».

«…Просто с самого начала разговор следовало вести только мне, чтобы тет-а-тет! — истолковал он причину неудачного наскока “группы товарищей”. — Понятно же, что при таком табуне, в присутствии сразу четверых военных, подобные вопросы не решаются!»

— Только не позволяйте ему войти в роль по-настоя­щему, — вдруг забеспокоился генсек-президент. — Иначе многие воспримут его, как полноправного руководителя страны, что, знаете ли, чревато… Мы же с вами должны предвидеть и такие командно-политические последствия.

Идеолог согласно кивнул и тотчас же заторопился к выходу. Русаков инстинктивно подался вслед за ним, но, увидев в коридоре Веденина, закрыл перед собой дверь.

Уже в коридоре генералы вопросительно посмотрели на Вежинова, но «отпетый идеолог» едва заметно пожал плечами, давая понять, что опять все безрезультатно. Он попросту не доверял им, решив, что дословно передаст свой разговор с Русаковым только в беседе с шефом госбезопасности.

— Что ж, будем считать, что операция «Киммерийский закат» провалилась, — пробубнил себе под нос Цеханов. — Хотя начиналась она обстоятельно и почти красиво.

— Почему «киммерийский»? — в том же тоне поинтересовался Ротмистров.

— Крым когда-то так назывался — «Киммерией», читал я тут недавно. Хорошее название для операции.

— «Киммерийский закат»? А что, действительно… Что же касается поведения Президента, то пока что не следует отчаиваться. Еще не вечер, даже для «киммерийского заката».

 

18

Проснувшись с восходом солнца, Курбанов обнаружил, что безмятежно проспал ночь, сидя на полу и положив голову на сиденье кресла. После телефонного разговора с Буровым он еще какое-то время сидел у журнального столика, осмысливая события последних дней, да так и уснул, а затем, уже сонный, сполз на пол. Попасть в такую роскошь, стать обладателем настоящей виллы и при этом провести ночь на полу — в этом что-то было.

Поднявшись на второй этаж, Виктор внимательно осмотрел окрестности. охваченные дымкой деревья, аккуратные, застекленные вышки, на которых боролись с утренней дремой прозевавшие его вчера охранники; космическая синева пруда… Солнце зарождалось из болотной серости холмистого леса, и восходило таким же кроваво-багровым, холодным и безразличным ко всему происходящему в этом мире, каким, наверное, бесчисленное множество раз восходило над лагерными комплексами Мордовии и Колымы.

Курбанов вспомнил байку Лехи о мужичке с завода, многотысячный коллектив которого трудился над изготовлением более двухсот тысяч наручников, и мрачно ухмыльнулся. Нет, в правдивости этой молвы он не сомневался, поскольку из агентурной сводки, с которой ему позволил ознакомиться полковник Буров, знал: в партийных типографиях уже заготовлены целые тюки листовок с призывами проявлять особую бдительность в отношении буржуазных агентов; а также кипы бланков протоколов обысков и допросов.

Сотни тысяч людей — депутатов, демократов-активис­тов, журналистов — уже были занесены в списки на аресты, депортацию, высылку в отдаленные районы Сибири и Дальнего Востока; все инакомыслящие, ранее привлекавшиеся к уголовной ответственности за антисоветскую пропаганду, занесены были в списки «врагов народа», хотя и не подозревали, что, по существу, они уже — «лагерная пыль». Понадобится два-три дня, максимум неделя, полного контроля коммунистов и КГБ над страной, чтобы в Мордовию, Пермь и еще дальше, в Сибирь, потащились эшелоны, битком набитые «политическими».

Но в отличие от Лехи майор Курбанов не спешил презирать и ненавидеть коммунистов. Он понимал: огромную страну, эту лоскутную империю, надо было каким-то образом сохранить. А сохранить ее можно было, разве что наведя железный порядок, на что способны были только коммунисты, с их «передовым отрядом партии» — кагэбэ. При поддержке, ясное дело, армии.

Как человек военный, он конечно же надеялся, что когда-нибудь в этой стране действительно наведут порядок. Но с такой же страстью желал, чтобы при этом обошлось без очередного «кремлевского мечтателя», а тем более — без излишнего выпендрежа кагэбистов. «Вот только без “выпендрежа кагэбистов” ни порядок в этой стране, ни сама эта страна — невозможны!» — мрачно заключил Виктор, решив, однако, что предаваться мрачным мыслям, пребывая в таких апартаментах, — в сути своей преступно. Уже хотя бы по отношению к себе.

Выполняя спецзадания за рубежом, ему приходилось сутками лежать в болотах, кормя комаров, мошку и прочую тварь; ютиться в каких-то зловонных подвалах и пристройках; с минуты на минуту ожидая удара ножом в спину, выступать в роли провокатора на сборищах оппозиции…

Он, майор Курбанов, слишком много рисковал собой ради престижа этой империи, чтобы так просто взять и отречься от нее. Но в то же время он действительно слишком много рисковал собой, чтобы впредь оставаться до конца преданным ей. Что-то следовало менять в этом застойнике, что-то нужно было основательно менять. но в любом случае он имел право хотя бы эти две недели пожить комфортно, по-человечески.

Вскрыв пакет, Курбанов обнаружил довольно внушительную, — по представлениям человека, всю жизнь прожившего на скромную зарплату советского офицера, — сумму денег, пистолет, очевидно, нигде не засвеченный, и три обоймы патронов.

«На этом этапе все ясно: деньги, пистолет, патроны. Орудие труда профессионала и достойная этого профессионала плата. Роптать не на кого и не на что. Вопрос: что дальше? Каким образом придется окупать расходы?»

Как бы там ни было, у него появилось несколько дней, которые он мог провести с широтой бездельничающего аристократа. Приняв душ, он затем улегся в ванну и с полчаса блаженственно отдыхал: пофыркивая, отмокая, словно надеялся отмыться от всего того, от чего на самом деле отмыться уже не дано.

«Стиль жизни — “блаженствующий аристократ”, маз-зурка при свечах! И что важно — моим убеждениям это никогда не претило».

Если завтрак и нельзя было назвать королевским, то лишь потому, что не хватало слуг в ливреях; и что первых, вторых и последующих блюд не подавали, а бутерброды и прочие холостяцкие эрзацы приходилось сотворять самому. Зато в двух больших холодильниках всего хватало. Те, кто устраивал ему этот курорт, позаботились основательно. Другое дело, надолго ли должно было хватить их щедрот. Неужели действительно на две недели?

Виктор имел все основания опасаться, что покончит с продовольственными запасами в течение ближайших двух дней. Что тогда? Даст бог день — даст и пищу? Тем не менее… Хотел бы он знать, кто расщедрился на весь этот провиант. Кто оплачивает этот его «Лазурный берег» в нескольких километрах от Приморска? Не Главное управление разведки, конечно же. И не демократы. Но тогда остается партия, с её финансовым и кадровым могуществом. Уж не Истомин ли со своими парнями? Эти способны устроить «канары» и «багамы» даже в ста километрах севернее Воркуты.

Плотно позавтракав, майор позволил себе еще полстакана «Кагора» и, старательно убрав после себя, заглянул в платяной шкаф. «Ну-ка, что тут у нас? Ага, синий клубный пиджак в паре с белыми брюками. Презентабельно! Белые джинсы, подпоясанные модным, с бесчисленным множеством наклепок, ремнем; адидасовский спортивный костюм, к которому… оказалась прикрепленной записка. «Все это поступает в Вашу личную собственность, сир, — уведомил его уже знакомый женский бисер. — Подчеркиваю: в личную! Как и халат, что в ванной».

«А ведь сумела предположить, что не решусь облачиться в него, считая, что у халата уже имеется хозяин, — похвалил неизвестную наставницу майор. — Наверняка знает, что имеет дело с рейнджером, который, скитаясь по средним и дальним Азиям, успел основательно одичать, — вспомнил Курбанов, что весь завтрак свой провел, сидя за столом в одних только трусах. — Интересно, явится ли мне эта фея в реальной жизни или так и останется в моих снах, грезах и в таких вот записках?»

В фантазиях его вдруг возродилась брюнетка из элект­рички. Как было бы прекрасно, если бы этой самой феей оказалась она! Но это уж слишком. Даже для сказки о везучем рейнджере.

 

19

— Товарищ Веденин, — неожиданно возник в дверях генсек-президент, будучи уверенным, что помощник где-то здесь, рядом, в коридоре. — Немедленно свяжите меня с Лукашовым и Корягиным.

— Вам пока лучше побыть здесь, в своем кабинете, господин Президент, — внушительно проговорил генерал госбезопасности Цеханов, преграждая ему путь. И Русаков заметил, что кагэбешник употребил это, с трудом приживающееся в стране, обращение «господин». — Хотя бы какое-то время.

Пока приехавшие с Цехановым офицеры занимались выведением из строя президентской спецсвязи, сам генерал зашел в подвальную, бункерную комнатку, в коей маялся от безделья полковник госбезопасности. Тот самый, что отвечал за особый «ядерный кейс» Президента, в котором находилась специальная аппаратура по постановке на боевой взвод всего имеющегося в стране ядерного оружия. Здесь же хранилась и строго засекреченная программа шифровальных команд, которые — по воле Президента и Верховного главнокомандующего Вооруженными силами, только по его воле, — могли поступать на командные пункты ракетных частей стратегического назначения и находящихся на боевом дежурстве ядерных подводных лодок.

Увидев генерала и еще двух неизвестных ему офицеров, полковник конвульсивно ухватился за ручку президентского кейса, но, парализовав его презрительно-убийственным взглядом, генерал госбезопасности перехватил чемоданчик за кончик ручки и внушающе проговорил:

— Отдай… его, майор.

— Кто вы и по какому праву? Где охрана?

— Здесь она вся, капитан, здесь, — объяснил ему генерал-лейтенант, еще раз понизив хранителя «ядерного кейса» в звании.

Полковник госбезопасности обязан был погибнуть, но не отдать этот злосчастный чемоданчик никому, кроме Президента. Инструкция, по которой он должен был действовать, не допускала здесь никаких излишних толкований: защищать всеми доступными средствами и до последней возможности. Погибнуть, но не отдать!

Однако погибать ни за кейс, ни за самого Президента полковник госбезопасности Зырянов не желал. Тем более что кейс изымал у него сам начальник Управления охраны КГБ.

— А теперь свободен, сержант! — рявкнул Цеханов, вырывая наконец из рук полковника кейс. И полковник вздрогнул так, словно вместе с чемоданчиком рванули погоны с его плеч. — Тебе сказано: «свободен», ефрейтор!

— Так что будем делать? — спросил Дробин, остановившись вместе с «отпетым идеологом» и Вальяжниным у машин, которые их ожидали.

— В Москву летим, докладывать, — ответил Вальяжнин. — Что мы еще способны делать?

— Но ведь ни черта же не добились. Спрашивается: какого черта летали?! А в Москве надеются, ждут…

— Уверен, что ничего иного они и не ждали.

Дробин непонимающе уставился на первого заместителя председателя Госкомитета по обороне. В общем-то, подобный исход переговоров тоже наверняка предусматривался, однако сообщил о нем Вальяжнин как-то слишком уж неуверенно, во всяком случае, Дробин ему не поверил.

Оба взглянули на Вежинова, как на третейского судью.

— Если по сути, то он, — кивнул тот в сторону виллы генсек-президента, — в принципе «за».

— То есть как это — «за»? — уставился на него Вальяжнин.

— Самим Президентом сказано было: «Принципиально я — “за”». Вопрос разве что в каких-то там формальностях.

— Как же он «за», если отказался подписать указ о введении чрезвычайного положения?! Какое ж это «за»?!

— Вопрос не столько в формальности, сколько в тонкости политики, — процедил Вежинов, отворачиваясь, и тем самым как бы давая понять: «я этого не говорил, вы — не слышали».

Он и в самом деле пока что не собирался раскрывать всех подробностей своих переговоров с Президентом, понимая, что в таком случае его секретная договоренность с первым лицом государства окажется «задешево проданной». Поэтому твердо решил: откровенничать станет только с председателем Комитета госбезопасности. Потому что только Корягин способен сейчас хоть как-то контролировать ситуацию в стране, только он еще пользуется реальной властью и достаточным авторитетом.

К тому же «отпетый идеолог» в самом деле намерен был продать Старому Чекисту эти договоренности в обмен на поддержку своей персоны при выдвижении на пост генсека, а со временем, возможно, и Президента. Да, и Президента страны — тоже. Причем Корягин ему в этом не конкурент, поскольку прийти, после Андропова, к власти еще одному шефу госбезопасности «дерьмократы» уже не позволят. Впрочем, Корягин и сам, очевидно, понимал, что времена «андроповщины» канули в Лету.

— Но ведь без его подписи мы с вами ни черта не стоим, — все больше впадал в полуистерический транс Вальяжнин. — Все наши усилия — коту под хвост. Мировая пресса поднимет вой: «Где Президент? Куда девали “прораба перестройки”? В России — путч! К власти пришла хунта!» Ведь ясно же, что генерал Пиночет измозолил миру глаза на сто лет наперед. А тут еще этот солдафон Банников в камеры телевизионные лезть начнет.

— Все-таки придется вытаскивать на свет божий Ненашева, — недовольно пророчествовал Дробин. Неприязнь руководителя президентского аппарата к вице-президенту была общеизвестной. К тому же она поражала своей незавуалированной патологичностью. — А не хо-те-лось бы мараться о него, господа-товарищи, не хотелось бы.

— Конечно, не хотелось бы. Но покажи мне, кому хочется! — хмыкнул Вежинов. — Однако же начинать такие дела нужно под прикрытием пристойности. — Как там у вас? — спросил он появившегося вблизи генерала Цеханова.

— Все, что можно было изъять, изъяли и вывели из строя.

— Значит, он вообще останется без связи?

— Почему же? — уклончиво ответил генерал. — Нужно будет — свяжемся. Здесь у него несколько дублирующих систем. Но, в общем-то, будем держать под контролем. — Он заметил маячившего чуть в сторонке, у входа в резиденцию генсек-президента, полковника Бурова, и вновь обратился к генералу Ротмистрову: — Свяжись-ка ты с этой его «конторой» и скажи, чтобы Бурова немедленно убрали отсюда. Причем доступно так объясни, почему это важно. Мы в их дела не суемся, так пусть они не суются в наши.

— Они-то убеждены, что еще как суемся.

— Это их проблемы. Нам по службе соваться положено, на то мы и госбезопасность.

— …Но зачем нужно было снимать связь? Чтобы пресса на весь мир раструбила, что мы лишили Президента связи с Кремлем, с армией и всей страной? — болезненно поморщился Вальяжнин. — А, следовательно, взяли Президента под домашний арест.

— И лишили, и взяли! Пусть трубят, — резко ответил генерал госбезопасности, не скрывая, что Вальяжнин уже надоел ему своим канцелярским чистоплюйством. Он-то понимал, что, в случае чего, эти чистоплюйчики потом все начнут валить на кагэбистов. — Хватит, долиберальничались!

Услышав их спор, подошел доселе державшийся несколько в стороне Банников. Главком более других был недоволен исходом этой беседы. До ярости, до белого каления — недоволен. Поручили бы встречу с Президентом только ему, он бы захватил пару бульдогов-десантников и нашел способ заставить Русакова подписать даже то, чего от него и не требовалось бы подписывать.

— Какого хрена еще ждем? — мрачно поинтересовался он у «высокого собрания». — Пора к самолету — и в Москву. Жарища тут, как в аду.

— Сейчас уезжаем; как только подойдет Ротмистров, — объяснил Цеханов.

— Он что, все еще у него? — Банникову даже не хотелось употреблять слово «президент».

— Доктора обрабатывает. Поскольку этот козел подписывать указ отказался, придется как-то объяснить народу, почему «чрезвычайка» введена была без генсек-президента; где он сейчас и что с ним.

— Ну и?.. — напрягся Вальяжнин.

— Что «ну и»? — раздраженно парировал Цеханов. — Понадобится медицинское заключение. Президент, дескать, серьезно болен, и все такое…

— Вот именно: «серьезно болен»! — цинично улыбнулся Дробин. — Причем давно и безнадежно. До полной невменяемости.

— А поскольку Президент болен, то, согласно Конституции, обязанности его принимает на себя вице-президент, хотя на самом деле вся реальная полнота власти переходит к?.. — Цеханов замялся и посмотрел на Вежинова. — Кстати, к кому она в действительности переходит?

— Понятно, к кому, — поспешил угомонить кагэбешника претендент на престол, подразумевая, что генерал имеет в виду именно его персону. И был удивлен, когда тот подло промурлыкал:

— То есть к некоему коллективному органу новой власти. Скажем, к уже формируемому нами Государственному Комитету по чрезвычайному положению — так ведь? Надо только подумать о его председателе.

 

20

— Что вас в конце концов смущает? — наезжал тем временем на личного врача генсек-президента генерал Ротмистров. — Вам ведь все сказано: ответственность берем на себя.

— Но я не могу, не имею морального права составлять заведомо ложный документ, с заведомо ложными медицинскими показаниями.

— Можно подумать, что это первый в вашей жизни документ, «с заведомо ложными медицинскими показаниями», который вы составляете? — въедливо нависал генерал госбезопасности над поникшим доктором, беззащитно съежившимся за своим письменным столом. — Хотите убедить меня, что до сих пор не приходилось? Так, может, поднять старые «медицинские дела» и хорошенько проверить?

— Но тут, знаете ли, речь идет о Президенте, — нервно протирал большими пальцами стекла очков профессор Григорьев.

— Шла бы речь не о Президенте, кто бы стал обращаться к вам?! Обратились бы к нормальному врачу, — уже откровенно издевался кагэбист. — Но в том то и дело, что, по дикой случайности, личным доктором генсек-президента оказались именно вы, про-фес-сор.

— Все не так просто. Мое заключение должно быть опубликовано в прессе, — старался не проявлять излишней гордыни доктор. Он понимал, что люди, которых представлял этот пешечный генерал, зашли слишком далеко и терять им уже нечего. — Его перепечатают сотни изданий мира. Когда речь идет о здоровье, а тем более, о недееспособности Президента великой ядерной страны — то вы же понимаете… И потом, вы должны знать, что подобное заключение составляет не лечащий врач, а государственная медицинская комиссия, состоящая из видных светил.

— Но ведь он пока еще не умер. Если я не ошибаюсь.

Испуганно взглянув на него, профессор чуть не уронил на пол очки и суеверно постучал костяшками пальцев по столу.

— Что значит: «пока еще»?! — принялся он доставать из ящика стола какие-то таблетки.

— Мы ведь говорим только о том, что Президент всего лишь приболел, а не о том, что он смертельно болен.

— Но даже в таких случаях многие известные медики из-за рубежа, целые институты и клиники начинают предлагать свою помощь.

— И пусть предлагают. А лечить Президента будем мы с вами, все равно ведь лучшая в мире медицина — у нас в стране, а не где-то там…

— Ага, поскольку бесплатная, — позволил себе бородатую, еще студенческую, шутку профессор Григорьев.

— Зачем вы берете в голову то, чего лично вам брать непозволительно? — почти по слогам, внушающе, проговорил кагэбешник. — Я ведь русским языком объясняю: от вас требуется только заключение. Причем составить его следует как-то так, деликатно и в то же время — построже, чтобы все написанное вами выглядело, — повертел он растопыренными пальцами у виска профессора, — науко­образно.

— Да не могу я этого делать! — нервно парировал доктор, и Ротмистров заметил, как неуемно задрожали его руки. — Это ж надо так сформулировать: «как-то деликатно, и в то же время — построже»! И это — при составлении диагноза! Чепуха какая-то.

«Как нас “лечить”, так они все мастаки, — подумал генерал, с насмешкой концентрируя взгляд именно на руках профессора. — Себя бы полечили, бездари. Вся нервная система вразнос пошла — а он тут светило из себя строит…»

— Еще как можете, доктор! Уж поверьте на слово старому служаке госбезопасности.

— И все же… Не могу и не имею права, — сумел сладить со своей физической дрожью доктор, не дрогнув при этом нравственно. — У меня нет оснований. И потом, здесь семья Президента. Десятки людей, которые общаются с ним.

— Да что вас так волнует, доктор?! Что Президент окажется не в таком состоянии, в каком вы его опишете в медзаключении? Так мы его мигом превратим в такого, каким вы представите его миру. И потом, для вас уже не секрет, что очень скоро Русаков будет арестован, так что, кто знает… Возможно, этим своим заключением о недееспособности, невменяемости… еще и спасете его.

Григорьев поднялся и несколько мгновений смотрел прямо в глаза генералу. Невысокого роста, худощавый очкарик этот мог бы служить эталоном советского «интеллигентика», из тех, что в свое время тысячами проходили через кабинеты следователей НКВД. Сейчас он был похож на одного из таких обреченных, который только что выслушал смертный приговор «тройки».

— И все же вы не заставите меня сделать это. Я — врач, и никогда…

— Сказал бы я тебе, кто ты… — с презрением процедил Ротмистров, окатывая его взглядом, преисполеннным презрения и ненависти. Попадись ему этот докторишко лет несколько назад, когда он, тогда еще будучи полковником, руководил следственным управлением КГБ… Этот вшивый интеллигентик не продержался бы у него на допросе и десяти минут. — Но, думаю, случай еще представится, — мстительно процедил он. — Распустились тут, понимаешь ли, совсем страх потеряли!

Уже у двери доктор неожиданно остановил генерала. Оказывается, дурацкие вопросы его на этом не исчерпались.

— Видите ли, насколько я понял, вся резиденция Президента окружена и лишена связи.

— Ну и что из этого? — с вызовом спросил генерал.

— Может случиться так, что мне понадобятся лекарства. Из тех, которыми я здесь не обладаю. Могу ли я в таком случае съездить в Севастополь, или каким-то образом связаться с коллегами по телефону?

— Если каких-то лекарств нет у вас, в Севастополе их тем более нет. Забыли, в какой стране живете?! Отсюда, с дачи, без особого разрешения никто не выйдет. И боюсь, что разрешения давать будет некому.

 

21

Обед проходил «в тесной и дружественной…». Слегка подвыпив, Елагин все время пытался демонстрировать рус­ско-казахскую «нерушимую», в лучших традициях советских времен, и при этом конечно же обнимать Кузгумбаева. Эти объятия очень напоминали ритуально компартийные поцелуи Брежнева, от которых лидеров всех уровней воротило до тошноты и рвоты, но, как и его предшественники — в ситуации с Леонидом Ильичем, лидер казахов стоически терпел это.

Ну а после обеда, как водится, прощальный концерт. Лучшие коллективы в национальных костюмах. Несколько танцев, несколько песен. В пределах получаса. В очень узком кругу. За необъятной пиалой чая.

На сцене уже появился «заключительный» ансамбль народных инструментов, когда, ощутив легкое прикосновение чьей-то руки, Кузгумбаев оглянулся. Это был первый помощник президента Отарбек. Только он имел право в такие минуты прикасаться к руке Отца Казахов, отвлекать его, привлекать свое внимание.

Не произнеся ни слова, Отарбек выразительно повел подбородком в сторону стоявшего в трех шагах от них начальника республиканского Управления госбезопасности Воротова. Он был единственным из ведущих республиканских руководителей, русских по национальности, которых Кузгумбаеву, в его яростном движении за национализацию кадров, так и не удалось заменить казахом.

— Пусть приблизится, — сквозь полустиснутые зубы процедил Казах-Ата.

— Нельзя. Просит подойти. Конфиденциально.

Кузгумбаев уничижительно взглянул на первого помощника: «Кто к кому должен подходить?!», но тот, мужественно стерпев его взгляд, как служебную оплеуху, кротко объявил: «В интересах». И этим все было сказано.

Президент знал: свое «в интересах» первый помощник произносил лишь в тех случаях, когда надо было поступать только так, и не иначе, поскольку это действительно было в его, Кузгумбаева, интересах. А заметив, что Казах-Ата поднимается, уточнил:

— Разговор по поводу русского гостя.

Кузгумбаев извинился перед Елагиным, произнес: «Я на минутку» и отошел.

— Нужно задержать отлет Президента России, — безо всяких вступительных слов произнес Воротов. Он хоть и был из русских, но из местных, казахских, из давно осевшего в столице уральского казачьего рода. Главный кагэбист республики неплохо владел казахским, хорошо знал местные обычаи и навсегда усвоил для себя, что служить нужно тому хозяину, на территории которого… служишь.

— Что значит, «задержать»?

— Так велено.

— Понятно, что велено… Да только велено было вам, и потом…

— Хотя бы на час. Хотя бы…

— Но у него вот-вот вылет, — рванул Кузгумбаев манжет рубахи над часами. С Воротовым они знакомы были еще с тех времен, когда в казахских верхах никто и бредить не смел о должности президента.

— Знаю, вылет. В шестнадцать. Но Москва требует задержать его; во что бы то ни стало — задержать.

— Во-первых, какая такая Москва, если речь идет об отлете Президента России, а не Союза? Кто конкретно?

— А кто еще может потребовать у меня, кроме Президента Русакова, который непонятно где находится сейчас, и шефа КГБ?

Кузгумбаев знал, что, по казачьей вольнице своей, Воротов никогда не испытывал перед московским начальством ни страха, ни подобострастия. Но на сей раз он явно выглядел встревоженным.

— Корягин хочет задержать самолет Президента России? Прекрасно, пусть задерживает! Но не в моем аэропорту. Мне международный скандал не нужен.

— Он никому не нужен. — «Уже, видите ли, “международный” — резануло слух Воротова. — Быстро же вы тут все особачились!»

— Пусть приземляют его в своем Волгограде, и делают с ним, что хотят.

— Такая версия тоже отрабатывается, Оралхан Изгумбекович. Но она нежелательна. Крайний случай. И столь же крайне нежелательный.

У Воротова благодушный вид хитроватого сельского дядьки, некстати напялившего на себя выходной костюм. Но Кузгумбаев знал, что за этой благодушной наружностью скрывается хитрый, настойчивый кагэбист бериевского пошиба. В свое время дед его, казачий есаул, переметнулся к красным и сначала возглавлял дивизионную разведку, а затем — уральскую краевую ЧК.

— Я не могу отменить вылет Президента России! — готов был взорваться Кузгумбаев. — Даже если этого просит шеф КГБ. Это ваши проблемы, вот и решайте их.

— Если будем решать мы, это в самом деле может вылиться в политический скандал. Если же задержите вы — всего лишь восточное гостеприимство, употребить которое в этот день я бы советовал вам очень настойчиво. — И, не удержавшись, едва слышно пробормотал: — Может быть, даже в интересах самого Елагина.

— И это — тоже забота вашего шефа, — поспешно парировал Казах-Ата.

— В том-то и дело, что нет, — внушительно произнес Воротов. И только теперь Кузгумбаев понял, что речь идет не только о том, чтобы самолет Президента России прибыл в Москву на час-другой позже; в эти минуты в Москве решается вопрос: «Что делать с этим самолетом, когда он, уже ночью, появится в небе России. Впрочем, почему России? Сбить-то его могут и в небе суверенного Казахстана».

— Послушайте, генерал, там что, действительно все настолько серьезно? — вдруг доверительно спросил Казах-Ата. Он знал, что Воротов слишком болезненно для своей должности реагирует на любое неуважение или хотя бы невнимание к себе и точно так же благодарно воспринимает знаки доверия высшего руководства Казахстана. Особенно сейчас, когда Союз — на грани развала, а Казахстан — на грани объявления полноценной независимости.

— Более серьезно, чем можно себе представить, сидя в Алма-Ате.

— А что же Русаков?..

— Вроде бы все еще в Крыму. И создается впечатление, что совершенно не контролирует ситуацию.

— Но он-то все еще?..

— Мне советов давать не положено. Но именно поэтому советую поддерживать нормальные отношения с Президентом России, а главное, не проявлять никакой активности, когда в Москве начнут происходить события, которые теперь уже неминуемо произойдут. Нашей республики они как бы и не касаются.

— Я ценю ваше умение «не давать советов», — едва заметно склонил голову Кузгумбаев. И тут же обронил своему первому помощнику: — Концертные коллективы — сюда. Немедленно. Все, какие есть. И еще… — хорошей водки.

— Какой именно? — машинально поинтересовался Воротов, хотя Кузгумбаев обращался к Отарбеку. Он и сам не прочь был бы присоединиться к пиршеству.

— Вам должно быть лучше известно, какую водку предпочитает Президент России. Для начала подадим ему «Русскую».

 

22

Спортзал размещался в овальном двухэтажном флигеле. Нижний, подземный этаж его был приспособлен под тир и зал по отработке приемов рукопашного боя — для чего здесь имелась целая система подвесных и действующих по принципу ваньки-встаньки манекенов, а также всего прочего, до чего только могла дойти мировая «спецназовская» мысль. Здесь же отливал лазурью прекрасный, на удивление Курбанова, вполне исправно функционирующий джакузи. Да и второй, наземный, зал тоже оказался напичканным всевозможными тренажерами для интенсивной накачки мышц и поддержания формы. Там же располагался небольшой, всего на две дорожки, плавательный бассейн.

— Черт возьми, не могли же они сооружать все это для одного-единственного обитателя «Интернационаля», пусть даже семейного. Что-то тут не то. Судя по тому, как оборудован спортзал, этот фешенебельный уголок Крыма больше смахивает на тренировочный центр спецназа, нежели на один из корпусов пансионата. Пусть даже рассчитанного на политэмигрантов и членов их семей.

Войдя в раздевалку, Виктор уже не удивился, увидев на столе записку, составленную все тем же бисерным, по-школярски старательным женским почерком: «Тренировочный костюм — ваш. Спортивной подготовкой заниматься не менее двух часов утром и двух часов — пополудни. Ориентировочно, с десяти до двенадцати и с четырех до шести. Это избавит вашу голову от ненужной мечтательной дури».

Улыбнувшись, Курбанов вдруг заподозрил, что записка была составлена только что. Во всяком случае, уже сегодня, после того, как он еще раз поговорил с полковником Буровым. У майора вдруг появилось предчувствие, что за ним, за каждым его шагом, следят с помощью скрытых телекамер.

«А еще, — читал он дальнейшие наставления, — после бассейна вы непременно должны одеваться так, словно отправляетесь на обед в ресторан отеля “Континенталь”. Весь вечер проводить в костюме-тройке и галстуке, за столом пользоваться ножом и вилкой. В аристократическом особняке — и вести себя надлежит по-аристократически. Разве не так?!»

Подписи опять не последовало. Зато появился «постскриптум»: «Все предписания выполнять строго и неукоснительно. В противном случае придется сменить место базирования. Отнеситесь к этому дружескому — было подчеркнуто — предупреждению со всей возможной серьезностью».

А ведь у нее армейский язык приказов, не допускающий никаких возражений. Похоже, что в устах женщины он становится еще более безапелляционным и жестким, нежели в мужских: срабатывает органическая потребность во что бы то ни стало подчинить себе мужчину, разрушить его волю к сопротивлению, почувствовать безраздельную власть над ним, повергнуть в трепетное преклонение перед собой.

Однако предаваться соблазнам спортзала Курбанов стал вовсе не потому, что этого требовала жрица сего храма. Майор успел забыть, когда в последний раз тренировался в подобных залах, да еще и с такими тренажерами, а потому не два, а почти три часа провел в секции рукопашного боя. Манекены оказались отличными, процентов на семьдесят заменяющими спаринг-партнеров. Причем расставлены были так, что создавалась иллюзия группового нападения.

Возвращаясь в основной корпус, Курбанов уже мысленно видел себя у холодильника — с его щедротами от полковника Бурова. Однако его явно опередили. Заглянув на кухню, майор обнаружил, что стол уже накрыт, а по ту сторону его сидит женщина лет тридцати, с высоко взбитыми волосами цвета спелой ржи, с правильными, хотя и чуть удлиненными, чертами надменно-холодного лица и такими же холодными, ничего не выражающими бездонно-голубыми глазами.

«Не она! — мгновенно пронзило сознание Курбанова. — Нет, ну это явно не та, с электрички!»

— Задерживаетесь, майор, — без упрека, но с ледяным безразличием констатировала женщина.

Расстегнутый белый халатик небрежно прикрывал полные выпяченные грудяшки; пухловатые ноги безмятежно вытянуты, словно женщина собиралась улечься или откинуться на спинку мягкого, совершенно не приличествующего стилю кухни дивана.

— Ну, если бы я знал, что меня так вот, — обвел рукой стол, — ждут…

— Вас ждет обычный обед. Или, может быть, вы собираетесь питаться исключительно бутербродами? — Глаза женщины по-прежнему оставались холодными, как две ископаемые арктические льдинки.

— Просто я считал, что…

— В принципе можете выбирать: то ли посещать столовую, в которой для вас будет отведена отдельная кабина, то ли…

— Значит, я буду питаться… еще и в столовой? А то я уж подумал было…

— Вы не ответили на мой вопрос, — опять прервала его ржановолосая. И только теперь Курбанов обратил внимание, что женщина говорит с отчетливым, таким знакомым ему, прибалтийским акцентом.

— Если обед будете доставлять вы, то…

— Это не имеет значения, кто именно будет доставлять его.

— Не согласен, еще как имеет.

— Доставлять буду только я. Потому что только я имею право делать это.

— В таком случае от кабинки, пожалуй, откажусь. С вашего позволения, сеньора. Причем с условием, что заботиться обо мне будете именно вы. Впрочем, вы ведь работаете по сменам.

— Вам нужна еда или женщина? — Ржановолосая поднялась и величественным жестом сняла салфетку с расставленной на столе пищи, тем самым подтверждая, что лично она склонна утолять его жажду пищей, а не ласками.

— А нельзя ли каким-то образом соединить эти две приятные необходимости?

— Можно, — все так же спокойно и бесстрастно заверила она, не поднимая на мужчину глаз и не изменяя выражения лица. Наливая в тарелку суп, она искоса проследила за тем, как Виктор пододвинул к столу кресло, однако попытку усесться пресекла жестко и решительно.

— Вы собираетесь садиться за стол с немытыми руками?

Курбанов растерянно, как застигнутый врасплох школьник, взглянул на официантку, затем на свои руки, вновь на официантку.

— Пардон, сеньора. Я только что из бассейна.

— В бассейне рук не моют, тем более — с мылом. Там, насколько мне известно, плавают. Вам показать ванную комнату, майор?

— Спасибо, я уж как-нибудь сам, — поостыл в своих чувствах к ржановолосой Виктор, обратив внимание на то, что звание его для представительницы обслуживающего персонала не в новость.

Курбанова не столько задело ее замечание, как не хотелось терять те несколько минут, которые мог провести с ржановолосой, но которые уйдут на мытье рук. И потом, он не был уверен, что, вернувшись в столовую, опять застанет ее здесь.

— Когда я служил срочную, на первых же полевых занятиях, которые проходили в болотах, старшина заставил всех нас тщательно вымыть руки кипяченой водой из фляг. Подчинившись, мы старательно вымыли, и он лично осмотрел их. Знаете, что было потом? — Курбанов выдержал паузу, считая, что ржановолосая не удержится и спросит: «И что же было?» или скажет: «Не знаю», но вместо этого услышал:

— Потом вы достали свои немытые ложки из-за запыленных голенищ, где они лежали между наваксенной кирзой и зловонными портянками, — все так же безинтонационно довела до логического конца его байку ржановолосая, — и стали есть. А старшине даже в голову не пришло ни сделать вам замечание, ни хотя бы осознать абсурдность своей требовательности.

— Именно так оно все и было.

— Ай-я-яй, кто бы мог предположить?! — безжалостно добила его ржановолосая.

Потерпев еще одно сокрушительное поражение, Курбанов молча отправился в ванную и долго, старательно отмывал там руки, чтобы вернуться в столовую с растопыренными пальцами, как хирург, требующий, чтобы медсестра облачила его стерильные руки в такие же стерильные перчатки.

— Не разделите ли со мной эту изысканную трапезу, мадам?

— Только что вы называли меня сеньорой.

— Это имеет значение?

— Еще какое! Вы должны определиться. Обращение к женщине — показатель цивилизованности мужчины.

— В таком случае попробуем еще раз: «Не разделите ли вы со мной эту изысканную трапезу, сеньора?»

— Меня зовут Лилиан.

— Так не разделите ли вы со мной эту изысканную трапезу, сеньора Лилиан? — стоически не сдавался Курбанов.

— Кто же приглашает к столу, тем более — женщину, в такой форме: «Не разделите ли трапезу?». Вместо того чтобы сказать: «Нижайше прошу разделить со мной трапезу». Кажется, вам приходилось работать за рубежом?

Лишь огромным усилием воли Курбанов заставил себя сдержаться, чтобы не послать ее к черту.

— Характер работы у меня был откровенно специфический. На дипломатических приемах показываться приходилось редко.

— Пятнадцати минут для обеда вам должно хватить. Я проведу их на втором этаже, у телевизора, чтобы потом убрать и унести посуду.

Она повернулась и чинно, почти не двигая плечами, как аристократка — в приемной императора, вышла из столовой. Рослая, прекрасно сложенная, с мощным торсом и столь же мощными бедрами, она вполне могла бы служить воплощением идеала арийской женщины. Виктор готов был поклясться, что и происходит эта ржановолосая из прибалтийских немцев. Но как раз в ту минуту, когда он собирался спросить об этом, Лилиан остановилась и, не оглядываясь, уточнила:

— Не терзайте себя. На самом деле я — латышка. В ваших русских фильмах, — резануло слух Курбанова это ее «ваших», — такие обычно играют немок. Чаще всего эсэсовок.

— То есть вы — из тех латышей, чьи деды были латышскими стрелками?

— Из тех самых. Хотя лично я никогда не гордились этим.

— Успокаивайте себя тем, что предками с подобной родословной теперь мало кто гордится.

— Только стоит ли их упрекать в этом?

«И сия “классная дама” собирается опекать меня?! она будет моей связной?! — мысленно возмутился Курбанов, припомнив фирменную, ехидную ухмылку полковника Бурова. — Нет, дело не в предках ее, латышских стрелках, а в принципе… — Неужели нельзя было подобрать что-нибудь более “воодушевленное”?! Буров, он что… нюх самца совершенно потерял?!

“Вам нужна пища или вам нужна женщина”?! Ты ж подумаешь: “латышский стрелок” выискалась!»

 

23

Путчисты все еще оставались на территории резиденции, когда Русаков поднялся, сначала на второй этаж своей виллы, а затем и на смотровую площадку.

Черный силуэт сторожевого корабля береговой охраны неподвижно покоился где-то между сумеречной синевой моря и млечной голубизной неба — далекий, недоступный и угрожающе-бесполезный.

С тоской взглянув на него, Президент поиграл желваками: еще вчера ему казалось, что он пребывает под самой мощной, продуманной и надежной охраной, какую только можно себе вообразить. Но сегодня понял, что все это время его жестоко обманывали, ибо самая большая опасность исходит как раз от того ведомства, которое призвано отвечать за его личную безопасность и безопасность государства — то есть от КГБ. И в этом смысле любой из «новых русских» полукриминалов мог куда увереннее чувствовать себя под прикрытием двух стволов своих отпетых наемников, чем он — под целой армией продажных кагэбистов.

Как-то ему на стол положили секретные материалы «О внедрении сотрудников госбезопасности в националистические движения союзных республик и провокационные разработки их с целью выявления наиболее радикальных элементов». В общем-то, материалы как материалы. Русакову приходилось просматривать сотни подобных, составленных по итогам различных кагэбистских «операций», а потому вряд ли он удосужился бы когда-либо вспомнить об этом докладе. Если бы не один факт. Не из современности, а из далекой истории, который как раз и приводился в этом материале в качестве примера выявления националистов способом национально-исторического, так сказать, раздражителя. И который буквально поразил Русакова.

В самый разгар освободительной войны Хмельницкий попросил турецкого султана, чтобы тот обеспечил ему охрану отрядом своих янычар. Узнав о такой просьбе, переданной через тайного турецкого посла, султан и его окружение, очевидно, опешили: сераскир казаков, этих извечных турко- и татароненавистников, ищет защиты у его янычар?! Однако охрану все же выделил. И приказал своим гвардейцам служить Хмельницкому так, как они служили бы ему самому.

До конца жизни Хмельницкий доверял охрану своей резиденции только турецким янычарам, не полагаясь при этом ни на своих казаков из отборных полков «чигиринцев» и «корсунцев», ни тем более — на запорожцев.

Просто из любопытства, из уважения к историческому факту Русаков попросил уточнить, так ли это было на самом деле, то есть подтверждается ли это какими-то документальными сведениями. И после нескольких дней копаний в каких-то там архивах клерки из аналитического отдела госбезопасности доложили: «Именно так все и было. Хотя украинские историки пытаются эти факты замалчивать. По крайней мере большинство историков».

Вспомнив об этом, генсек-президент вновь взглянул туда — на юг, на окаймленное морской синевой османское поднебесье, где, между ним и янычарами все еще восставал морской сторожевик, и неожиданно для себя подумал: «А черт его знает: может, именно там, в предместьях Стамбула, тебе и придется найти свое первое пристанище после побега из тобой же взбунтованной страны!» В ту же минуту орудия сторожевика, как ему показалось, грозно зашевелились, давая понять, что до янычар далеко, а до «десяти лет без права переписки…» — хоть сегодня, и в сей момент…

Впрочем, сейчас генсек-президента больше интересовали его собственные, в генеральские вицмундиры облаченные, «янычары», которые все еще неспешно прохаживались по территории резиденции, хотя и не имели на это никакого права. И для Русакова не было секретом, кто именно из кремлевских мурз прислал их сюда.

Стоя за стеклянным пуленепробиваемым ограждением, генсек-президент видел, как по территории суетились офицеры-связисты из госбезопасности, и как на ведущей к воротам аллее нервно митинговала «группа товарищей из Москвы».

Для Русакова это были самые напряженные минуты: «Уйдут или не уйдут?!» Неожиданно генерал-лейтенант Цеханов поднял голову и уставился прямо на него. Президент знал, что, по идее, различать его фигуру генерал не может: стекло не только пуленепробиваемое, но и затонировано таким образом, что стоящий за ним мог видеть все, что происходит на обозримом пространстве, причем созерцать как бы слегка подсвеченным и увеличенным; в то время как самого его не мог разглядеть никто, даже в самые мощные бинокли.

И все же, выслушивая своих сообщников, кагэбист пытался рассмотреть его, убедиться, что в эти минуты Президент находится на площадке. Он словно бы нутром чувствовал, что Русаков сейчас там: стоит и, по привычке, нервно потирая руки, ждет решения своей судьбы: «Уедут или не уедут? Вдруг вернутся, чтобы увезти с собой?!»

«Мудаки»! Вот оно — магическое слово, размышлял тем временем Русаков. Только услышав, как ты назвал их «мудаками», они поняли, что ты не сдашься. И вообще только тогда эти «загадочные русские души» поняли, что ты все еще генсек-президент. А они… они уже никто и ничто! По крайней мере большинство из тех, кто сюда прибыл и кто за ними стоит.

Само появление здесь этих людей подсказывало Русакову, что путч захлебнулся. Иначе шеф госбезопасности Корягин, Предверхсовета Лукашов и главком Сухопутных войск Банников обошлись бы без него.

Да, Русаков знал о готовящемся перевороте. Эта акция задумывалась с его согласия, а в каких-то моментах и при его участии. Но в то же время генсек-президент прекрасно понимал: если бы на самом начальном этапе замысла он резко выступил против путчистов, они уже давно убрали бы его. Как, впрочем, понимал и другое: если заговорщикам удастся установить полный контроль хотя бы над частью территории Советского Союза, им, Русаковым, как «человеком, развалившим Союз и партию», они сразу же пожертвуют. В лучшем случае какое-то время его еще будут использовать в качестве «собирателя советских земель», а потом, опять же в лучшем случае, задвинут на вторые роли и в государстве, и в партии.

Но существовал еще и худший вариант: когда в роли формального собирателя поручат выступать вице-президенту страны, правоверному компартийцу Ненашеву, а его, «главного прораба перестройки», предадут суду, как пособника империализма, «планомерно разваливавшего Советский Союз и Коммунистическую партию по указке и за деньги Запада». Или что-то в этом роде. За формулировкой дело не станет. Тем более что подобные «общественные приговоры» он уже читал не только в изданиях крайне левой, радикалистской оппозиции, но и на транспарантах митингующих, и даже слышал в выступлениях некоторых трибунных ораторов, которые в обвинениях своих окончательно обнаглели.

Если бы он и в самом деле продавал и разваливал Союз на деньги Запада — было бы не так обидно. По крайней мере там, за рубежом, его ждали бы миллионы, если не миллиарды, долларов. А так… никто и ничего его там не ждет. А если и ждут, то, кто знает… Разве что как окончательно отработанный материал.

В последнее время он все чаще простаивал у карты СССР — огромной, настенной, с которой эта страна и впрямь представала необъятной. Во всяком случае, расстояния в ней представлялись таковыми, что трудно было понять, каким образом она все еще способна подчиняться единой воле, единой, центральной, власти, единой идее. Не зря же в последнее время она поддавалась этому «властвованию центра» все туже и погибельнее.

Сейчас, в эти минуты, карты перед ним не было, но Русаков настолько привык к ее виду, настолько изучил ее, что порой она представала перед ним, как на экране кинотеатра. Это она привораживала генсек-президента, возбуждала чувство власти, взывала к жесткости и жестокости, благодаря которым удавалось удерживаться на вершине той или иной империи всем его разноплеменным предшественникам.

Предчувствуя, что наступают последние дни его правления, Русаков вновь и вновь прокручивал варианты возможного исхода из Кремля. Как, впрочем, и варианты возможного удержания власти. Но все они, так или иначе, сводились к силовым вариантам. Да и кто из правителей обходился без солдатских штыков: британские короли; русские императоры или «всемирные» революционеры? Не говоря уже о Гитлере и Сталине…

Как генсек-президент, он был уверен, что при любом раскладе политических сил большая часть армии его все-таки поддержит. И потом… не следует забывать о тщеславии офицеров, каждый из которых по-прежнему носит в своем ранце маршальский жезл. Любой полковник, которому он своей президентской властью присвоит сегодня генерал-майора, сместит вышестоящего командира и примет на себя командование хоть дивизией, хоть корпусом.

Кстати, о командовании… Сейчас он находится в Крыму, а значит, на территории Украины. Приехав в Киев, он мог бы по тревоге поднять «украинские» военные округа, заставить власти ввести в республике чрезвычайное положение. Местные партократы и националисты конечно же попытались бы воспрепятствовать ему, но сопротивление оказалось бы неорганизованным и слабым… К тому же… многие партийцы и высшие чиновники-националы в самом деле могли бы соблазниться иллюзией переноса столицы Союза в Киев, «матерь городов русских».

В Украине еще помнили, что Хрущев всерьез обсуждал идею и возможность такого «возврата к Киевской Руси» со своим ближайшим окружением. И именно тогда были запущены в обиход два аргумента. Первый: возврат к идее Киевской Руси — значит возврат к историческим корням, к истокам. Второй: перенос столицы в «матерь городов русских» окончательно русифицирует Украину, вернет украинцам их первоназвание — «русичи» и навсегда решит вопрос единения двух самых больших славянских народов.

С этим, понятное дело, не соглашались московские партократы. И потом, существовало серьезное опасение, что название «русичи-русские» украинцы примут довольно охотно, но, осознав себя титульной нацией, зададутся вопросом: «А кто эти нацмены, которые обитают где-то там, за Хутором Михайловским», какой они веры-нации, какова их реальная история и по какому праву до сих пор притесняли нас, считая себя «старшими братьями?» И во что это могло бы вылиться, пока неизвестно. Тем более что миллионы украинцев успели расселиться по всей России.

«Ладно, — сказал он себе, — речь ведь пойдет не о перенесении союзной столицы, а о том, что сами обстоятельства вынудили тебя взять бразды правления страной, находясь здесь, в Украине. Причем можно было бы взять эти самые “бразды”, находясь именно здесь, на полуострове, но тогда слишком уж контрастно возникала бы ассоциация с “крымским бароном” Врангелем, с агонией Белого движения».

* * *

— Товарищ Президент, — донеслось до слуха Русакова, но обращение это не заставило его хоть как-то отреагировать.

«И все же придется решать, что делать, — по-прежнему предавался он потоку своих размышлений и фантазий, — возвращаться в бунтующую Москву или же искать способы спасения Отчизны в вотчине украинских националов?..»

— Товарищ Президент! — еще более зычно прозвучал позади него резковатый командирский голос.

— Слушаю! — встрепенулся Русаков, по суховатому баску распознавший своего спасителя, полковника Бурова.

— Они уходят.

— Как… «уходят»?! — не поверил ему Русаков и только теперь, оглянувшись, увидел, что полковник стоит у лестницы, ведущей вниз, и — что сразу же бросилось ему в глаза — кобура его пистолета расстегнута.

— Уходят. Совсем. Отбывают.

— Почему отбывают? И куда? — Русаков вдруг открыл для себя, что ему было бы спокойнее, если бы вся эта «группа товарищей» по-прежнему оставалась в Доросе. Ибо все то время, которое путчисты пребывают здесь, их московские покровители остаются в состоянии неизвестности и неопределенности. Неопределенность — вот чего они там, в Кремле, сейчас больше всего боятся! Потому что неопределенность — это потеря времени, а значит, инициативы.

— Следует предполагать — в Москву.

— Не в Киев, случайно? — Русаков задал этот вопрос как-то механически, поскольку все еще пребывал под властью одной из версий спасения страны, режима, и своего собственного… Но полковник о его помыслах и версиях не ведал. И, как всякий контрразведчик, привыкший к тому, что случайных фраз у начальства не случается, насторожился; мысленно и физически напрягся, а посему запнулся на полуслове…

— В Киев?! Почему… в Киев? Я об этом не слышал. Нет, название Киева в разговорах не возникало. А ведь и в самом деле… Возможен и такой вариант. Они действительно могут использовать войска, политические силы и амбиции Украины.

— То есть названия украинской столицы не возникало… — Русаков вдруг понял, что, если он сам не выведет полковника из водоворота своей версии, тот может черти что нафантазировать, и еще неизвестно, как поведет себя.

— Но ведь Киев поддерживает… нас, простите, вас.

— Почему же «вас»? Нас, полковник Буров, нас.

— Поэтому-то в Киев они не поедут, — справился со своей растерянностью полковник.

— Если только вы действительно уверены, что Киев поддерживает нас, а не их…

— Разве до сих пор Киев…

— Ни в чем вы не уверены, — вдруг холодно взорвался Русаков. — В этой связи у вас не появилось никаких сведений. Вы не обладаете никакой информацией. Всю эту вашу «контору» давно надо разогнать. Разве до сих пор вы не знали, что происходит за спиной у Президента? Не ведали, что целая плеяда чиновников готовит заговор, путч?..

— Мы многое знали, господин Президент.

— Да ни хрена вы не знали, — вдруг ослабевшим, совершенно обессилевшим голосом проворчал Президент, понимая, что накалять обстановку нет смысла, ибо из всех, кому он может предъявить свои претензии и на ком стоит возместить злость, — полковник Буров наименее подходящая кандидатура.

Умолкнув, генсек-президент какое-то время смотрел себе под ноги: «всякая война завершается миром, а всякая ссора извинениями и примирением» — древняя, как мир, аксиома. Так что нельзя было допустить, чтобы Буров вышел отсюда союзником этой приснопамятной «группы товарищей».

А выручил его сам полковник.

— Я, собственно, потревожил вас только ради того, чтобы доложить: они отбывают, товарищ Президент, — повторил Буров так, словно ничего не произошло, никакой вспышки гнева, никакого надрыва нервов не возникало.

— Это хорошо, что они наконец отбывают, — согласился Русаков, а про себя проворчал: «Вот так! Уже “товарищ”. А только что был “господином президентом”. Впрочем, какое, к дьяволу, это имеет сейчас значение?!»

— В связи с этим будут какие-то указания?

— Попытайтесь все же выяснить, куда эти люди отправляются, а заодно проверьте состояние охраны. Но главное, выясните: бойцы, которые охраняют сейчас мою резиденцию, — это все еще президентская охрана, или уже?..

«…Тюремный конвой», — завершил его мысль полковник.

 

24

…Наконец-то купание свое Елагин завершил. Он доволен и беспечен, как всякий подвыпивший русский. Удивительное это зрелище — Президент России, бесшабашно купающийся в ледяной воде горной речки. Горной… казахской речки.

Подготовка казахской стороны к визиту Елагина включала в себя не только переговорные документы, но и знакомство с характером, поведением, привычками, манерой поведения нового русского лидера. Среди прочих материалов на стол Кузгумбаеву легла пачка фотографий, на которых Елагин был снят пританцовывающим у какого-то самолета; выбивающим ложками, в кругу своих земляков, какую-то мелодию; обнимающим за талию официантку, обслуживавшую элитную публику в какой-то полулегальной сауне…

«С Русаковым все значительно проще, — утверждали референты Отца Казахов. — Тот во всех ситуациях предстает типичным партаппаратчиком — вышколенным, умеющим соблюдать внешнее приличие, заключенным в рамки страха “персоналки” и “аморалки”. Но главное отличие в том, что и политиком, и вообще человеком Русаков предстает вполне прогнозируемым, а это очень важно». Из всех человеческих добродетелей руководителя любого ранга — объясняли референты — японские промышленники и кадровики прежде всего ценят прогнозируемость. Пусть в послужном списке сотрудника будут десятки всяческих недостатков, главное, чтобы он не изменял этим недостаткам в угоду другим, еще неведомым ни его шефам, ни подчиненным. Тогда можно прогнозировать свои личные отношения с ним, его реакцию, ход его размышлений…

Так вот в отличие от Русакова «федерал» Елагин японцам явно не подошел бы. Всю их науку по работе с кадрами этот русский распотрошил бы в пух и прах.

Тем временем Президент «единой и неделимой» — рослый, крепко сбитый и вальяжно неповоротливый, все еще оставался в воде. Он уже не плавал и вообще не двигался, а… буквально блаженствовал в небольшой колдобине с проточной горной водой, словно сидел не в предгорной ледяной речушке, а млел под теплыми струями джакузи. Елагин словно бы призывал казахских чиновников и журналистов: «Вот он я — весь перед вами; такой, каким являюсь на самом деле! Познайте же, глядя на меня, что такое истинно русский характер, русская бесшабашность и конечно же непостижимая загадочность русской души!».

Понятно, что это — для прессы. Пока Президент России сохраняет почти полную неподвижность и явно позирует, фотографы отщелкают сотни кадров, а телеоператоры отснимут сотни метров пленки.

Кузгумбаев прекрасно понимал: именно таким манером, без каких-либо восточных церемониалов, создается имидж нового Отца Народов России. Как понимал и то, что он умышленно создается таким вот — далеко не дипломатическим, неэлитарным образом. Что, впрочем, не мешает Елагину не только утверждаться в кресле главы Федерации, но и нацеливаться на титул очередного кремлевского «вождя всех времен и народов».

Казахский лидер внимательно отслеживал поведение Елагина, поскольку понимал: ему как руководителю республики тоже пора создавать имидж отца казахского народа, всех национальных меньшинств Казахстана. Теперь это позволительно. Раньше мог быть только один Отец народов — восседавший в Кремле. Всем остальным руководителям-националам отводилась роль вассалов. В европейских республиках подобный статус может быть и приемлем, но только не в Казахстане, стране, размерам которой мог бы позавидовать любой средневековый «правитель мира».

— Давай сюда, Оралхан! — доносится до него бодряцкий голос русского.

Казах-Ата вежливо ухмыляется. Это улыбка сатрапа, решающего, что уместнее будет пустить в ход — кинжал слуги или яд наложницы? Он не может вести себя так, как ведет себя русский. Его столица — посреди мусульманского мира. Он, понятное дело, никогда не позволит прийти к власти в Казахстане религиозным фанатикам: фанатизм Оралхан всегда презирал. А вот обычаи, в которых тоже имелось немало фанатизма, чтил, поскольку это были обычаи предков. Кто осмелится выступить против обычая предков? А главное — зачем это делать?

— Такое впечатление, что купаешься в русской проруби, где-нибудь на Енисее.

«А почему ты считаешь, что енисейская прорубь, прорубь в великой реке Сибирского ханства, — это прорубь “русская”? — снисходительно, сквозь восточную ухмылку парирует Оралхан. Правда, пока еще мысленно. — “Русское” — это то, что между Доном и Волгой, если только восточный мир окончательно смирится с тем, что оно действительно “русское”.

Кузгумбаев сурово взглянул на своих нуреков. Те мгновенно прочли бессловесный приказ хозяина: “Русского из воды извлечь, обтереть и влить в него как можно больше водки. В пределах допустимого для имиджа “русского правителя”».

Что ему еще нужно, этому?.. Ах, сфотографироваться вместе с ним у енисейской проруби? Как же он осточертел со своими прихотями. Кузгумбаев никогда не ощущал особого русского гостеприимства, о котором русские так любят распространяться. В сравнении с восточным оно всегда казалось ему пиром в подворотне. Что ж, он сфотографируется. Но при этом позаботится, чтобы снимок не остался в семейном альбоме, а попал в газеты. Пусть казахи видят своего русского гостя на краю «казахской проруби».

Конечно, руководитель страны — в образе простецкого мужика, который и выпить горазд, и официантку в углу зажать, — русским импонирует. Но здесь, на Востоке, восприятие иное. Здесь «большой начальник» должен и выглядеть как большой важный начальник. Здесь «оч-чень уважаемый человек» и выглядеть должен как оч-чень уважаемый человек.

— Что там с отъездом нашего гостя? — сурово поинтересовался у министра иностранных дел.

— Все в порядке с отъездом нашего уважаемого гостя.

— Самолет? Охрана? Погода?

— Заправлен. На месте. Погода на трассе летная, уважаемый Казах-Ата.

— Не надо на людях «Казах-Ата», «Отец Казахов» — с мягким укором остепенил его Оралхан. — Особенно при русских. Пока… не надо.

— Уже понял, уважаемый Казах… Простите, товарищ Кузгумбаев.

В свое время этот же министр, будучи «за столом и без галстуков», убеждал его: «Послушайте, уважаемый, зачем такое длинное имя — Оралхан Изгумбекович Кузгумбаев? Русские в своем Кремле и в газетах восточные имена плохо воспринимаю. “Орал…” и русское “по батюшке” надо бы сократить, пусть остается просто — Хан Кузгумбай».

 

25

Прервав трапезу, Курбанов едва слышно приблизился к лестнице, ведущей на второй этаж, и прислушался. Телевизор не работал, и вообще из зала на втором этаже не доносилось ни звука. Майора так и подмывало подняться наверх и попытаться убедить Лилиан, что выбор его окончательно склонился в пользу… женщины. Однако, представив себе, насколько решительно и жестко может пресечь все его попытки этот «латышский стрелок в юбке», предпочел трусливо ретироваться в столовую.

Когда Лилиан вновь появилась, Курбанов мельком взглянул на часы и криво улыбнулся: прошло ровно пятнадцать минут.

— Рядовой необученный Курбанов прием пищи закончил! — гвардейским баском доложил он, становясь навытяжку.

— Слишком дурашливо, — презрительно процедила ржановолосая, проходя мимо него и быстро собирая посуду в узорчатый пластмассовый короб, в котором доставила ему еду. — …Что для настоящего офицера непозволительно.

— Признаю. Какой-то странный у нас получается разговор.

— А почему вы решили, что он у нас… «по-луча-ется»? — аккуратно протерла Лилиан клеенчатое покрытие стола.

— В таком случае странно, что он почему-то не получается. Ведь причин для конфликта не существует.

— Вот в этом как раз ничего странного.

— Я могу задать несколько неслужебных вопросов?

— Категорически нет.

— А сугубо служебных?

— У нас с вами не может возникать «сугубо служебных» вопросов. Мало того, я думаю, что ко мне у вас вообще не должно возникать каких-либо вопросов.

— Вы хотя бы имеете представление о том, кто я?

— Если это угроза, то она смешит меня, — невозмутимо поставила его в известность Лилиан.

— Ну, какая может быть угроза? Очевидно, я неточно выразился. Не с того начал, маз-зурка при свечах.

— Не «с того». Это уж точно. В этом, майор, можете не сомневаться.

— То есть я так понимаю — вы знаете, кто я, откуда прибыл и как оказался в Крыму.

— Меня это попросту не интересует. Даже те сведения относительно вас, которыми я вынуждена обладать, никакого интереса у меня не вызывают.

Курбанов попытался язвительно улыбнуться, но и язвительности у него тоже не получилось. Да, на лице появилась некая ухмылка, но уж слишком жалкая.

— Хорошо, в таком случае ставлю вопрос прямо: это вам поручено поддерживать связь со мной? Или же вы не более чем официантка?

— Я не принадлежу к женщинам, которые могут быть «не более чем официантками». Как, впрочем, и кухарками — тоже. Ко мне подобные мерки попросту неприменимы. Для этого существуют другие. Из другой касты.

— Не смею сомневаться, сеньора. Извините, что принял вас за «человека на связи».

Несколько секунд Лилиан гипнотизировала его голубым безумием своих глаз, затем медленно отвела взгляд куда-то в сторону и вверх, под потолок, и только тогда Курбанов уловил на ее губах нечто похожее на едва заметную ухмылку.

— О наших с вами связях, господин Курбанов, поговорим чуть позже. Когда придет для этого срок.

— Считаете, что он все еще не пришел? — попытался съязвить Виктор, следуя за ржановолосой до самой входной двери.

— Вы ведь сами чувствуете, что не пришел. Иначе не вели бы себя так по-идиотски. Или, наоборот, вели бы себя еще более странно…

она вышла за калитку и, словно бы не замечая, что Курбанов пытается провожать, закрыла её у майора перед носом. Причем проделала это со сладострастием тюремщика.

«Записка, — только сейчас вспомнил Курбанов о повелительном женском почерке, предписывающем, что, когда и как ему следует делать в этом монастыре. — Так и забыл спросить, она ли сочиняет эти “романтические” послания. Тогда все сразу же прояснилось бы. Но если не она, — попытался успокоить себя Курбанов, — значит, на связи появится мужик. Возможно, кто-то из сотрудников госбезопасности или даже из бывших цековских работников. И тогда все прояснится само собой, как прояснялось уже не раз.

Впрочем, при любом раскладе, рассчитывать на флирт, на постельную близость с этим Латышским Стрелком, не приходится, — рассуждал майор. — Так что впредь относись к ней, как и следует относиться к… официантке».

Территория «Лазурного берега» напоминала небольшой ботанический сад в миниатюре: три вида сосны, серебристая ель, склонившаяся над микроскопическим прудом, над которым зависал декоративный арочный мостик; ивы, кусты какого-то хвойника… Побродив по этим «дебрям», Курбанов отправился в свой «персональный» тир, где, не поскупились на запас пневматических и малокалиберных патронов, и около часа провел там, отстреливая движущиеся мишени.

«Неделю в таком режиме я, может, и продержусь, — пришел он к мрачному выводу, возвращаясь в свою комфортабельную тюрьму, — но не более. Того и гляди, от тоски начну отстреливать обитателей “Лазурного берега”. Я им такое сафари устрою, что придется вызывать эскадрилью вертолетов, чтобы нейтрализовать меня».

Другое дело, что и в тире, и во дворе мысли Курбанова, в общем-то, были заняты одним желанием — как можно скорее дождаться очередного явления Лилиан. Причем нетерпение его объяснялось несколькими мотивами. Все-таки хотелось выяснить, кто же будет по-настоящему опекать его; и хоть что-нибудь выведать относительно цели этой странной консервации. К тому же он не прочь был прибегнуть к еще одной попытке флирта. Увы — майор понимал это — не более чем к попытке…

В то, что Латышский Стрелок, как решил называть ее про себя Виктор, вообще не имеет никакого отношения к операции, он не верил. Таких женщин попросту так, по штатному расписанию пансионата, к фартукам официанток не допускают. А вот о том, чтобы попытаться затащить ржановолосую бестию в постель, он уже даже не мечтал: все равно, что мечтать о любовных играх с не вовремя разбуженной медведицей.

Включая телевизор, Виктор втайне надеялся, что разгадка его ухода в полуподполье может скрываться в последних новостях. Однако на экране воспроизводились события, уже принадлежавшие истории. Основываясь на архивных видеоматериалах, какой-то журналист пытался воспроизвести «хронику ползучего развала Союза»:

«…Только что состоялся III Внеочередной съезд народных депутатов России, на котором, по существу, планировалось свержение спикера.

…Шахтеры требуют отставки Президента и союзного правительства. На июнь назначены выборы первого Президента России.

…Некий полковник напористо подсказывал коммунистам и всем “союзнонастроенным” советским гражданам, что пора создавать “Комитет по спасению СССР”. Он же подталкивал армейских генералов к тому, что настало время брать власть в свои руки, действуя совместно с генералами милиции и госбезопасности. Причем начинать следует со введения чрезвычайного положения…»

Увлекшись этой телепередачей, Курбанов неожиданно поймал себя на мысли, что она почти не вызывает в нем никакой тоски по почившему в бозе Союзу. Возможно, потому и не вызывает, что он, майор спецназа, прекрасно знал, как близко находилась вся эта агонизирующая империя от грани, за которой в подобных ситуациях обычно разгоралась неуемная гражданская война.

 

26

Полковник отсутствовал минут двадцать. И все это время генсек-президент с нетерпением ждал его возвращения. Только теперь Русаков осознал, что, пока этот офицер рядом, он может чувствовать себя если не уверенно, то по крайней мере в относительной безопасности. Он вспомнил рассказ одного старого генерала, который на фронте, еще будучи офицером, трижды попадал со своими солдатами в окружение. Так вот, всякий раз он выживал и удачно выходил из кольца только потому, что в самые трудные минуты всегда держался рядом с полковыми разведчиками. Вместе с ними он дважды выползал из окружения через минные поля, болота и вражеские окопы; вместе с ними форсировал речушки, отрываясь от противника при отступлении; вместе дрался врукопашную, когда немцы ворвались в расположение штаба полка.

«Это особая каста, — убеждал себя и Русакова фронтовой генерал. — Рядом с ними стыдно страшиться. В самые трудные минуты я говорил себе: “Если у тебя и есть шанс прорваться, выйти, переплыть, спастись — то только с разведчиками”. Так вот, сейчас он, Верховный главнокомандующий, мысленно готовил себя к тому, что, возможно, придется создавать группу надежных, преданных офицеров и вместе с ними вырываться из резиденции. Благо его «полковой разведчик» объявился как-то сам собой. И напрасно он поначалу так набросился на Бурова со своими подозрениями.

— Нет, как оказалось, они все еще не ушли, товарищ Президент, — не ведал полковник о его терзаниях и раскаяниях. — Совещаются, просчитывают варианты, все еще на что-то надеются…

— Мне с самого начала стало понятно, что уезжать из Дороса ни с чем эта «группа товарищей» не решится, — со спокойствием обреченного проговорил Президент. — Потому и не торопятся.

Русаков, еще несколько минут назад намеревавшийся спуститься вниз, вдруг в нерешительности остановился и метнул взгляд на тонированную стеклянную стенку смотровой площадки. Чтобы убедиться в правдивости слов полковника, много времени не понадобилось.

— Теперь и сам вижу, что путчисты все еще не ушли. Причем неизвестно, каковым будет их уход на самом деле.

— Именно поэтому я и вернулся в резиденцию, — объяснил Буров, тоже, хотя и весьма несмело, подступая к тонированной стенке. — Подстраховывая вас, возьму под охрану комнату, из которой лестница ведет на эту смотровую площадку.

— Вот это правильное решение, — уже совершенно спокойным, хотя и нетвердым голосом похвалил Президент, давая понять, что о предшествующем разговоре забыто. Он почему-то оглянулся на Бурова, и полковник обратил внимание, насколько усталым и бледным выглядит его лицо. А еще эти белесые, подернутые красноватой паутиной глаза, отрешенный и обреченный взгляд которых напоминал взгляд загнанного в убойный цех мясокомбината быка. — Слишком уж наши гости суетятся.

— Если бы вы приказали арестовать их…

— Что-что?!

— Я мог бы сформировать группу офицеров, — не отреагировал полковник на предостерегающий окрик генсек-президента. — Впрочем, двоих, хорошо вооруженных, оказалось бы вполне достаточно.

— Какое еще «арестовать»?! — буквально захлебнулся Русаков порывами благородного гнева. — О чем это вы?!

— Простите, очевидно, я неверно выразился… Имел в виду — задержать.

Президент не ответил. Однако полковнику показалось, что в эти минуты он не прорабатывает сценарий задержания «группы товарищей», а попросту отмалчивается. Полковник уже знал об этой особенности генсек-президента: в нужный, иногда самый неподходящий для подчиненных, момент он вдруг просто умолкал, отстранялся, выключался из разговора, из создавшейся ситуации. Еще какое-то время собеседники пребывали в растерянности, но в конце концов так и оставшись в полном неведении относительно решения Русаков, вынуждены были откланиваться. В то время как Президент оставлял за собой право и этическую возможность истолковать потом свое молчание так, как ему угодно и выгодно.

Вот и полковник Буров, выждав несколько секунд президентского молчания, решил нарушить его.

— Разрешите идти, товарищ Президент?

— Идите, — нервно пожал плечами Русаков, как бы напоминая ретивому полковнику, что не вызывал его, а следовательно, не собирается задерживать.

И лишь когда Буров четко, по-армейски повернулся и почти неслышно начал спускаться по устланной ковром лестнице, генсек-президент вновь вспомнил: само присутствие в резиденции этого офицера, его психологическая поддержка и твердость выбора — как раз и стали теми факторами, не считаться с которыми «группа товарищей», в том числе и кагэбисты, не могли.

Буров подчинялся начальнику Главного разведуправления Генштаба, то есть он был из другой, откровенно конкурирующей с госбезопасностью, «конторы», и уже сам этот факт явно сдерживал Цеханова и Ротмистрова, да, очевидно, и самого главкома Сухопутных войск.

Как бы там ни было, а каждый из «группы товарищей» сразу же отметил про себя, что на переговорах присутствует вооруженный и прекрасно обученный офицер спецназа, который, в случае необходимости, может вступиться за генсек-президента, поднять тревогу, вызвать подкрепление…

О том, что такое в действительности это самое ГРУ, компартийный вождь узнал из повести Виктора Суворова «Аквариум» — то есть из произведения предателя родины, перебежчика, бывшего офицера армейской разведки. «О ГРУ можно говорить только в ГРУ, — уверял его этот писучий перебежчик. — Говорить можно только так, чтобы твой голос не услышали за прозрачными стенами величественного здания на Ходынке. Каждый, кто попал в ГРУ, свято придерживается закона “Аквариума”: “Все, о чем мы говорим внутри, пусть внутри и остается. Пусть ни одно наше слово не выйдет за прозрачные стены”».

Да только «слово» самого Суворова за «прозрачные стены» все-таки вышло. И Русаков прекрасно знал, сколько крови по этому поводу было выпито из руководства разведки; кто именно и как поплатился за предательство профессионального разведчика.

Русаков прочел эту повесть одним из первых в стране. Запрещенную повесть запрещенного, заочно приговоренного к смертной казни предателя и диссидента. А значит, по законам своей страны, сам он, таким образом, тоже превратился в диссидента и почти предателя.

— Прямо из Англии переправили, — похвастался генерал внешней разведки, который доставил Русакову ксерокопию верстки. — Кстати, еще только готовится к публикации.

— Так уж «еще только…»

— Офицер, из нелегалов, — интригующе ухмыльнулся курьер, — добывший эту рукопись, сказал, что сумел снять ее копию еще до того, как автор написал ее.

— Почему же тогда не «сняли самого автора», как приговоренного предателя? Причем действительно еще до того, как он написал эту книженцию?

— Политическая ситуация изменилась. Политически такая акция сейчас нецелесообразна. Слишком много шума.

— Но и приказа «на нейтрализацию» этого мемуариста тоже никто не отменял. Впрочем, понятно, что теперь не время, — тотчас же спохватился Русаков.

Он всегда слыл человеком осторожным, памятуя, как Сталин «прокололся» на деле о партийных перегибах на местах; а Хрущев, поддавшись на провокационное подстрекательство кое-кого из своего окружения «Да врежьте вы, Никита Сергеевич, эту гнилую интеллигенцию… Сколько можно терпеть?!» — на преследованиях литераторов и художников. Русаков многое познал из опыта своих предшественников и теперь старался быть особенно осторожным.

Однако, одернул себя Президент, все это — из отвлеченных воспоминаний. А тут вот страна оказалась на грани путча, на грани свержения конституционной власти.

— Подождите, полковник!

Шаги на ступеньках затихли, затем возобновились, и из-за плавного винтового изгиба вновь появилась голова Бурова.

 

27

Почти час, проведенный у телевизора, с его предельно политизированными каналами и телестудиями, буквально поверг майора в некое сумеречное состояние. События недавнего прошлого вновь демонстрировали всю ту необратимость, с которой общество шло и продолжает идти к перевороту, к развалу Союза, к гражданской войне.

Курбанов никогда не принадлежал ни к правоверным коммунистам, ни к ревнителям их нерушимой империи. Но все же Союз оставался его Родиной, которой он присягал, которой служил. Он соглашался на любые перестроечные реформы, он готов был поддерживать перемены… Но допустить, чтобы такая империя в одночасье рухнула… такого он и представить себе не мог.

Выключив телевизор, Курбанов взял недопитую бутылку вина и, усевшись за журнальный столик, наполнил большой, работы богемских мастеров, бокал. Медленно смакуя напиток, он пытался разобраться в своих чувствах и политических приверженностях, но вскоре обнаружил, что и в мыслях, и в «политических» чувствах его царит такой сумбур, как и в остывающей коробке телевизора.

В душе он терпеть не мог генсек-президента, с подвластными ему «прорабами перестройки», но костьми готов лечь, чтобы Союз был восстановлен. Вот только, как его восстановить теперь, без этого самого, похоже, отрекающегося от всех и вся «конституционного прораба»?

Точно так же Курбанову глубоко наплевать было и на нынешнего главу российских федералов — с его политическим проституированием на трибунах съездов и парламентов, и хроническим непохмельем в дипломатии. Но при этом он прекрасно понимал: если уж Союз разрушен безвозвратно, — а к этому все шло, — то кто-то же должен подумать о спасении Федерации, спасении самой этнической России. А кто способен на это, если с подмостков убрать Елагина с его командой?

Спору нет, в свое время и саму Россию, и российскую советскую империю, следовало спасать решительнее и радикальнее. Но лично ему, Курбанову, как и Елагину, весь этот коммунистический маразм старцев из Политбюро давным-давно осточертел. Жаль только, что, разгоняя кремлевских демагогов, по неосторожности «разогнали» и весь Союз — с его вконец разуверившимися в мощи и мудрости Москвы националами. Но, с другой стороны, если бы националы не активизировались, разогнать Политбюро и построить демократическую Россию не удалось бы; коммунисты со своим КГБ ударились бы в такой террор, что все рассказы об ужасах тридцать седьмого показались бы теперь сказками Венского леса.

— А ты хорошо устроился, парень, — забывшись, Виктор произнес это вслух, чокаясь с пустой бутылкой. — Оставаясь коммунистом, ты, однако, не жаловал коммунистов, вместе с их кагэбэ, как «передовым отрядом партии»; а, продолжая служить строю, который давно возненавидел, в то же время умудрялся…

«Впрочем, ненавидишь ты в основном коммунистов со Старой площади, — тут же вступился за самого себя. — А служишь той Родине, которой присягал, поскольку другой у тебя не было. Так что сейчас у тебя просматривается только один путь: до тех пор, пока ты являешься офицером армейской разведки, ты будешь выполнять приказы командования. Каковыми бы они ни были. Только приказы своего командования — и ничьи больше».

Виктор принялся за вторую бутылку, но, услышав, как слегка скрипнула входная дверь, поставил бокал на журнальный столик, даже не притронувшись к нему губами.

Это была Лилиан. Ржаная копна на ее голове взбита так, что напоминает потускневшую золотую корону. Халатик — когда в прихожей она сняла пальто — показался еще короче, чем тот, в котором Латышский Стрелок появлялась у него утром. К тому же он был расстегнут, и под ним виднелась еще более короткая синяя юбка в обтяжку, с изумительным разрезом на левой ляжке. Ноги, талия, грудь, лебяжья шея — все казалось высеченным из мрамора и отточенным до идеальных форм и пропорций.

— И все-таки вы — изумительная женщина.

— Еще бы… — скептически хмыкнула Лилиан, мельком пройдясь по сервировке его стола. — Правда, не совсем понятно, что значит это ваше загадочное «и все-таки».

— Считайте, что сорвалось. Но дело вовсе не в «подкожности» моей, а уж тем более — не в том, что успел немного выпить, — молвил Курбанов, пятясь в столовую, вместо того, чтобы вежливо пропустить женщину мимо себя. — Вы и в самом деле изумительная женщина.

— А кто способен усомниться в этом? — невозмутимо, без тени иронии или самолюбования, поинтересовалась Лилиан.

— Никто, — поспешно заверил Виктор. — Да в этом и невозможно усомниться.

— Но сегодня утром вы еще, очевидно, не надеялись на свой вкус, коль просветление нашло на вас только к вечеру. Или к ужину? Как будет точнее?

— Что, собственно, одно и то же.

— Вот видите: вы, то ли невнимательны, то ли не приучены мыслить логически, — быстрыми движениями накрывала стол ржановолосая. — Это не одно и то же. Если «к вечеру», то это всего лишь временное определение, а если «к ужину», то ваши восторги объясняются не столько моими прелестями, сколько вашим голодом.

«По крайней мере теперь она соизволяет хоть как-то общаться с тобой, — умерил свою гордыню Курбанов. — А ведь в обед не снисходила даже до такой малости».

— Тогда — «к вечеру». Причем это определение окончательное.

Майор пошел в зал и вскоре вновь появился с недопитым бокалом в руке.

— Если вы решитесь злоупотреблять спиртным, майор Курбанов, вынуждена буду изъять даже те скромные запасы, которые у вас все еще имеются.

— В таком случае мне придется пополнить их в местном гастрономчике, сеньора. Здесь ведь имеется некое подобие?..

— Не придется, — холодно и жестко перебила его Лилиан, — поскольку вам тут же вежливо откажут, монсеньор. Считайте себя внесенным в список «отказников», которым продавать спиртное в нашем ведомственном «Продторге» категорически запрещено. Кроме того, мне придется доложить командованию о слабостях, которым вы столь усердно предаетесь.

— Это тоже входит в ваши обязанности — следить за моей непорочностью?

— Не входит. Но с удовольствием доложу обо всех ваших грехах и прегрешениях по собственной инициативе. Авось мне это зачтется.

Курбанов с сожалением взглянул на бокал, демонстративно опустошил его и вновь взглянул с тем же сожалением.

— Во всяком случае, откровенно, — признал он.

— А вы чего ждали? Что позволю спиваться от безделья?

— Но если никаких иных слабостей, которым я мог бы предаваться, здесь нет? Тогда как?

— Выражайтесь яснее, — озарила его Лилиан своим милозвучным латышским акцентом. — Что имеется в виду?

— Да мало ли что… маз-зурка при свечах! — замялся Курбанов.

— Самую примитивную мысль — и ту сформулировать не в состоянии, майор. Стыдно. Садитесь к столу и… приятного аппетита. Спущусь через пятнадцать минут.

— Но, коль уж вы тут, — присядьте. Немного вина?

Лазурные глаза Лилиан вдруг наполнились таким презрением, что Курбанов вздрогнул от ярости: «Да кто она такая, черт возьми?! Что она здесь корчит из себя?!»

— Вы так и не поняли меня, майор Курбанов. Я ведь сказала, что вина с вас достаточно.

— А почему вы решили, что имеете право определять: достаточно или недостаточно? — осклабился Виктор, садясь к столу и принимаясь за мясной салат.

— Если бы определяла я, — ответила Лилиан, уже из гостиной, откуда лестница уводила на второй этаж, — вы не обнаружили бы здесь ни одного грамма спиртного. — И добавила еще что-то по-латышски. Что-то презрительно-злое и до ярости оскорбительное. Типа «русской свиньи», или что-то в этом роде.

Однако, мгновенно погасив в себе вспышку ярости, Курбанов обратил внимание, что Лилиан — пусть и завуалированно — пытается объяснить ему: старшая здесь не она. Она всего лишь исполнитель. Тогда кто же командует этим парадом?

Выйдя, вслед за Латышским Стрелком из особняка, Виктор так прямо и спросил, кто здесь, черт возьми, старший?

— Это не важно, — обронила Лилиан, слегка оседая на крылечное перило.

— Для вас, может, и не важно. Зато важно для меня.

— В принципе — да, возможно. Однако на практике все выглядит иначе. Пока что персона «старшего» куда важнее для меня.

— Значит он — мужчина?

Лилиан оглянулась, и на лице ее вырисовалась некая гримаса, лишь отдаленно напоминающая обычную женскую улыбку.

— Почти. Такой ответ вас, монсеньор, устроит?

— В данном случае меня интересует только пол вашего шефа, а не его потенциальные возможности, — если вас смущает именно это.

— Придет время, и слово будет произнесено, — ответила Лилиан, вновь загадочно усмехнувшись.

«Что ты опять выпендриваешься?!» — прошипел вслед ей Курбанов. А вслух спокойно, примирительно предложил:

— Почему бы нам не поговорить нормально, умиротворенно, по-человечески, маз-зурка при свечах?

— Что значит это ваше «маз-зурка при свечах»? — резко оглянулась Лилиан уже с верхней ступени.

— Конечно же комплимент. Душераздирающий комплимент.

— Странноватый какой-то.

— Как и все, что связано со мной.

— Но если хоть раз этот ваш, извините, «комплимент» прозвучит оскорбительно, пеняйте на себя.

— А как звучит в ваших устах все то, что до сих пор приходилось выслушивать мне?

— Снисходительно, — не задумываясь, парировала наследница сомнительной славы латышских стрелков. — Всего лишь, всегда и только… — снисходительно.

«Поговорили, называется, — остался недовольным собой Курбанов. — А ведь именно с ней портить отношения не стоило».

 

28

— Кажется, нам уже давно пора, — встревоженно взглянул на часы Елагин. — Спасибо за понимание, за гостеприимство.

— За гостеприимство не стоит, я еще даже не проявлял его… — скользнула по смуглому лицу Кузгумбаева одна из набора загадочных улыбок Отца Казахов.

— Хорошо тут у вас. Чудесный край. Горы. Великолепная резиденция. Но дела-то ждут в Москве.

— Вот именно, дела ждут в Москве, — неожиданно разговорился Президент Казахстана. Хотя до сих пор вел себя крайне сдержанно и настолько официально, что иногда это смахивало на самурайское высокомерие. Именно самурайское, ибо Елагин так и определил для себя Отца Казахов — «Самурай». — Но вы-то находитесь в Алма-Ате. Не так часто мы с вами видимся, чтобы столь поспешно прощаться.

Елагин удивленно взглянул на него, потом на своего первого помощника, на начальника охраны, стоявшего чуть в сторонке, как бы за кулисами этого небольшого, превращенного в одну объемную театральную ложу зала.

— В Москве все предельно официально. И это понятно. А здесь можно посидеть, поговорить о жизни, о том, что происходит в мире. Тем более что нам пообещали принести изумительную водку.

— Тоже предпочитаете водку?

— Когда оказываюсь в Москве, то предпочитаю кумыс. Потому что водки там слишком много, а кумыса мало. Здесь же, в Алма-Ате, кумысом я угощаю гостей, а сам предпочитаю водку.

Мелодии были монотонными и бесконечными. Похожие друг на друга, они сменялись почти незаметно, не производя на Елагина абсолютно никакого впечатления. И лишь когда на сцене появились девушки в красочных одеждах, Елагин, которого уже начало клонить ко сну, несколько оживился.

«Лица все еще полуазиатские, — заметил он про себя, опустошая первую рюмку из принесенной кем-то из людей Кузгумбаева водки, — но тела уже полурусские. Пусть скажут спасибо, что мы, русские, наводнили их степи целинниками, осваивающими не только их земли, но и женщин. Улучшая, так сказать, породу».

В следующем номере девушки оказались менее красочно разодетыми, зато более оголенными. Их откровенные, похожие на «танец живота», движения постепенно начали возбуждать Елагина. Выпив еще рюмку, он почувствовал, что не прочь бы с любой из них уединиться.

— Вчера я беседовал с Русаковым. С Президентом СССР, — уточнил Кузгумбаев, выдержав интригующую паузу.

— Давайте, выйдем, — тут же предложил Елагин. — Здесь душновато.

Крохотный дворик, окруженный со всех сторон живой изгородью, с крошечным озерцем посредине и султаном фонтанных струй, показался им обоим идеальным местом для деловой беседы.

— О чем он говорил? — настороженно поинтересовался русский, как только они остановились у бассейна.

— Казенный набор тем. Переговорный процесс. Подписание будущего договора, процедуру которого он предполагает организовать таким образом, чтобы сначала подписали Россия, причем каждый субъект ее, каждая автономная республика подписывала бы самостоятельно, а также Казахстан и Узбекистан. А уж затем, в последующие дни — все остальные.

— Почему не все вместе?

— Предполагается, что во второй и, особенно, в третьей волне появятся самые строптивые. Так вот, если им вздумается вносить в договор какие-то коррективы, Русаков будет нажимать на них тем, что, мол, вон какие республики уже подписали его. Не будем же теперь все изменять и заново подписывать!

— Понятно, — разочарованно протянул Елагин. И Казах-Ата уловил в его голосе явное разочарование. Он-то хотел услышать нечто более существенное.

— Но важно не то, что он говорил, а то, о чем он… не говорил.

— И о чем же он не говорил? — вмиг оживился русский.

— У меня сложилось впечатление, что он и сам не очень-то доволен проектом нового договора, поэтому кое-какие положения попросту хотел бы «переиграть».

— В сторону?..

— …Позиций прежнего договора, но с еще более прочным и полномочным центром и лишь слегка расширенными экономическими полномочиями союзных республик. Причем полномочия эти касались бы только двусторонних экономических связей — напрямую, но… советуясь с центром.

— И что он думает предпринять?

Кузгумбаев задумчиво прошелся вдоль бассейна, понаблюдал, как резвятся в нем золотистые рыбки и белые лягушки.

— Да, похоже, что предпринимать уже выпадает не ему. Это будут делать другие.

Елагин понимающе кивнул, уточнять, кого именно Отец Казахов видит в тоге вершителя судеб, не имело никакого смысла.

— И эти, «другие», попытаются использовать в качестве инициатора конфликта саму столицу, с ее взрывоопасной нестабильностью?

— Такое решение тоже возможно. После солидной провокации. Хотя на какое-то время Русаков постарается как бы самоустраниться, предоставив поле политических баталий силовикам.

— Без него?!

— С ним, но… притаившимся за кулисами.

Елагин похмельно покачал головой, пытаясь «врубиться» в то, что поведал ему Оралхан. При этом он понимал, что казах конечно же знает больше, чем выкладывает. Елагин помнил последнюю встречу с Русаковым на правительственной даче в Новопетровке. Как помнил и то, что тогда «прораб перестройки» согласился назначить премьер-министром обновленного Союза именно его, Кузгумбаева. Конечно же это согласование они трое пока что хранили в тайне, а потому для многих оставалось непонятным, почему в столь напряженное время президент России вдруг надумал устраивать себе визит в Казахстан, прибывая туда с проектом полномасштабного договора?

Одни воспринимали это как демонстрацию дружбы народов на советский лад, не понимая, что все значительно серьезнее. Другие же, наоборот, усугубляли толкование визита намеками на то, что столь полномасштабный межгосударственный договор заключается в пику союзному. То есть подтверждается тот факт, что на практике суверенные республики вполне могут обойтись и без союзного центра, пользуясь двусторонними договорами. При этом спешили обвинять Елагина в предательстве идеи Союза, в попытке создать новый центр — в российском Белом доме.

— И что же, у Русакова появился… такой план: изменить ситуацию, введя в действия какие-то силы? — Елагин так и не сумел логически оформить свою мысль, но не потому, что опьянел. Просто логика эта приводила к понятию «переворот». А словесно преподнести его Русский Брат пока не решался. Уже хотя бы потому, что пока что сама идея переворота пребывала за пределами его воображения.

— Во что это выльется, — сказать пока трудно. То ли просто в какие-то высказывания да угрозы со стороны группы силовиков и радикально настроенных политиков, то ли… будет разыгран какой-то… — Кузгумбаев пощелкал пальцами, пытаясь вспомнить это слово. — Ну, какой-то спектакль…

— Фарс, — подсказал русский.

— Вот именно. В конце концов президента вынудят прекратить переговорный процесс, вернуться к советским ценностям, к заветам вождя мирового пролетариата…

— Но, по международным правовым канонам, это уже будет смахивать на переворот, — заметил Елагин.

— Скорее на некую имитацию переворота. Интересно, правда, как удастся провести грань между имитацией и самим переворотом? Кому сие позволено определять?

Ошарашенный такой постановкой вопроса, Елагин лишь проворчал в ответ что-то нечленораздельное. Прошло какое-то время, прежде чем он сумел овладеть собой и тихо, неуверенно, как бы вслух размышляя, произнести:

— Вообще-то Русаков слишком осторожен, чтобы перед кем-либо поступиться хоть частью полномочий.

— Но тут — случай особый. Мнимо поступаясь на очень небольшое время какой-то там толикой власти, он сохраняет ту высшую власть, которую дарует ему нынешнее положение главы огромной сверхдержавы. Причем главы, который, отказавшись, со временем, от поста генсека, выходит из-под контроля Политбюро, превращаясь в респектабельного европейского главу государства.

— Да, в этом ты, Оралхан, прав. Уже просматривается фарс, причем с таким себе, сугубо идеологическим, путчем…

— Точно подмечено, — коснулся его предплечья Отец Казахов. — Это будет сугубо идеологический путч. Без танков, без стрельбы и видимого насилия. Просто народу напомнят, что тридцать седьмой год сотворяла та же партия, которая до сих пор находится у власти. И что лагеря политзаключенных всего лишь законсервированы, но не уничтожены. Предусмотрительно не уничтожены.

— …А в нужное время, — завершал свою мысль Елагин, — генсек-президент вернется из Крыма, вмешается, стукнет кулаком по красному сукну, наведет порядок…

— И, таким образом, предстанет спасителем Отечества, радетелем демократии. Причем явится таковым и перед своим народом, и перед всем Западом. Тут уж за чернилами и красками журналисты не постоят.

— Но кто, в таком случае, возглавит этот путч?..

— Этого я пока не знаю, — ответил Отец Казахов.

— И когда же он может начаться?

— Порой возникает впечатление, что маховик его уже раскручивается.

Елагин вопросительно посмотрел на Кузгумбаева и долго не отводил взгляд. Вот только сам Отец Казахов в это время всматривался в лазурную глубину бассейна.

— Уже раскручиватся? Есть реальные признаки?

— Мы с вами, господин Елагин, пребываем в Алма-Ате, а не в Москве. И госбезопасность подчиняется Русакову, а не нам. И не важно, что сам он в это время будет оставаться в Крыму, усиленно занимаясь своим здоровьем, которое в условиях Крыма поправлять всегда приятнее, нежели в московской суете.

— Но он не может не понимать, что ситуация выйдет из-под контроля, — вновь вернулся к размышлениям вслух Елагин.

— Не только понимает, но и сам позволит ей выйти из-под контроля. На какое-то время, естественно.

Произнеся это, Кузгумбаев исподлобья взглянул на Елагина и увидел, как тот, скептически поморщившись, качает головой.

— Русаков на это не пойдет. Существует опасность, что его попросту оттеснят, отстранят от дел, а может, и… устранят.

Поняв, что размышления зашли в тупик и выводят их на повторный круг сотворения старой версии, президенты вернулись в зал, где продолжался концерт и где стол был снова накрыт.

— Я понимаю, — мрачно осмотрел этот гастрономический рай Русский Брат, — восточное гостеприимство… красивые девушки. Зажигательные танцы… Но мне пора.

— Куда пора? Зачем?! — голосом искушенного тамады вопрошал Кузгумбаев. — Стол накрыт. Люди готовились показать искусство самому Президенту России. Зачем обижать людей? — теперь уже Елагину явственно чудился кавказский акцент. — Выпьем за новый союзный договор, за содружество народов.

Прошло еще около часа. Потеряв всякое терпение, Елагин решил игнорировать законы восточного гостеприимства и решительно поднялся. Но Кузгумбаев остался сидеть.

— Что, опять что-то не так? — устало взглянул он на русского.

— Нам пора улетать, Оралхан Изгумбекович, — как можно решительнее проговорил Елагин. — Пусть подадут машины. Мы уезжаем.

— Зачем торопиться, Владимир Андреевич?

— Оралхан Изгумбекович, я уважаю ваши традиции, но…

— Здесь дело не в традициях.

— В чем же? — насторожился русский.

— Вылет отложен.

— То есть как это «отложен»?

— Еще на два часа. Что-то там в аэропорту…

— Что… в аэропорту?! — побагровел Елагин.

— Чисто технические неполадки. Еще раз проверяют самолет.

Русский поиграл желваками и оглянулся на сидевшего за соседним столиком первого помощника.

Тот пожал плечами и скорчил такую рожу, словно уселся на жаровню.

— Я тоже не все понимаю, — сурово произнес Кузгумбаев. — Но с вылетом торопиться не надо. Самое мудрое в вашей ситуации — это ждать.

— В «моем положении»?

— Точнее, в нашем с вами положении, — спокойно уточнил Казах-Ата. И снова Елагина поразило то, с каким холодным безразличием ведет себя Кузгумбаев. Он словно бы вообще потерял интерес к своему высокопоставленному гостю: уедет ли он или останется еще на какое-то время; доволен или не доволен… В этом-то он как раз и заподозрил проявление пресловутого восточного коварства.

— Задержка… как-то связана с тем, о чем мы с вами говорили?

— С имитацией переворота? Нет, конечно, — все с тем же спокойствием, да с колкой ироничностью в голосе заверил Казах-Ата. Он твердо решил, что о требовании из Москвы задержать самолет Елагина умолчит. Не желал встревать в их «московские игры».

Еще вчера Отец Казахов представал перед главами других суверенных республик, а также перед прессой, в образе решительного сторонника «сохранения Союза во что бы то ни стало», при любых обстоятельствах. Но лишь очень узкий круг доверенных лиц знал, что, везде и всюду выступая за сохранение Союза, за подписание нового договора и незыблемости рублевого пространства, он тем не менее дал указание разрабатывать — сохраняя режим суровой секретности — образцы купюр казахской валюты — тенге.

Роль убежденного, яростного приверженца Советского Союза нужна была Кузгумбаеву по нескольким причинам: во-первых, этим он отвлекал от себя подозрения Москвы, а значит, сдерживал московских политиков и силовиков; во-вторых, успокаивал огромную массу русскоязычных, буквально наводнивших его гигантский по размерам, но слишком малолюдный Казахстан, в большинстве регионов которого казахи составляли явное меньшинство.

Если уж в Прибалтике русскоязычное меньшинство без конца провоцирует нестабильность, то можно себе представить, что произойдет, если точно так же оно будет вести себя в Казахстане, где значительные территории заняты переселенцами-целинниками, а каспийско-уральский регион давно обжит воинственным казачеством. К чему торопиться и лишний раз рисковать? Словом, до поры до времени он играл со Старшим Братом в поддавки, выигрывая время, укрепляя свое положение и в Казахстане, и во всей Средней Азии; на международной арене.

Кузгумбаев твердо решил для себя, что, даже дав согласие стать премьер-министром «обновленного» Союза, оставит в Казахстане такого наместника, который твердо будет проводить политику суверенизации республики, при поддержке, ясное дело, теперь уже союзного премьер-министра. Ну а пройдет какое-то время, и он, Кузгумбаев, Отец Казахов, вернется в свои степи, чтобы продолжить создание Великого Казахстана, будущего Среднеазиатского Дракона.

 

29

Президент понимал, что полковник заслуживает того, чтобы как-то отметить его старание, просто показать ему, что он замечен. Но все же, когда Буров вновь возник перед ним, от каких-либо благодарностей по-барски отказался. Вместо этого жестковато повелел:

— Выясните: «ядерный чемоданчик»… — он остался у полковника?..

— Зырянова, — подсказал Буров. — Никак нет, товарищ Президент, не остался.

— То есть? — слегка побледнел Русаков.

— Его отобрал генерал Цеханов. И увез с собой. В Москву.

— Это т-точно? — еще больше побледнело лицо Президента.

— Абсолютно точно. Полковнику было приказано, и он отдал.

— Но ведь полковник обязан был…

Буров едва заметно усмехнулся.

— По инструкции, он обязан был никому, кроме вас, или по вашему приказу, чемоданчик не отдавать и расстаться с ним имел право только вместе с жизнью.

— И только так, — едва слышно, задеревеневшими губами проговорил Русаков.

— Однако ему приказали отдать. И он отдал.

— Но ему не имели права приказывать. Никто. Кроме меня.

— Так точно: никто, кроме вас, — теперь уже откровенно передернула уголки губ полковника подковерная казарменная ухмылка. — Но приказали. Генерал-лейтенант госбезопасности Цеханов постарался.

Буров прекрасно знал, что инструкция в самом деле запрещала Зырянову отдавать этот чемоданчик кому бы то ни было. И что тот обязан был оказать вооруженное сопротивление и вызвать охрану. Но понимал и то, что в принципе «хранители кейса» не должны были ведомственно принадлежать ни к госбезопасности, ни к армейской разведке. По всей видимости, они обязаны представлять собой некую особую пропрезидентсткую структуру. Как, впрочем, и бойцы из охраны резиденции главы государства.

Русаков нервно потер рука об руку, словно они озябли. Полковник прекрасно понимал, что творилось в душе Президента, который только что, с его помощью, выяснил: его лишили главного атрибута главы ядерной сверхдержавы — «ядерного чемоданчика»!

— Но это же чревато… — растерянно пробормотал Русаков. — Они даже не представляют себе, что они сделали и какие это может иметь последствия, в мировом, так сказать, масштабе. Если только на Западе станет известно, что ядерная кнопка находится вне президентского контроля, то вы же понимаете…

— Вряд ли они решатся нажимать на эту кнопку, товарищ Президент. Не та стадия безумия, да и повода особого нет. Однако, передав ядерный чемоданчик вице-президенту Ненашеву, сразу же укрепят его позиции.

— Но вы же представляете себе, каковой будет реакция Соединенных Штатов и других государств, когда они узнают, что «ядерный чемоданчик» оказался в руках путчистов?..

— Сдержанной.

— Что? — болезненно нахмурился генсек-президент, не поняв реакции теперь уже полковника армейской разведки.

— Они могут решить, что главой государства следует считать того, кто в настоящее время реально, именно реально, обладает ядерной кнопкой.

— Но этого нельзя допускать! — с холодным ужасом в глазах пробормотал Президент. — Там попросту не должны узнать… Вам, лично вам, полковник, об исчезновении «ядерного чемоданчика», вообще о его судьбе, пока что ничего не известно. Вы поняли меня?

— Само собой разумеется, — невозмутимо заверил его Буров. — Вот только…

— Что «только»? — грубовато прервал его Президент.

— Шеф госбезопасности сам позаботится, чтобы в нужный момент на Западе узнали: чемоданчик официально передан господину вице-президенту, а ныне главе Госкомитета по чрезвычайному положению. Который де-факто является реальным гарантом этого самого чрезвычайного положения.

— Думаете, они пойдут и на такой шантаж?

— Когда почувствуют себя загнанными в угол — пойдут. Причем на двойной — шантажируя и вас, и ваших зарубежных… — полковник хотел сказать «друзей», но благоразумно сдержался, — коллег. Заполучив «ядерный чемоданчик», гэкачеписты…

— Как-как вы их назвали? — меланхолично поинтересовался Президент.

— «Гэкачепистами».

— «Гэкачепистами»? — неожиданно хохотнул Президент. — Неплохо звучит, для пропагандистского, так сказать, противостояния. А почему именно гэка?..

— Помните, я докладывал, что в «группе товарищей» говорили о необходимости создать Госкомитет по чрезвычайному положению, который бы и объявил это самое «положение» на всей территории Союза? Отсюда — аббревиатура — ГКЧП, а также термин «гэкачеписты».

По движению губ Президента полковник «вычитал», как тот повторяет про себя понравившийся термин, и объяснил:

— Гэкачеписты считают, что, завладев «ядерным чемоданчиком», они тем самым доказали: ныне действующий Президент не в состоянии контролировать ситуацию не только в стране, но и в высших эшелонах власти. И, таким образом, заставят Запад признать в качестве главы государства ту личность, которую они навяжут народу.

— Но вы же военный человек, — нервно прошелся по смотровой площадке генсек-президент, — и прекрасно понимаете, что такими вещами шутить нельзя. Мы ведь живем в цивилизованном мире, где все взаимосвязано и все под контролем мирового сообщества.

Полковник с нескрываемой тоской взглянул на дрейфующий у побережья сторожевик. Способность Президента по любому поводу впадать в отвлеченные политические рассуждения, уже давно стала притчей во языцех. Недавно, «на волне перестроечного примирения», один из разведчиков-нелегалов сумел раздобыть у своего американского коллеги «психологическую ориентировку» на представителей высшего руководства Союза. В ней оказалось столько всего «компроматного», что руководство разведки даже не решилось засвечивать этот документ перед высшими должностными лицами страны, предпочитая сразу же засекретить его в стенах своей конторы.

Так вот, о Русакове, среди прочего, было сказано: «В ответственные моменты, когда нужно прибегать к кардинальным мерам, проявляет слабоволие и, вместо немедленного принятия важных решений, пускается в общие, ни к чему не обязывающие, порой весьма сомнительные рассуждения. Политикам, которые ведут с ним переговоры, приходится, из вежливости, терпеливо выслушивать его словоизлияния».

— Нет, вы посудите сами… На фоне всех тех положительных процессов, которые наметились в центре и на местах, — словно бы подтверждал диагноз аналитиков из американского Федерального бюро расследований Русаков, — устремления этих «гэкачепистов» — это же совершенно безответственный шаг. При действующем Президенте страны, создавать какое-то «гэкачепе», ставить страну на грань гражданской войны, и при этом пытаться изолировать главу государства от внешнего мира. Причем все это — в период, когда процесс уже, по существу, пошел. И это же, товарищи, очевидно.

Уловив вырвавшееся у Президента ораторское «товарищи», Буров попытался про себя грустно улыбнуться, однако не смог — закрыл глаза и покачал головой. Полковник вдруг почувствовал, насколько ему неудобно за этого политика. Войдя в поток ораторского словоблудия, хозяин резиденции еще несколько минут предавался общим рассуждениям о «текущем политическом моменте» и коварстве высшего чиновничества, однако на самом пике цицероновского вдохновения, полковник, не боясь прослыть невежливым, резко прервал его:

— И какие в связи с этим последуют приказания?

— Какие еще… приказания? — удивленно уставился на него Русаков, запнувшись на полуслове. — Какие в таких случаях могут быть приказания?

— Для начала, в подобных случаях отстраняют от власти людей, которые посягнули на конституционные полномочия законно избранного Президента страны, и тем самым пытаются совершить государственный переворот. Кроме того, нужно создать отряд спецназа, который, не поднимая лишнего шума, станет всячески прессовать путчистов, а главное — завладеет «ядерным чемоданчиком» и вернет его законному владельцу, то есть главе государства. Понятно, что в состав этого отряда должны войти абсолютно надежные люди, которые бы взяли под охрану вашу резиденцию и наиболее важные государственные объекты. Сейчас, состоянием на сегодняшний день, у вас, товарищ Президент, такие люди есть? Хотя бы на примете?

Русаков конечно же имел право не отвечать на этот совершенно ясно и по-житейски конкретно заданный вопрос. Но было в голосе полковника что-то слишком уж решительное.

— Ну, понимаете ли, таких людей у меня нет. Да в них и не было необходимости. Как законно избранный глава государства, я всегда опирался на уже существующие силовые структуры и спецслужбы, поэтому создание каких-либо особых президентских спецподразделений — такое, знаете ли, до сих пор не предполагалось. И вообще это не моя сфера обязанностей, не мой вопрос. Президент, знаете ли, должен сосредотачиваться на вопросах общегосударственного масштаба, определяя, так сказать, генеральную линию…

— Простите, товарищ Президент, — вновь с трудом вклинился в поток его рассуждений Буров, — как офицер ГРУ, я полагаю, что под рукой у главы державы всегда должны находиться люди, готовые выполнить любой его приказ. Причем только его, и ничей другой. Прикажите — и такой отряд спецназа будет создан.

Русаков откинулся на спинку кресла и несколько мгновений удивленно смотрел на полковника. Как генсек-президента, его не могла не тронуть жертвенная преданность, с которой полковник пытался прийти ему на помощь. Но именно эта солдатская прямота и отчаянная решительность полковника настораживали и даже пугали его. Он прошел почти все основные партноменклатурные ступени восхождения, он прекрасно знал Систему, а потому отдавал себе отчет в том, с какой силой сталкивается и каким зубрам ему придется противостоять. Осознав, что, при нынешнем раскладе сил, не всемогущая «группа товарищей», а он, с этим безвестным полковником, может оказаться в роли путчистов, Президент на какое-то время впал в мрачные раздумия.

— Но это же противостояние спецслужб. А вы же знаете, что это всегда чревато… — пробубнил он, явно затягивая время.

О том, что любой решительный шаг правителя всегда оказывается чем-то чреватым, полковник внешней военной разведки знал. Как человек, получивший прекрасное образование, он, в общем-то, знал многое. Вот только по долгу службы положено ему было знать только то, что… положено. А потому счел, что дальнейший разговор на эту тему способен лишь раздражать Русакова, и ни к чему конкретному не приведет.

— В таком случае разрешите идти, товарищ Верховный главнокомандующий? — снова сабельно ранил он самолюбие главы государства, напомнив, какая могучая власть все еще находится в его руках и какая вооруженная сила хоть сегодня может оказаться в его распоряжении.

— Да-да, идите, — растерянно пробормотал генсек-президент, поднимаясь при этом из-за стола и подаваясь к двери вслед за полковником. Он в очередной раз пытался войти в столь понравившуюся ему роль державного стратега-оратора, и намерение полковника удалиться, не дослушав его, никак не объяснив этот уход и даже не попытавшись выбрать соответствующий момент, попросту выбивало его из колеи. — «Группу товарищей» я принимал в своем служебном кабинете, однако вы знаете, где расположен и мой личный, так сказать, домашний кабинет?

— Так точно.

— Находитесь в состоянии постоянно готовности, чтобы в любое время я мог воспользоваться… вашим советом, — дипломатично завершил свое словоизлеяние Русаков, уже как бы под охраной Бурова спускаясь к себе на второй этаж.

 

30

На какое-то время Елагину показалось, что он смотрит на возникший под самолетом разлив огней, глазами инопланетянина: там, впереди, под ним — мегаполис землян, таинственный, непознанный и, наверняка преисполненный смертельной опасности. Куда беспечнее было бы пронестись над этим скоплением землян и приземлиться где-нибудь в лесной глуши. Но это уже не внезапный прилет НЛО, а официальный визит, в ходе которого следует приземлиться именно здесь, вступить в контакт с местными правителями, раскрыть тайну своей инопланетной цивилизации, познавая при этом тайны цивилизации землян. На земле уже знают об этом «объявленном визите», видят его «тарелку» и ждут. Напряженно ждут.

«Прилетел бы и в самом деле кто-нибудь инопланетный, но мудрый, чтобы по-божески понял, рассудил и направил этот народ, этот континент, этот мир», — подумалось Елагину, когда, припадая лбом к иллюминатору, он всматривался в быстро надвигающуюся на него планету.

Уже в машине, увозившей его из Внуковского аэродрома на служебную дачу в Ведино, глава республики вновь проследил за временем — шел второй час ночи. Значит, подписание союзного договора состоится — должно состояться — уже завтра.

— Как тут, в Москве? — спросил он сидевшего на заднем сиденье, рядом с первым помощником, референта, прибывшего вместе с группой встречающих.

— Спокойно пока, однако… тревожно.

— «Спокойно, однако тревожно…» — вслух повторил Президент, улавливая в парадоксальности этой оценки какой-то глубинный, не до конца расшифрованный самим референтом смысл. Лично он, Елагин, никакого беспокойства не ощущал. Визит, даже несмотря на затянувшееся восточное гостеприимство Кузгумбаева, прошел великолепно. Договор с Казахстаном получился полномасштабным и по-настоящему, а не для прессы, взаимовыгодным. Уже сегодня, на пресс-конференции, его можно будет подать, как образец делового документа, закладывающего основы взаимоотношения между суверенными республиками в рамках обновленного Союза. И именно он, как модель, окажется очень важным во время запланированного Президентом страны первого этапа подписания нового союзного договора.

Конечно, вопросы остаются. Непонятно, в частности, будет ли руководство России как суверенного государства иметь право решающего голоса при рассмотрении стратегических задач и политических решений? Поддержит ли Русаков кардинальные требования России, или же сколотит послушное большинство руководителей тех республик, в которых всегда привыкли мыслить и поступать так, как повелят «сверху»?

Кажется, все республики, в общем-то, пришли к необходимости введения поста президента, но тогда невыясненными остаются полномочия президента Союза по отношению к президентам союзных республик. Не ясно, например, потребует ли Русаков права «вето» на указы президентов союзных республик. А если потребует, то каковым представляется компромиссное решение и кому суждено выступать в роли арбитра? Возжелает ли кремлевский президент права утверждать своим указом все или отдельные указы своих республиканских вассалов? Ведь коллизия заключается не столько в правовых вопросах, сколько в постсоветском мышлении руководителей, взращенных при однопартийной, диктаторской системе государственного правления.

За окнами машины стремительно пролетали мозаические осколки московских пригородов; озарялись лунным сиянием кроны деревьев, пунктирно обозначались сигнальными огнями машин изгибы шоссе.

«Спокойно, однако тревожно», — вернулся Президент к загадочной формуле референта, ничуть не жалея, что не дал возможности обосновать ее. — В Москве всегда тревожно. Даже когда весь остальной мир замирает в ангельском спокойствии. Ибо Москва все еще живет по понятиям «центра революционной империи», а ничто так не настораживает революционеров, как спокойствие и обыденность жизни в стране, которые всегда воспринимаются, как безразличие к их революционным порывам.

 

31

Елагин пока еще не знал, что впереди и позади небольшой президентской колонны идут машины с сотрудниками госбезопасности, которые отслеживают ее движение, и что сведения о нем поступают к помощнику главного кагэбиста страны.

Когда один из сопровождавших кортеж агентов сообщил: «Объект движется в направлении дачного поселка Заревского», шеф госбезопасности тотчас же связался с начальником Третьего управления полковником Волковым и приказал направить группу «Альфа» на дачу Елагина в этом городке.

— Мы должны быть абсолютно уверены, что объект находится под нашей усиленной охраной, — лукаво подстраховался он, объясняя причины переброски бойцов «Альфы» именно на этот объект. — Кстати, как с посылкой групп в Литву и Латвию?

— Совместно с Управлением защиты конституционного строя сформировано три «прибалтийских» группы, — доложил Волков. — Ждем дальнейших указаний.

— Не надо ждать никаких «дальнейших указаний», — с легкой раздраженностью отреагировал Корягин. — Не то время. Действуйте, полковник, действуйте. А что касается Прибалтики, то особых распоряжений здесь вообще не требуется. Хоть это вам понятно, черт возьми?!

Корягин, конечно, осознавал, что объективно роль руководителя переворота ему придется взять на себя, не уступать же ее этому слизняку Ненашеву, лишь по чистому недоразумению оказавшемуся в должности вице-президента страны. Но его бесила необходимость принимать на себя еще и непосредственное руководство всей операцией «Киммерийский закат», которая неминуемо распадалась на десятки более мелких акций в Прибалтике, Украине, на Кавказе, в Москве, и даже на даче Елагина. Не та он фигура, на которую могут ложиться подобные обязанности, а значит, и все неудачи и прегрешения, возникающие в ходе этих акций, вся их силовая подоплека и вся кровь. Да, и кровь тоже. Без которой, судя по всему, не обойтись.

Поневоле задумаешься: а стоит ли брать все это на себя, если шанса стать главой государства не существует? Такую вольность может себе позволить только человек, решившийся стать диктатором — недоступным, неподсудным, а потому безгрешным.

— В два ноль-ноль группа выступит из базы, — заверил его Волков.

— Кто там планируется во главе?

— Майор Карнухин.

— Карнухин? — попытался припомнить обер-кагэбист. — Но тут же отказался от этой попытки. — Что ж, вы лучше знаете своих людей.

— Проверено.

— Хорошо держишься, полковник.

— Как всегда, стараюсь.

— Дачу Елагина — под жесткий контроль. Все — под жесточайший контроль.

 

32

В столицу «группа товарищей» прибыла поздним вечером. Руководители путча ожидали их в кабинете премьер-министра Пиунова. Об основном результате их визита Цеханов успел доложить председателю Комитета госбезопасности Корягину еще будучи в Крыму, по телефону; и путчисты уже знали, что группа возвращается ни с чем. Однако шефу госбезопасности важно было выяснить, как именно происходила эта встреча, как вел себя Русаков, насколько серьезным представляется его решительное «нет». А главное, он хотел определиться, что следует предпринимать дальше.

Корягину почему-то казалось, что людям, побывавшим в резиденции Президента в эти дни, должны были открыться какие-то особые подходы к «прорабу перестройки».

В свою очередь, пробиваясь к зданию правительства, «доросцы» уже могли видеть на улицах столицы все то, что обычно предшествует введению чрезвычайного положения: несть числа милицейским патрулям; бесконечные проверки документов водителей и содержимого багажников; а посему — выстраивающиеся у каждого поста колонны транспорта, образующие огромные пробки.

«С дач возвращаются», — мечтательно как-то проговорил Дробин, наблюдая из окна машины одну из таких пробок, мимо которой гаишники пропускали их небольшой кортеж безо всяких задержек.

«Счастливые люди: копаются в своих огородиках… — безинтонационно, устало как-то поддержал его Вальяжнин. — И что им до всего того, в чем мы здесь, жуки навозные, копаемся, по поводу чего копошимся?».

…Пиунов сидел во главе стола совещаний, но при этом сдвинул кресло чуть в сторону, чтобы подчеркнуть, что не он здесь председательствует. Все остальные тоже посдвигали кресла, но только для того, чтобы расположиться, где кому удобно.

Вежинову сразу же бросилось в глаза, что Ненашев ютится чуть в сторонке, слева от Пиунова. Увидев «доросцев», он инстинктивно приподнялся, и лицо его — обрюзгшее, с коричневатыми мешками, в которых тонули полусонные глаза, — вытянулось в томительном ожидании. Но мало кто из сидящих в премьерском кабинете по-настоящему задумывался над тем, что решается-то прежде всего судьба этого человека. Что это он становится в эти минуты то ли «некоронованным» президентом страны, то ли сразу же «коронованным» государственным преступником. Хотя… возможен был и некий третий вариант…

— Так что там у вас произошло? — спросил Корягин со спокойствием школьного учителя, для которого не столь важно наказать виновных, сколько разобраться в сути происшедшего.

Прежде чем ответить, Вежинов наполнил стакан минералкой, выпил и еще больше отпустил галстук. Казалось, только здесь, в стенах Дома правительства, он по-настоящему ощутил, как нестерпимо душно было в августовском Крыму.

— Если кратко… — поведал он, — Президент отказался разговаривать с нами. Основательно, по существу разговаривать. Так что эта часть операции «Киммерийский закат Президента», как ее окрестили наши генералы, провалилась.

— То есть? — добродушное лицо председателя госбезопасности осталось все таким же добродушным, только застывшие свинцово-серые глаза как бы слились с мутью таких же серовато-стальных стекол его очков. — Он что, совершенно, наотрез, отказался?

— Нет, он принял нас. Но откровенно дал понять, что серьезный разговор возможен только тогда, когда в его резиденцию прибудете вы, Лукашов и Карелин.

— Этого следовало ожидать, — хрипло произнес министр обороны. — Я ведь предупреждал, что с посланниками вашими Президент разговаривать не станет.

Он сидел, упершись локтями в стол, и прощально смот­рел на высокую тулью лежавшей перед ним маршальской фуражки. Сейчас маршалу казалось, что он — единственный, кто не сомневается: так просто, под нажимом гэкачепистов, Русаков от престола не отречется.

— Что значит: «вашими» посланниками? — укоризненно молвил Пиунов. — Делегацию, насколько мне помнится, формировали вместе.

— Да не о том сейчас речь, — отмахнулся министр обороны. — Лететь придется — вот о чем думать надо. Потому как парламентеры наши не справились.

Только теперь Карелин оторвал свой тяжелый, угрюмый взгляд от фуражки и с укором взглянул на генерала армии Банникова. Маршал уже не сомневался, что, если только этот странный переворот удастся, через пару месяцев, скорее всего, после октябрьских праздников, его тихо «уйдут», сменив именно этим, нагловатым главкомом. А при Русакове он бы еще продержался. Так, спрашивается, какого рожна он оказался в этой компании?

— С чем же вы все-таки вернулись? — вновь заговорил Корягин, обращаясь теперь уже не столько к Вежинову, сколько к Цеханову. — Хоть один, хоть какой-нибудь импульс в поддержку нашего Госкомитета по чрезвычайному положению он послал?

— Ни одного. В том-то и дело, что ни одного, — раздосадованно развел руками Вежинов.

— Съездили одни, называется! — в сердцах обронил Лукашов, сокрушенно покачивая головой.

— И ничего не поделаешь, очевидно, вам действительно придется лететь в Дорос, — широко, устало развел руками премьер, как человек, которому на самом деле хотелось произнести: «Ничего нельзя поручить этим бездельникам, ну, ничего!». — Как уже было сказано, Русаков сам назвал вас, — обратился он, прежде всего, к Председателю Верховного Совета Лукашову. — Но если вы все-таки появитесь там, деваться ему уже будет некуда. Выше вас, должностных лиц в государстве нет.

— Так что, так и будем летать туда-сюда? — прошелся по Пиунову свинцом своих очков председатель госбезопасности. — Не видите, что происходит в республиках? Причем уже не только в союзных, но и в российских автономиях? Пока мы в очередной раз слетаем к этому «говоруну-прорабу», наши переговоры, все наши усилия уже могут и не понадобиться. — Обвел Старый Чекист своих единомышленников расстрельным взглядом Феликса Эдмундовича. Все они конвульсивно молчали. — Впрочем, слетаем, конечно, — неожиданно успокоил их Корягин, только чуть попозже.

В ту же минуту вошел один из дежуривших в приемной адъютантов Корягина и доложил, что непонятно куда исчезнувший было министр иностранных дел Бессонов наконец-то обнаружен. Оказывается, он находится в Белоруссии.

— Где-где?! — не удержался Корягин.

— В Белоруссии, на озерах, грибы вроде бы собирает.

Корягин и Пиунов удивленно переглянулись: «Какая Белоруссия?! Какие, к дьяволам, грибы?! В такое-то время, когда надо работать с иностранными дипломатами, с подлой “забугорной” прессой!»

— Грибочками, значит, решил побаловаться? — осклабился Вальяжнин. — И это — министр иностранных дел? Ну-ну…

— Однако скоро он будет доставлен в Москву, — попытался успокоить их адъютант. — Соответствующая команда белорусским чекистам уже дана.

— И все же вы поторопите их там… — назидательно посоветовал Корягин, — поторопите. Нашли время: «В Белоруссии, на озерах!..» Хорошо хоть не в колымской тундре… на приисках! А то ведь все может случиться.

По его кагэбистским представлениям, вся страна должна была жить по законам чрезвычайного положения еще до того, как это положение будет введено. Этого тихого на вид старичка, с заледенелым, взятым напрокат у «железного Феликса» взглядом, искренне удивляло, что не только отдельные партийно-государственные бонзы, но и вся страна все еще пытается жить не так, как хочется госбезопасности, а как хочется ей самой. Не-по-рядок!

В жизненном кредо этого энкавэдэшного службиста происходила сейчас та мучительная лагерно-философская ломка взглядов, которая неминуемо происходила в душе каждого его предшественника и которая так же неминуемо приводила к одному и тому же вопросу: «Почему народ не желает жить так, как того требует от него КГБ, да еще и удивляется, что сам КГБ не желает относиться к нему, к этому самому народу, по-человечески?!»

Но до прилета Бессонова, вернее, до доставки сюда министра, еще понадобится время. А поражение «доросской группы» уже было очевидным. Поэтому-то и вставал этот проклятый вопрос: «Как быть дальше?».

— Только сразу же хочу предупредить, — неожиданно заговорил Вежинов. — Летали в Дорос и предъявляли Президенту ультиматум мы, люди, не вошедшие в состав Госкомитета по чрезвычайному положению, а следовательно, не оказавшиеся в составе высшего руководства страны. Поэтому не должно случиться так, что наша поездка и наш нажим на Русакова будет истолкован впоследствии, как инициатива «группы товарищей», не уполномоченных гэкачепе. Чтобы никто потом не пытался выставлять нас перед миром в виде группы неких чудаков-заговорщиков.

Корягин мучительно всматривался в лицо «отпетого идеолога» и не мог понять, о чем это он.

— Ну, зачем об этом? — налились свинцом и непомерно полные щеки премьера. — Кто станет прибегать к чему-либо подобному?

— Не надо, товарищ Пиунов, — решительным жестом руки остановил его стенания секретарь ЦК, обладавший достаточным опытом подобных идеологических «подстав». — Полемики мы вести не будем, не то время. Но от имени «доросской группы» предупреждаю, что мы и в самом деле не допустим, чтобы нас выставляли в роли козлов отпущения…

— А что, это важно, — вдруг всполошился Дробин, бывший — теперь уже, ясное дело, бывший — руководитель аппарата Президента.

Пиунов взглянул на него так, словно только теперь заметил. «А это кто такой?! — поморщившись, вопрошал премьер, глядя при этом на шефа госбезопасности. — Он-то каким образом здесь оказался?!»

Дробин отдавал себе отчет в том, что с сегодняшнего дня он уже вообще никто. Тем не менее ему не хотелось, чтобы завтра же дело было представлено так, будто все началось с заговора против Президента… в аппарате самого Президента! Тогда уж точно он предстанет перед страной в роли отступника, которого не пожелает терпеть возле себя ни один высший чиновника. Но это еще полбеды. Дробин понимал, что из неудачного аппаратчика его очень быстро могут перевести в разряд отъявленного государственного преступника. Причем фигура должностная, вполне подходящая, которой можно легко и безболезненно жертвовать.

— Ситуация неоднозначная, — мужественно продолжил Дробин, осознавая, что после провала операции «Киммерийский закат» все эти люди уже вправе воспринимать его, как некий отработанный материал. — Поэтому мы сразу же обязаны определиться, что ответственность может быть только коллективной.

— Перед кем… ответственность? — улыбнулся шеф госбезопасности одной из тех своих «умилительных» улыбочек, после которой инквизиторское возведение на любой из мыслимых костров уже не нуждалось ни в каком правовом оформлении, и при этом обвел собравшуюся здесь партноменклатурную элиту страны многозначительным взглядом. — О чем это вы, товарищ Вежинов?! А вас, товарищ Дробин, я вообще не понимаю.

— Ну, видите ли… — развел руками «цареотступник». — Тут, понимаете ли…

— Не пытайтесь копировать своего шефа, господин руководитель аппарата Президента; у вас это плохо получается, — добродушно улыбнулся Корягин, а мысленно «успокоил» своего сообщника: «Придет время и ты, «пыль лагерная», все поймешь. Но только произойдет это слишком поздно».

— Прошу прощения, очевидно, волнуюсь.

— Мы ведь не в заговоры с вами играемся, товарищ Дробин, — произнес Корягин вслух. — Только нам с вами, что ли, все это нужно? Речь идет о спасении страны. О величайших завоеваниях народа и всей социалистической системы. Но, в общем-то, неплохо держитесь. Не каждому удается. Будет замечено.

Дробин взглянул на шефа госбезопасности с явной опаской и мгновенно сник. Он знал, чем заканчиваются дружеские беседы с кагэбистами и что следует после фраз о защите завоеваний социалистического строя, которая конечно же поручена «передовому отряду партии в лице Комитета госбезопасности».

Его вдруг пронзило ясное, неутолимое чувство страха. Только сейчас, вернувшись из Крыма и попав на это ночное собрание, он со всей ясностью понял: то, чем они сейчас занимаются, по существу, является путчем. С того момента, когда Президент поставил себя вне Госкомитета по чрезвычайному положению и отказался подписать соответствующий указ, все их попытки ввести это самое «положение» окажутся незаконными. А потому, как выражается сам Русаков, «чреватыми…»

Ему захотелось подняться и немедленно уйти, нет, бежать отсюда. Было мгновение, когда ему даже показалось, что он действительно в состоянии подняться и уйти, но, встретившись с преисполненным «магаданского добродушия» взглядом Корягина, понял: решиться на такой шаг он уже не в состоянии. Его место здесь, в этой стае.

 

33

Последующее утро в их отношениях абсолютно ничего не изменило. Лилиан появилась холодная и величественная, как айсберг; накрыла стол и, сопровождаемая вожделенно-виноватым взглядом Виктора, грациозно поднялась к себе, на второй этаж. И никакой надежды, никакой! Ровно через пятнадцать минут она спустилась, собрала посуду в красный короб и унесла ее. Все это время женщина вела себя столь независимо и с такой ледяной неприступностью, что в конце концов Курбанов отказался не то что от намерения, но даже от мечтаний о том, чтобы соблазнить ее. Наоборот, с каждым визитом их отношения становились все сдержаннее и бесперспективнее.

— Кажется, вы недовольны тем, что приходится носить мне еду, — не выдержал Курбанов на исходе этого дня своего монашества.

— Вы так решили? — безинтонационно спросила Лилиан.

— Во всяком случае, не в восторге от того, что приходится навещать меня.

— а кто на моем месте был бы в восторге?

— Так, может, раз и навсегда избавить вас от этих обязанностей? — То ли Виктор произнес это слишком резко, то ли женщину поразила сама постановка вопроса, но она вдруг насторожилась.

— У каждого — своя служба, только-то и всего. Если вы требуете, чтобы я прилетала к вам «на крыльях любви», то у меня это вряд ли получится. Подыщите кого-нибудь поромантичнее.

— Сегодня же отправлюсь на поиски.

— Воля ваша, но хочу предупредить, что «отправляться» здесь особо некуда, да и не за кем. Тем более что бархатные сезоны в «Лазурном береге» в принципе не поощряются.

— А та, которая у вас старшая… она что, не собирается пообщаться со мной?

— Надеетесь, что именно она окажется «романтичнее»?

— Дело не в романтике. И вообще теперь уже сойдет любая.

— В том-то и дело, что уже… любая, — задумчиво кивнула Лилиан. — Потерпите, со старшей тоже познакомитесь. У нее как раз случилась небольшая командировка, но через несколько дней она вернется.

— Сразу же сообщите ей, что майор созрел.

— Очевидно, она сочтет, что вам достаточно общения со мной. — Лилиан собрала посуду, однако на сей раз уходить не торопилась. Демонстративно задержалась, прошлась по столовой, скептически осматривая лишь недавно оклеенные импозантными обоями стены.

«Интересно было бы погостить в ее собственной квартире, — подумал Курбанов, наблюдая за латышкой. — Посмотреть на ее обои. Но, похоже, тебе это не светит». Он уже не представлял себе, как смог бы жить с такой женщиной — слишком красивой и слишком холодной — под одной крышей. Если и смог бы, то это сосуществование стало бы сплошным кошмаром.

— Ведь до сих пор вам достаточно было… общения со мной, правда, майор? — вырвал его из потока мечтаний голос Лилиан.

— С чего вдруг? Никакого удовольствия, — решительно взбунтовался в Курбанове ущемленный мужчина. — Вообще никакого.

— Почему так?

— Потому что с некоторых пор меня от вас почему-то мутит, сеньора. И я даже догадываюсь, почему. Слишком уж вы напыщенны и амбициозны. Терпеть не могу таких женщин.

Лилиан даже не понадобились усилия, чтобы скрыть свое возмущение или хотя бы разочарование. Ни того ни другого слова Курбанова у нее не вызвали.

— Вы меня не удивили, майор. Ничего странного: вполне естественная реакция…

— Реакция на что? — спросил Виктор.

— На женщину, которая вам недоступна. Вы одиноки. В вашем распоряжении целая вилла. У вас прекрасное питание. Вы поддерживаете форму в великолепном спортзале. Трижды на день вас навещает молодая и, в общем-то, довольно привлекательная… Я не преувеличиваю?

Курбанов вынужденно ухмыльнулся и развел руками: мол, без комментариев.

— …Так вот, и довольно привлекательная женщина. Ну и что? Все это имело бы смысл, и даже приобрело бы некий аристократический блеск бытия, если бы случилось то, ради чего в конечном итоге сотворяется все остальное. То есть если бы женщина стала принадлежать вам. Но что поделаешь?..

Только самые мудрые из женщин, подумал Виктор, понимают, что наиболее щедрыми мужчины становятся именно тогда, когда им столь же щедро, не торгуясь и, на первый взгляд, совершенно бескорыстно, отдаются. Только сразу же, не изводя их туманными обещаниями и тупым упрямством. Всякая попытка женщины набивать себе цену, не называя ни самой цены, ни условий торга, не вызывали у Курбанова ничего, кроме презрения и озлобленности.

Тем временем, призывно поигрывая бедрами, Латышский Стрелок пересекла гостиную и направилась к выходу.

— Не могу понять такого образа мыслей, — принялся майор швырять словами ей вслед. — Сотворять из себя недоступную куклу и радоваться этому? Причем радоваться не тому, что завладела мужчиной, не тому, что, побывав с тобой в постели, мужчина окончательно потерял голову… А всего лишь тому, что мужчину, который тоже, в общем-то, скажем так, не урод, — удается долгое время не подпускать к себе ближе, чем на два метра! Такому могут радоваться только пережившие двенадцать абортов старухи.

Лишь завершив эту свою откровенно мстительную тираду, Курбанов отвел взгляд от голубовато-оранжевого оконного витража и взглянул на ярко освещенное люстрой лицо Лилиан. Женщина застыла в нескольких шагах от него. Оглянувшись, она замерла, как после удара хлыста, когда гнев и стыд еще только доходят до сознания униженной и оскорбленной. Лицо Лилиан вытянулось и застыло, как посмертная маска.

— Мо-же-те не провожать меня, — голосом умирающей Дездемоны проговорила она, задыхаясь от обиды и гнева. — К чему тратить время на старуху, пережившую двенадцать абортов?

— А что, может, я не прав? — предъявил майор и свое право на обиду.

— Я сама закрою за собой калитку, — едва сдерживая то ли гнев, то ли слезы, молвила Латышский Стрелок и, гордо вскинув и без того, от рождения, вскинутую голову, направилась к выходу.

Майор все же спустился вслед за ней и, попридержав калитку, провел Лилиан виноватым взглядом мужчины, недовольного не столько упрямством женщины, сколько собственной тупостью.

«Не хватало еще только нажить себе в ее лице врага! Способного оказаться самым безжалостным из всех, кого ты до сих пор умудрялся приобретать. А ведь что, собственно, произошло? Только то, что женщина не желает принадлежать тебе, то есть предпочитает принадлежать другому? Понятно, что тебя это заедает, что это — нож к горлу, но где же твое великодушие?»

 

34

Поняв, что никто из гэкачепистов к конкретному разговору о завтрашних действиях не готов, шеф госбезопасности предупредил Пиунова, что ему следует на минутку отлучиться, и по дороге, кивком головы, поманил за собой Цеханова. Оказавшись в приемной премьера, он попросил генерала рассказать о событиях в президентской резиденции поподробнее, в деталях, которые интересовали его теперь не только как генерала службы безопасности, но и как одного из высших руководителей страны.

Генерал был краток и сух, рассказ его напоминал рапорт дежурного по «Матросской тишине», однако Корягин сразу же уловил, что краткость эта исходит из оперативной продуманности информации. В результате у Старого Чекиста возник только один вопрос:

— Президент что, действительно сумеет устоять под натиском нашего гэкачепе и каким-то образом продержаться?

— Это в каком смысле? — не понял Цеханов.

И тут Корягин поймал себя на том, что ответ на данный вопрос предполагал совершенно иную степень осведомленности о тайнах подготовки переворота и истинном его руководителе, нежели ими обладал начальник Управления охраны КГБ.

— Он твердо будет стоять на своем «нет» или же струсит и сломится?

— Струсит, — ни на мгновение не поколебавшись, заверил Цеханов.

— Вы так считаете? — заинтригованно спросил шеф госбезопасности. — И даже уверены в этом?

— Обязательно струсит, стоит только по-настоящему нажать.

— И что же, в вашем понимании, подразумевается под понятием «нажать»?

— Да элементарно: взять его за жабры и хорошенько взбодрить.

Корягин посмотрел на генерала с искренним любопытством и нервно повертел головой. Шеф госбезопасности, конечно, предполагал, что в «конторе», именуемой КГБ, собраны далеко не ангелы, но ему и в голову не приходило, что кое-кто из его генералов сумел дорасти даже до такого «уровня политического мышления».

— Неплохо держишься, генерал, — проворчал он. — Будет замечено.

— Однако «жать» следует не этим составом, не с Вежиновым и Дробиным на острие.

— Это мы уже выяснили.

— От кресла Русаков отрекаться, конечно, не намерен.

— А кто готов отречься? — философски оправдал Президента шеф госбезопасности. — Тем более, от такого? Я, грешный, за свое тоже держусь и даже не стесняюсь этого. Поэтому не будем сейчас о морали. Лучше изложите ситуационный прогноз, свою версию развития событий.

— Думаю, что, сидя на президентской вилле, Русаков постарается выждать, чем у нас в Москве все это закончится.

— И в этом суть вашего прогноза? — скептически уточнил Корягин.

— Пока что — в этом, — отрубил генерал, удивленно пожимая плечами и давая понять, что не врубается, чего от него, собственно, требуют.

— Иными словами, позиция нашего Президента такова: устоите вы, то есть мы с вами, он — тут как тут, всплывет как глава государства, постоянно находившийся в курсе, но из тактических соображений державшийся в тени. Если же российские федералы во главе с Елагиным нас придавят, он выставит себя в роли жертвы путчистов.

— Вот именно, предстанет в образе жертвы эдакой генерал-кагэбистской хунты.

— Почему вдруг «хунты»? — механически переспросил Корягин.

— Не знаю, после Пиночета повелось. Как только в руководстве страны обнаруживается хотя б один военный, так сразу — «хунта».

— Ну, если уж речь зашла о хунте, то это конечно же относится к Политбюро. — И оба железных дзержинца понимающе рассмеялись — мол, так вот и рождаются кагэбистские анекдоты… — Неплохо держитесь, генерал; не каждому удается, — сразу же похвалил Корягин, направляясь вместе с Цехановым в сторону кабинета. Однако похвалил, очевидно, не за анекдотический образ мыслей. — Будет замечено.

«Было бы… — мечтательно продолжил его мысль Цеханов. — Но опять же в зависимости от ситуации».

Вернувшись, генералы прежде всего обратили внимание, что бразды правления на тайной кремлевской сходке неожиданно взял на себя Лукашов, известный в партийно-кагэбистских кругах по кличке Кремлевский Лука.

— Плохо, конечно, что нам не удалось получить заключения лечащего врача Русакова, — тихим, размеренным голосом проговорил он. — Тем не менее мы должны объявить народу, что Президент болен. В любом случае и при любом исходе это позволит нам маневрировать. Ну, заболел человек, с кем не бывает! Подлечится — и сразу же приступит к исполнению. Но если вдруг здоровье ухудшится… — тогда что же, тогда встанет вопрос об отставке. Пока же объявим, что, исходя из положений Конституции, полномочия его переходят к вице-президенту страны Ненашеву, который согласовывает свои действия с остальными членами утвержденного Верховным Советом Госкомитета по чрезвычайному положению.

— Но ведь все равно пресса, общественность потребуют официального заключения медицинской комиссии, — раздосадованно напомнил Ненашев, укоризненно взглянув при этом на Корягина. — И потом уж одним лечащим врачом Русакова не обойтись. К тому же потребуют убедить народ, что Президент находится не под арестом, а на свободе.

— И потребуют, — мягко, корректно поддержал его Лукашов. — Мало ли чего они могут потребовать! Придет время — предоставим: и медзаключение, и самого никем и никуда не заключенного Президента.

Именно то, что до сих пор Лукашов держался в тени, не проявляя никакой активности, заставляло остальных участников этой «тайной вечери» чувствовать себя путчистами. Но вот Кремлевский Лука заговорил — уверенно, убедительно. А ведь это — Председатель Верховного Совета страны. Если Ненашев — всего лишь «вице», второе лицо в президентской иерархии, в исполнительной ветви власти, то Лукашов — глава ветви законодательной, и говорит он сейчас «гласом народа».

«Хорошо держится, подлец, — искренне восхитился его поведением шеф КГБ. — Будет замечено. Непонятно только, почему до сих пор жеманился. Выжидал? Набивал себе цену? Если опять спасует, под протокол — и в расход!»

 

35

Надев широкополый плащ и такую же широкополую серую шляпу, Виктор вальяжно прошелся по утреннему «Лазурному берегу», который кроме «Интернационаля» именовался в свое время еще и «санаторием им. Молотова» — о чем свидетельствовала старинная надпись, сохранившаяся на фронтоне одного из корпусов.

Стараясь не привлекать к себе особого внимания, однако же и не напуская на себя таинственности, Курбанов осмотрел все, что только можно было осмотреть в лечебном корпусе, продефилировал влажным тротуаром мимо высотной гостинки; постоял у рекламы, извещающей о том, что сегодня состоится «вечер отдыха и интернациональной дружбы». И позавидовал тем, кто сможет повеселиться на нем, не впадая в страх быть «расконсервированным». Вот только много ли найдется здесь таких, не боящихся?

— Доброе утро, сэр, — вежливо поздоровалась одна из двух женщин, проходивших мимо него в столовую пансионата. Одеты они были вполне по-европейски, и лишь большие платки, концы которых переброшены через плечо, да смуглые худощавые лица, свидетельствовали о том, что выростали эти дамы то ли в Индии, то ли в Индонезии.

— Утро доброе, леди, — так же, по-английски, ответил Курбанов, вежливо приподнимая шляпу. — Насколько мне помнится, завтрак здесь в девять?

— С девяти до десяти, — объяснила все та же приветливая дама, поскольку в это время подруга ее молчаливо осматривала майора с ног до головы, считая, что не стоит вмешиваться в их разговор. — А вы, очевидно?..

— Вы абсолютно правы, мэм, — не дал ей договорить Курбанов, явно перенимая урок общения, преподнесенный ему Лилиан.

— То есть вы прибыли?..

— Можете в этом не сомневаться, мэм, — жестко убедил ее Курбанов. — Причем настоятельно советую… не сомневаться.

— Извините, но мне показалось…

— Не увлекайтесь прогулкой, мэм. Утренний воздух сегодня на удивление прохладный и сырой, — так и не позволил он любопытствующей жертве колониального прошлого Великобритании сформулировать хотя бы один из интересующих ее вопросов.

При этом Виктор хотел добавить еще что-то, но, отведя взгляд, неожиданно увидел в открытых дверях вестибюля Лилиан. Одета она была в клетчатое серовато-зеленое пальто, шея укутана толстым зеленым шарфом; на голове — клоунско-клетчатое и, тоже серо-зеленое, кепи. Во всем виде ее просматривалось нечто такое нэпмански-босяцкое, что Курбанов не смог удержаться от ироничной улыбки.

— Что вы здесь делаете, сэр? — сурово, хотя и вполголоса, пристыдила его потомственный «латышский стрелок».

— Знакомлюсь с местной элитой.

— А вы уверены, что вам следует знакомиться с этой, извините, элитой?

— Если только разрешите заниматься сим увлекательным делом.

— Запрещаю, в общем-то, не я, но именно поэтому я вам запрещаю. Немедленно отправляйтесь в свой «бункер» и без особой надобности за пределы его старайтесь не выходить.

— Какая жандармская строгость!

В вестибюле появилась еще одна официантка, и, заметив ее, Лилиан умолкла. Зато, как только девушка вернулась в зал, окончательно добила его:

— Когда вы где-либо понадобитесь, мистер Курбанов, вас позовут. Можете наконец понять это?

— Если понадоблюсь — меня позовут. Что ж тут непонятного? Универсальная формула взаимоотношений босса и клерка. Но в том-то и дело, что клерком я себя до сих пор не считал.

— Кем же вы тогда считаете себя? — воинственно рассмеялась Лилиан. — Уж не боссом ли? Вы меня разочаровали, майор. Человек, не осознающий своего места в обществе, — всегда жалок и обречен.

— Лучше вернемся к моей прогулке, — раздраженно поиграл желваками Курбанов. — В свое время вы сказали, что я могу навещать это заведение, если мне надоест ждать вашего прихода. Что здесь у меня есть персональная кабина.

— Она действительно есть, — проворковала Лилиан. — Но мозолить глаза обитателям «Лазурного берега» нет никакой необходимости. Разве вам не доставляют завтраки-обеды-ужины в вашу обитель?

— Но пора осмотреться. Понять, куда я попал, что за публика здесь собралась.

— Я ведь уже объяснила: когда вы где-либо понадобитесь, майор Курбанов, вас позовут, — холодно процедила Лилиан, и, окатив его ледяной синевой огромных глазищ, удалилась.

«Когда вы понадобитесь, майор Курбанов, вас позовут!» — а ведь это еще и идеальная формула общения аристократа со всем остальным миром. Кстати, она сказала: «Запрещаю, в общем-то, не я». Кто же тогда конкретно здесь запрещает?

Плюнув на все запреты, Курбанов вошел в зал, представился администратору как Хасан Мешхеди, гражданин Ирака, под чьим именем он и прибыл сюда, и попросил указать отведенную ему кабину.

Сразу же произошла заминка. Взглянув на застывшую неподалеку Лилиан, администратор так ничего и не поняла, а потому отправилась с кем-то, возможно, с заведующей столовой, консультироваться. Курбанов хотел устремиться вслед за ней, втайне рассчитывая обнаружить здесь брюнетку из электрички, однако дородная женщина томным движением руки остановила его, и таким же движением поманила за собой Латышского Стрелка. Виктор помнил, что Лилиан что-то там говорила о командировке брюнетки, но не поверил ей.

* * *

Прошло несколько томительных минут, и все нити его судьбы опять оказались в руках Лилиан.

Теперь она появилась, улыбаясь; сама вежливость. Быстро и довольно охотно указала Курбанову его, отгороженную с трех сторон дощатыми перегородками и прикрытую массивной вишневой занавесью, кабину…

— Начинаете делать глупости, мистер Мешхеди, — молвила вдруг по-английски. Кажется, у нее это получалось с меньшим акцентом, нежели при общении на русском. — Здесь это не поощряется.

— Кто ваша старшая, Лилиан?

— Только что вы имели честь лицезреть ее. Кстати, официантку, которая будет обслуживать вас, зовут Ниной; а администратора зала…

— Мне наплевать на то, как зовут вашего администратора зала. Я имею в виду не обслуживающий персонал столовой. Кто инструктирует вас по службе? Чьей рукой были написаны записки, которые мне приходится обнаруживать в самых невероятных местах своего пристанища?

— Вот оно что! — едва заметно усмехнулась Лилиан. — Вас упорно интересует, кто именно стоит за мной. Это что, праздное любопытство? Или же вам, во что бы то ни стало, хочется выяснить, чего стою лично я? В чем причина вашего бунта, Курбанов? — резко сменила тон латышка.

— Никакой это не бунт, просто всему свое время.

— Не понимаю: к вам на виллу является красивая женщина. Еду вам подают чуть ли не в постель… Другой, на вашем месте, использовал бы всякую возможность, чтобы отказаться от визитов в столовую. Даже в такую элитную, как столовая «Лазурного берега». Вы же являетесь сюда, поднимаете всех на ноги, самым позорным образом засвечиваетесь.

— Вы так и не ответили на мой вопрос, — прервал ее монолог Виктор. — Кто автор записок?

— Можете считать, что я.

— Неправда.

— Почему неправда? Вы что, видели мой почерк? Проводили графологическую экспертизу?

— Чутье подсказывает.

— Ах, ну да, конечно, чутье разведчика! Как же я недо­оценивала вас, сэр, — уже откровенно издевалась Лилиан.

— И все же записки составляла другая женщина. Мне хочется видеть ее.

— Хотите выразить восхищение ее почерком? Восхититься им, как восхищаются почерками японских каллиграфов?

Курбанов замялся, не зная, что ответить. Конечно же важно было выяснить, не маячит ли за Латышским Стрелком та брюнетка с «раскосой, — как поется в одной песенке, — улыбкой». Однако кое-что удерживало его от прямого вопроса. Прежде всего — нежелание показывать, что он раскрыл слежку. И потом, Виктор был уверен, что правды Лилиан все равно не скажет. Зато запросто может приревновать.

— То есть ответить вы не готовы. Но вы хоть понимаете, что, явившись сюда, даете понять, что наши отношения не сложились?

— Не сложились наши с вами отношения?! — наигранно изумился Курбанов. — Да кто в это поверит?! Вы, с вашей нежностью и незакомплексованностью!..

— …А это обстоятельство способно навредить не только мне, но и вам, — сочла Лилиан его монолог совершенно дурацким. — Причем неизвестно, кому больше.

— Честно говоря, я не думал, что это способно навредить кому-либо.

— Что же касается той, которая — как вам грезится — стоит за мной… Не мучайтесь, майор. Увидев эту даму, вы ужасно разочаруетесь. Более чем почтенная дама из известного вам управления, которой лично на вас в принципе глубоко наплевать и которую вы интересуете лишь как сотрудник, агент для особых поручений или что-то в этом роде.

— Вот такой вот умилительный портрет с натуры? — с недоверием взглянул он на Лилиан, однако латышку это не смутило.

— Я представлю ее, как только она позволит, и тогда вы убедитесь, что я более чем права. Это я вам говорю уже как женщина. Так что придется с этим смириться. Как и с тем, что работать с вами пока что приказано мне, — голос ее стал жестким и повелительным. — Или, может быть, вы решительно против? В таком случае я откажусь от столь неудачного поручения, и к вам приставят вон ту толстушку, — указала на бедрастую крашеную блондинку, кстати, вовсе не толстушку, а нормальную русскую бабу «при грудях и при ноге», лет эдак под сорок. — Не думаю, что жизнь ваша затворническая станет от этого светлее и разнообразнее.

«А ведь опасается, как бы я и в самом деле не дал ей отвод, — убедился Курбанов. — Судя по всему, она находится не в самых лучших отношениях с начальством. Определенное недоверие к ней возникает уже хотя бы в силу ее прибалтийского происхождения, тем более что историческая родина Лилиан уже давно стала “забугорьем”. Так что мой конфликт с этой женщиной, мое нежелание работать с ней, могут быть кем-то истолкованы, как недоверие, и использованы против нее. Латышский Стрелок предвидит такое развитие событий, и теперь пытается упредить его».

— Мне понятна ваша нервозность, Курбанов: хочется знать, почему вы оказались на «вилле». Почему на «вилле» оказались именно вы. И что за этим скрывается.

— Когда вас знакомили со мной как подопечным, то должны были предупредить, что я редко поддаюсь нервозности.

Только теперь Лилиан несмело присела по ту сторону стола и придирчиво проследила, как бедрастая блондинка сервирует его.

— Там действительно было сказано, что вы отличались особым хладнокровием. Уверена, что в прошлом так оно и было.

— В прошлом? А что изменилось? Слишком постарел, что ли?

— Да, майор, не обольщайтесь, и постарели — тоже. Но дело не только в этом. Тут вступает в силу чисто человеческий фактор.

— Раньше он проявляться не мог?

— Ситуация была иной. Впредь вам придется действовать не столько за рубежом, сколько в собственной стране. Где вы тоже все явственнее будете чувствовать себя чужаком. Это я так, в порядке предположения.

Виктор заметил, что теперь и она тоже волнуется (срабатывает человеческий фактор?), а потому акцент ее становится заметнее. И тут же поймал себя на том, что акцент этот ему все больше нравится. Как, впрочем, и сама женщина. Если бы в первый же день их знакомства она попыталась поговорить с ним таким вот, человеческим, языком, возможно, их отношения сложились бы иначе.

— Какое уж тут предположение? Именно так, как чужаку, мне, судя по развитию политической ситуации, и суждено действовать.

Лилиан вновь промолчала, дожидаясь, пока блондинка поставит на стол его завтрак, и только потом поднялась.

— А мне почему-то кажется, что, как бы она, эта «политическая ситуация», ни развивалась, лично вам жаловаться на судьбу не придется, — молвила она вполголоса.

— Вы так считаете? — тоже перешел на полутона Курбанов.

— Уверена, майор. Если, конечно, наберетесь терпения, и уже сейчас, на начальном этапе, не наделаете глупостей.

Курбанов прекрасно понял, что она имеет в виду, как понял и то, что ему сделали первое серьезное предупреждение.

— Постараюсь, мисс…

— Валмиерис, — механически подсказала женщина.

— Мисс Валмиерис.

— Да уж, постарайтесь, сэр, — перешла Лилиан на английский. — Это в наших с вами общих интересах.

— «Наших с вами»?

— Уточнять каждое молвленное собеседником слово — не лучший способ ведения диалога.

— Зато испытанный метод получения дополнительной информации. Я ведь не ослышался, вы сказали: «В наших с вами интересах»?

— Не ослышались, — …и, перехватив взгляд майора, Лилиан выразительно повела глазами по стенкам кабинки, предупреждая: «здесь все прослушивается».

В ответ Курбанов столь же выразительно кивнул. Преду­преждение о подслушивании еще более укрепляло их союз.

— Могу сказать только одно: вам, лично вам, достался не самый худший жребий. У вас будет особое задание, совершенно не похожее на все предыдущие. Возможно, вам даже следует позавидовать. И, не сомневайтесь, завидовать будут, да еще как! — белозубо улыбнулась Лилиан, кажется, впервые с тех пор, как они познакомились. — Но мой вам самый ценный совет: впредь здесь не появляйтесь. Ваше сегодняшнее появление — одна из непростительных глупостей.

— Но ведь вы же сами предложили мне выбор.

— Выбор предлагают чаще всего тогда, когда у вас уже не остается никакого выбора, майор. Неужели вы так до сих пор и не усвоили эту примитивнейшую из истин?

 

36

Когда они вышли из столовой, Лилиан, как бы между прочим, сообщила, что на рассвете весь состав охраны пансионата сменили на бойцов спецназа, каких-то чернобереточников, причем саму охрану увеличили до пятидесяти человек.

— Как мне удалось выяснить, — поведала она, — это — бойцы из нового, только что специально для Крыма созданного подразделения «Киммериец», которое временно базируется в северной, предгорной части пансионата, в уплотненном общежитии охраны и техперсонала. К слову, у чернобереточников свой выход за пределы территории, от которой они ограждены забором.

— Но подчиняется-то «Киммериец» уже украинским властям?

— Судя по всему, нашему родному разведуправлению. Украинцы здесь ни при чем. К сведению, пансионат находится во всесоюзном ведении; мало того, с некоторых пор вся его недвижимость, а также территория, пребывают под юрисдикцией Российской Федерации.

— Очевидно, с очень недавних пор… — предположил майор.

— Есть люди, которые способны правильно прогнозировать развитие политических событий на длительное время.

— И кто же командует этим отрядом?

— Вы, майор Курбанов.

Виктор повертел шеей так, словно разминался перед схваткой, и недоверчиво пробормотал:

— Кто бы мог предположить…

— В общем-то, реально, с момента формирования, командует подразделением капитан Романцов, который является заместителем командира; однако приказ о вашем назначении уже есть. В казарме вам отведена комнатка, в которой пока что обитает ваш заместитель. Она же служит и штабом.

Виктор остановился настолько резко, словно натолкнулся на какое-то непреодолимое препятствие. Но взгляд, которым он пытался пронзить Латышского Стрелка, не сработал, отбив его голубизной своих глаз, словно щитом, она пошла дальше.

— Почему я узнаю об этом от вас, Лилиан?

— Потому что, кроме пяти десятков «киммерийцев», которые томятся сейчас в казарме, есть еще три бойца — два снайпера и вы, которым до боевой тревоги позволено курортничать на общей территории «Лазурного берега». Впрочем, уверена, что официальный звонок от полковника Бурова тоже последует. После обеда уже можете принять командование «Киммерийцем» и лично руководить тренировкой его бойцов. Так что, — сдержанно и тем не менее озорно улыбнулась Лилиан, — будем считать, что на сей раз я вас удовлетворила? Точнее, ваше армейское любопытство?

— Пока что — только армейское любопытство. Теперь по крайней мере появляется хоть какая-то ясность.

Женщина показала Виктору тропинку, по которой быстрее всего можно было достичь калитки, ведущей к казарме «киммерийцев», и сказала, что на столе лежит бумажка с номерами телефонов, которые позволят ему связаться с капитаном Романцовым и дежурным по подразделению.

— Так, может, мне сразу же перебазироваться в казарму?

— Ни в коем случае! — резко возразила Лилиан. — Подразделение — это временное. У вас же — своя, особая, программа подготовки, свое предназначение. Вы должны находиться там, где вам было приказано. До казармы — пять минут ходьбы, при любой спешке не опоздаете. К тому же в случае тревоги в вашем распоряжении будет легковая машина.

— Но я привык лично проводить тренировки.

— Длительное время Романцов был инструктором школы сержантов воздушных десантников. В его подчинении — еще три бывших инструктора: по штурмовой тактике, снайперскому мастерству и рукопашному бою. Мало того, большая часть отряда была пропущена через Афганистан.

— Ничего не скажешь, подбор солидный, — качнул головой Курбанов.

— А какой смысл пользоваться услугами новобранцев, — демонстративно пожала плечами Лилиан, — когда вокруг столько обученного, обстрелянного люда? Больше было разве что после Второй мировой.

Лилиан не ошиблась: как только он вошел в свой номер, тут же зазвонил телефон.

— О появлении в пансионате группы «Киммериец» ты, очевидно, уже знаешь, — услышал он голос Бурова, как всегда, упускавшего приветствия.

— Только что узнал от Лилиан.

— Точно, есть у нас такая — старший лейтенант Лилин Валмиерис, к слову, прекрасный снайпер, от Бога, если только позволительно так выражаться о снайперах. Как она там, не слишком раскомандовалась?

— Ну, мы не так часто общаемся.

— Не темни, Курбанов, не темни… Но помни, что имеешь дело с прибалтийкой и что характер у нее нордический.

— Я это уже заметил, — сухо молвил Виктор. Ему неприятен был этот разговор. Он вообще терпеть не мог, когда речь заходила об одной из знакомых ему женщин. С кем бы то ни было. — Вернемся к отряду. Каково предназначение «Киммерийца»?

— После того как в Москве все уладится, основная, отборная, часть его, человек тридцать, останется — в виде охраны, водителей и прочих сотрудников пансионата — в твоем распоряжении. Но к этому разговору мы еще вернемся. Пока же ты со своими «киммерийцами-чернобереточниками» понадобишься нам здесь… Причем очень скоро, возможно, уже завтра или послезавтра.

— Речь идет о Доросе? — заинтригованно уточнил Курбанов.

— О нем. Это недалеко от пансионата. В твоем распоряжении постоянно будут находиться автобус, две крытые армейские машины и «Волга». Как только по телефону или по рации, которую тебе до вечера установят в номере, послышится дважды повторенный условный сигнал — «Внимание: “киммерийский закат”», мгновенно сюда.

— Будет выполнено, товарищ полковник.

— С отрядом, я так полагаю, ты еще не знакомился?

— Никак нет, сейчас направляюсь в казарму.

— На базу, майор, на базу, — проворчал Буров. — Какая казарма? Пансионат как-никак… Присмотрись к отряду и доложи о впечатлении.

На базе Курбанов обнаружил только дневального. Как оказалось, весь отряд занимался неподалеку, в созданном в небольшом ущелье и обнесенном трехметровым забором тренировочном центре пансионата, в котором в свое время проходили подготовку обитатели «Интернационаля». На поверхности центр особо не блистал, так, обычная спортплощадка; зато в бетонном подземелье здесь имелись тир, имитационный минерный отсек и «кукольный» тренажерный зал, с «неваляшками» и манекенами, подвешенными на резиновых растяжках.

— Ну, кто так мечет ножи? Кто так мечет?.. — уже даже не возмущался, а безрадостно изумлялся капитан Романцов, наблюдая, как трое девушек-чернобереточниц пытаются поражать нарисованные мелом на дощатой стенке человеческие фигуры. Все они стояли спиной к калитке, и не сразу обратили внимание на рослого мужчину в легком тренировочном костюме.

— Мы с ружья пулей стреляем, однако, — пыталась усовестить его одна их снайперов, по внешности смахивающая на якутку. — Ножами не стреляем.

— Вы у меня еще и камнями из пращи стрелять будете, — пригрозил капитан. — Снайпер — он и есть тот самый «один в поле воин», а посему — всеми видами оружия, вплоть до собственных ногтей и зубов.

Когда Курбанов представился, капитан хотел объявить общее построение, однако тот скомандовал: «Отставить! Продолжать занятия». Сам Романцов особого впечатления не производил — явно за сорок, среднего роста, худощавый, с запавшими щеками… И только кисти рук поражали своей объемностью, да толщиной вен, из которых были «сплетены», как из синих канатиков. А еще улавливалась в жилистой фигуре какая-то скрытая, природная сила, которая внешне вроде бы никак не проявлялась.

Показательно вонзив в грудь силуэта девять ножей из десяти, майор попутно выяснил, что якутка Илия, потомственная охотница, только что вернулась из «азиатской командировки», а ее подруги, «афганки» Анна Аз и Анна Буки, как называл их для себя капитан, успели пройти через курсы медсестер и минеров. Теперь они оттачивали свой универсализм в отделении амазонок-телохранительниц, которое Романцов рассчитывал пополнить и которое как раз и должна была возглавить Лилиан Валмиерис.

В тот же день Виктор успел потренироваться с группами, которые, раздельно, под командованием инструкторов, занимались рукопашным боем, установкой мин и оказанием первой медицинской помощи в бою. В целом, составом группы майор остался доволен. Когда он доложил об этом Бурову, полковник фыркнул:

— Еще бы ты оставался недовольным! Таких рейнджеров тебе подобрали… Кстати, только что Лилиан подсказала мне механизм легализации этих парней, их адаптации в крымские реалии. Предложила создать частную охранно-детективную фирму «Киммериец», которая взяла бы под свою опеку «Лазурный берег» и ряд других объектов. А, как тебе такая идея?

— Лилиан, как всегда, не по чину и возрасту мудра.

— Что и засвидетельствовано ее предложением назначить президентом фирмы известного тебе майора Курбанова.

 

37

Министра иностранных дел Бессонова доставили в гнездо заговорщиков, словно арестованного, — в сопровождении, и прямо с аэродрома. Изжеванные, уже слегка потертые джинсы, пахнущая сосной спортивная куртка и адидасовские кроссовки, еще облепленные комками глины и хвои…

Его «изловили» в лесу, неподалеку от белорусского правительственного Дома отдыха, где он пытался собирать то ли грибы, то ли какие-то ягоды, пребывая — если только не притворялся — в святом неведении относительно того, что именно замышляется в Москве. Вдаваться в какие-либо объяснения прямо посреди леса парни из ведомства Корягина не стали. Наоборот, им приятно было сознавать, что грозный, известный всему миру министр следует за ними, как приказано, «на дрожащих и полусогнутых». «А что, — сладострастно размышляли они, — теперь так многие ходить будут. Наконец-то снова научим дерьмократов, как надо Родину любить!»

— Что произошло, товарищи? — именно так, на «дрожащих и полусогнутых», и вошел Бессонов в огромный кабинет премьер-министра. Единственный из министров, которого, по давней традиции и партийному статусу, вызывать к себе на ковер премьер обычно не решался. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Довольствовался осознанием того, что, если «иностранщик» хоть в чем-то отойдет от линии партии и морального облика, — партийные боссы тут же отыгрываются на нем по всем канонам власти.

— После всего, он еще и спрашивает?! — изумился генерал Банников.

— Счастливый человек, — так же искренне позавидовал ему Вальяжнин, — столько времени пребывать в святом неведении!

— Нет, в самом деле. К сожалению, товарищи из органов так и не посвятили меня в смысл происходящего. — Почему меня… вдруг вот так вот?..

Лукашов по-житейски развел руками и со скорбной миной на лице сообщил, что произошло нечто совершенно непредвиденное — неожиданно заболел Президент. Казалось бы, в Крыму, под августовским солнцем — и на тебе!

— Что, серьезно… заболел? — огорченно поинтересовался Бессонов, почувствовав на зубах вареничный привкус ягод, которые совсем недавно безмятежно собирал вместе с женой и дочуркой.

— Очень серьезно, — уверил его Кремлевский Лука, и вновь скорбная мина сочувствия на добродушном, по-крестьянски морщинистом лице Председателя Верховного Совета говорит министру значительно больше, нежели могут сказать слова. Просто-таки вопия, эта «мина» призывала к сочувствию и философскому осознанию того, что в конечном итоге жизнь есть жизнь и никто не вечен.

— Что поделаешь, — и впрямь ударяется в философию министр, — все мы вот так: кто в стенах Кремля, кто по грибным полям Белоруссии, ходим под Богом… то есть хотел сказать — под марксистско-ленинской необратимостью.

Корягин и Лукашов обмениваются многозначительными взглядами. «Слушай, объясни-ка ты ему, — мысленно просит Председатель Верховного Совета. — Не объяснять же ему всем миром!»

Оба они поднимаются и кивками голов приглашают Бессонова пройтись с ними. Но в конечном итоге Лукашов все же остался, а вышел только Корягин: тет-а-тет проще.

Они уединяются в соседнем кабинете, где шеф Госбезопасности уже мог говорить с подопечным своего ведомства, не очень-то церемонясь с излишними объяснениями. И суть беседы была проста. Русаков болен, инфаркт. Состояние здоровья критическое. А вместе с тем распоясавшиеся элементы, русские националы, украинские «самостийныки», мусульманские радикалы Кавказа и Поволжья….

Министр иностранных дел вроде бы все понимал и со всем соглашался. Единственное, чего он никак не в состоянии был уразуметь, так это — чего от него, собственно, хотят.

А хотели от него всего лишь подписи. Что он согласен стать членом Госкомитета по чрезвычайному положению, а, следовательно, войти в высший эшелон руководства страны. Прочтя постановление и список членов комитета, министр иностранных дел, как истинный дипломат, попытался сохранить невозмутимость. Однако на самом деле он окончательно все понял и сразу же пожалел, что инфаркт почему-то случился со счастливчиком Русаковым, а не с ним; что он так и не сумел окончательно затеряться в белорусских лесах.

— Но ведь есть же Верховный Совет, Политбюро, Совет Министров, вице-президент… Существуют некие общепризнанные, законные органы власти… Международное сообщество, наконец…

— Хорошо держишься; не каждому удается, — мрачновато констатировал Корягин, заставив министра содрогнуться. Кому не известна была сия «крылатая» фраза шефа КГБ?! — Так, подписываешь? — даже не стал утруждать себя обращением на «вы» и прочими тонкостями этикета. В конце концов кто кому обязан? «Иностранщик» что, действительно возомнил, что и у себя в стране он — столь же уважаемый министр иностранных дел, ведущий дипломат Европы, как и за рубежом; что и от него что-то там, в мире, зависит?!

— Боюсь, что это будет «не так» воспринято, — отстучал Бессонов зубами, словно его голышом выставили на мороз. — В отличие от прочих членов Госкомитета мне придется иметь дело со всей международной общественностью, да к тому же — решать внешнеполитические вопросы.

— Так ты что, против, что ли? Если действительно против, то… хорошо дер-жишь-ся, не каждому удается.

— Не то, чтобы… Но просил бы вычеркнуть мою фамилию. Поймите, это в наших общих интересах.

Шеф Госбезопасности понимал, что, по логике вещей, министр иностранных дел прав. Нехр… ему, руководителю внешнеполитического ведомства, делать в этом комитете! Но ведь какого-то же дьявола они, эти недострелянные активисты ордена «спасителей Отечества», ввели его туда! О чем-то же они думали!

Корягин вновь, в который уже раз, пробежал глазами список членов «чрезвычайки» и ужаснулся: кого только они не напихали сюда: Староверов, Тендряков, Вальяжнин… Кто они такие?! Министры иностранных дел всего мира на ушах стоять будут, выясняя, откуда взялись эти «спасители Отечества». А тут все-таки знакомое имя — министр иностранных дел, член Политбюро.

Шеф госбезопасности взглянул на побледневшее лицо министра, который прекрасно понимал, что отныне он уже не только не министр, но и вообще никто, — словно сверял его внешность с фотографией на списке заговорщиков.

— Так что, решился? — сурово поинтересовался он.

— Считаю, что было бы неуместно министру иностранных дел входить в этот самопровозглашенный Госкомитет по чрезвычайному положению. Политически недальновидно это было бы. В связи с этим шагом, за рубежом нас попросту не поймут.

— Хорошо держишься, — нервно повел головой шеф госбезопасности. — Будет замечено. Нет, правда, будет… замечено.

Держа список «чрезвычайщиков» на весу, напротив себя, Корягин вычеркнул его фамилию так, словно провел стволом вырывающегося из рук «товарища Калашникова».

— Уговорил: свободен, — объявил он, улыбнувшись мягкой улыбкой палача. — Но учти: игра пошла по-крупному, поэтому за тобой — информация для иностранных агентств, поддержка гэкачепистов со стороны наших посольств за рубежом, и все такое прочее.

— Конечно, конечно, о чем речь?! — поспешно выбрасывает вперед свои дрожащие руки Бессонов, словно подставляет под наручники. — Тут уж вопрос партийной дисциплины. Как Политбюро прикажет…

— Считай, что оно уже приказало, устами все того же «передового отряда партии», — поморщился шеф службы безопасности. — Но тут же улыбнулся и прощально похлопал министра по плечу. — Временами хорошо держишься. Не каждому удается. Ты же знаешь, как в таких случаях водится: под протокол — и в расход!

 

38

Вернувшись после тренировки, Курбанов несколько раз прошелся по дорожке подводного бассейна и только тогда решил подняться «в апартаменты». Вытирался он наспех и небрежно, вода все еще скапывала с коротко стриженной, густой шевелюры и на груди и плечах проступала сквозь тенниску.

Напряжение, угнетавшее его в первые сутки пребывания на «вилле», теперь окончательно развеялось. Сейчас майор вел себя, как человек, сумевший неожиданно быстро привыкнуть к свалившейся на него роскоши. Стиль жизни, который, не по своей воле, он сейчас исповедовал — «блаженствующий аристократ на «Лазурном берегу» — уже и в самом деле становился… его стилем жизни.

Курбанов снова начал чувствовать себя офицером спецназа, с часу на час ожидающим, что последует приказ на задание. Однако теперь уже все эти «лазурные» грезы, как и само перемещение в интернациональный рай, не казались ему ни армейским подвохом, ни списанием «вчистую» из спецназа.

Правда, иногда майору чудилось, что с ним поступают, как с обреченным, которому перед казнью позволяют несколько дней пожить в свое удовольствие, чтобы восхож­дение на помост, к палачу, казалось еще более жутким и несправедливым; чтобы острее осознавал, с какой жизнью приходится расставаться! Если это так, то «пытка» бездельем и роскошью слишком затянулась.

«Развращенный аристократической роскошью и патрицианским бездельем, он умер, окруженный рыдающими рабынями», — так будет начертано на твоем величественном надгробии», — напророчествовал себе Курбанов, опять оказавшись в понравившейся ему гостиной своего обиталища. И вдруг насторожился. Какой-то посторонний звук. На «вилле» он явно был не один.

Прислушавшись, Виктор понял, что это доносящийся из ванной шум водной струи. Решив, что, уходя на базу, он забыл закрыть кран, Курбанов рванул дверь и буквально остолбенел: перед ним стояла нагая женщина. Никак не отреагировав на его появлением, она блаженствовала, томно запрокинув голову и подставив лицо под струю. Руки ее в это время плавно вращались вокруг смугловатых, вызывающе вздернутых, похожих на две перезревшие самаркандские дыньки, грудяшек.

— Прошу прощения, мэм, — пробормотал Курбанов, стремясь как можно скорее закрыть перед собой дверь.

— Не убегайте, майор. Все не так безнадежно, как вам кажется. — Сначала он сообразил, что голос-то принадлежит не Лилиан, и лишь затем воочию убедился, что перед ним действительно стоит не Латышский Стрелок.

— Простите… Не знал, что вы здесь, — после того, как женщина насмешливо упредила его: «не убегайте», он уже не мог закрыть за собой дверь, не доведя эту «сцену у душа» до какого-то логического конца.

— Перестаньте блеять, Курбанов, — мягко улыбнулась женщина. — Меня зовут Викторией.

— Меня же, по странной случайности, Виктором, — поспешил отрекомендоваться майор, не сообразив, что женщина, назвавшая фамилию и звание, очевидно, должна была запомнить и его имя.

— Знаю, майор-тезка, знаю.

Исключительно из вежливости Курбанов старался не смотреть на ее оголенные бедра, хотя уберечься от такого соблазна было невозможно. Фигура явно не вписывалась в модные стандарты еврокрасавиц — с их комариными талиями и бедрышками в виде несформировавшихся луковиц. Перед ним стояла по-настоящему крепкая и красивая женщина: с мощными, как у пловцов, плечами; широким торсом, тугими, точеными бедрами и упругим, без намека на излишество веса, животом. И все это представало перед Курбановым в шоколадном южнокрымском загаре.

— Позвольте… так это, очевидно, вы?!

— Как же туго вы соображаете, майор-тезка! — улыбнулась Виктория, правильно расшифровав его несформулированную догадку.

— Значит, это мы с вами там, в автобусе?..

— Наконец-то на вас снизошло озарение, майор.

Все еще призывно улыбаясь, она ступила к Курбанову и, обхватив одной рукой за талию, увлекла к себе, а второй потянулась к выключателю по ту сторону. Уже оказавшись под струей теплой, почти горячей воды, Виктор попытался стащить с себя тенниску, но Виктория мягко отвела его руки и сама принялась за раздевание.

— Тогда, в автобусе, ты, конечно, догадался, что я тоже направляюсь сюда, — легко и просто перешла женщина на «ты».

— Скорее предположил.

Даже пребывание под душем не избавило тело женщины от впитавшихся в него за последнее десятилетие запахов тонких французских духов, ароматного мыла, дезодорантов и еще чего-то захватывающего, что, очевидно, способно было источать тело только этой — и никакой другой в мире — женщины.

— Поэтому так упорно допытывался у Лилиан, кто ее шеф; метался по территории «Лазурного берега» и даже, сдуру, прорывался в местную столовую…

— Я действительно искал вас.

— «Тебя».

— Тебя… искал, маз-зурка при свечах.

— Все это уже расшифровано, — расправлялась Виктория с его брюками. — Особенно, что касается «мазурки при свечах».

— Но, по правде говоря, даже в ангельском бреду не мог бы предположить, что встреча наша будет именно такой.

— Ты еще не знаешь, майор-тезка, какой именно она будет, — безмятежно заверила его Виктория, силясь, вслед за тенниской, стащить и его спортивные брюки.

Курбанов безуспешно пытался помочь ей, и с минуту — мокрые, разгоряченные — они барахтались в его одеждах, а когда в конце концов освободились от них, Виктор присел и, прислонив Викторию к влажной стенке душевой, принялся покрывать поцелуями ту часть тела, которая казалась ему сейчас наиболее вожделенной.

Сдерживая стон, женщина конвульсивно прореживала пальцами его волосы, буквально взрывала их, при этом одна нога вновь и вновь оказывалась у него на плече, судорожно сжимаясь в захвате где-то на его затылке. А когда он слегка утолил свою страсть, опустилась на колени женщина…

Так, сменяя друг друга, они предавались своему сексуальному безумию безумно долго и столь же безумно страстно.

— Так ты действительно не прикасался к Лилиан? — неожиданно грозно спросила Виктория, когда, шлепая мокрыми босыми ногами по паркету, Курбанов уносил ее, такую же мокрую, в спальню.

— Боже упаси, — отозвался майор, со страхом подумав о том, как бы Виктория отреагировала, если бы оказалось, что он все же добился благосклонности латышки.

— Правда, не прикасался?

— Как на исповеди, маз-зурка при свечах.

— Мне почему-то так и показалось, — облегченно вздохнула гостья.

— А если бы?..

— Замолчи, смертный! — шутливо зажала ему рот женщина. — Ты даже не представляешь себе, какие муки ада тебе пришлось бы испытать, познавая мой праведный, неукротивый гнев.

«Вот так иногда поражение мужчины на одном “женском фронте” превращается в победу — на другом», — мысленно подвел первые морально-этические итоги этой встречи Курбанов.

Простыни сразу же стали таким мокрыми от тел, словно их обоих только что извлекли из стиральной машины; однако, предаваясь любви, Виктор и Виктория попросту не замечали этого.

— Значит, это ты предупредила Лилиан, чтобы она ни в коем случае?..

— вот ты и выдал себя, что у вас так ничего и не произошло!

— Не выдал, а, считай, констатировал факт.

— Предупредила — не то слово. Я поставила ее перед выбором. Но не подумай, что дело в ревности, — шептала ему на ушко, сдавливая в отчаянных объятиях.

— В чем же тогда?

— В замысле.

— В чем-чем?! — не понял он.

— В глубинном за-мыс-ле…

Курбанов попытался опуститься пониже, чтобы вновь покрыть поцелуями ее живот и то, что в одной из прочитанных им восточных «любовных» книг названо было «лепестками жизни», но Виктория придержала его, и сама скользнула под пресс его мощного, тренированного тела.

— И что же это за «глубинный замысел»? — поинтересовался майор, едва только сумел прийти в себя.

— Коварный, как и все женские. Лилиан должна была подготовить тебя к нашей встрече. Она должна была довести тебя до белого каления, до сексуального бешенства, до полного полового варварства.

— В коем я сейчас и пребываю, — признал Курбанов.

— Ну, может быть, это еще не совсем то, на что я рассчитывала… — иронично усомнилась Виктория.

— Как, и это еще «не то»?! — оскорбленно изумился майор, впиваясь губами и пальцами почти в каждую пядь ее тела.

— Мне-то казалось, что ты попросту растерзаешь меня еще там, в душевой, — задыхаясь от поцелуев, объяснила Виктория. — Во всяком случае, именно так все и должно было произойти.

— В таком случае — немедленно в душевую!

— Поздно. «Система Станиславского» здесь не срабатывает. Мне нужна была «натура». И потом, потерян фактор новизны и внезапности. Но, если всерьез, я и в самом деле запретила Лилиан подпускать тебя ближе, чем на два метра. Расстроен?

— Теперь уже нет.

— «Теперь уже»? Вот в этом ты весь, спецназовский ловелас.

— В спецназе так не считали. Кстати, можешь объявить Лилиан благодарность за образцовое выполнение задания

— Не оправдывайся. Ты и в самом деле «уже не расстроен»?

— уже нет.

— Врешь. От такой женщины, как Лилиан Валмиерис, отказаться трудно. Видя такого секс-викинга в юбке, долго не помонашествуешь. Даже женщинам — и то трудно устоять перед ней.

— В каком смысле?

— В прямом, постельном.

— Ну да?!

— Во всяком случае, некоторые из местных фурий уже успели оказаться в ее постели, хотя лесбиянками себя никогда не считали. Как и она — тоже не причисляет себя…

— Исходя из западноевропейских и американских стандартов, лесбиянками следует считать не тех женщин, которые занимаются сексом с женщинами, а тех, у которых отвращение к сексу с мужчинами. То же самое относится и к гомосексуалистам-мужчинам.

— Интересно, с такой формулой определения я знакома не была. Считайте, что вам удалось оправдать лесбиянские пристрастия Лилиан в моих глазах. Надо бы сообщить ей об этом. Впрочем, лесбиянка она или нет, в любом случае в ее теле заложен некий сексуальный фугас.

— Надо бы убедиться, маз-зурка при свечах.

— Не огорчайся, я еще брошу эту белокурую бестию к твоим ногам.

— Ну да, от тебя дождешься… — попытался Курбанов свести ее обещание к шутке.

— Не сомневайся, майор-тезка, обязательно брошу, — появились в голосе Виктории какие-то совершенно мужские, суровые нотки.

Курбанова так и подмывало спросить, когда же это произойдет, но, опасаясь навлечь на себя гнев Виктории, не решался.

— Ну, выясняй уже, выясняй, — расшифровала его намерение женщина.

— А, действительно, когда это в принципе может произойти? Когда ты швырнешь эту белокурую к моим ногам?

— как на детекторе лжи?

— Скорее как на секс-детекторе.

— Когда почувствую, что сам ты уже давно оказался у… моих ног. Только тогда, в виде приза.

— О, господи! — артистично обхватил голову руками Виктор, прекращая терзать плоть Виктории и мирно укладываясь рядом с ней, плечом к плечу. — Но я и так уже у твоих ног. Или, может быть, и эта сцена тоже должна быть продемонстрирована «в натуре», под душем и без «системы Станиславского»?

— Шифруешься, майор. Это тебе только так кажется: что «у ног». Пока еще только чувственные иллюзии.

— Ну, уж нет, маз-зурка при свечах.

— Значит, пока что это прочувствовал только ты. Я этого не ощутила. И потом, я ведь могу заподозрить, что, уверяя меня в этом, надеешься поскорее заполучить самый мощный секс-фугас «Лазурного берега».

— Знал бы я, что она такой секс-фугас, действовал бы по-иному! — решил Курбанов поиграть на нервах Виктории. — А, поди ж ты, казалась неприступной, как Петропавловская крепость. Знаешь, как я называл ее про себя?

— Латышским Стрелком.

Курбанов смущенно помолчал: услышать из уст Виктории кличку Лилиан он никак не ожидал.

— Сама сказала. Узнав об этом прозвище, я вдоволь насмеялась. Отныне это станет еще одной подпольной кличкой, агентурным псевдонимом Лилиан. «Латышский Стрелок»! — азартно покачала она головой. — Как раз то, что нужно, лучше не придумаешь.

«А ведь она и ревнует, и, одновременно, опасается служебной конкуренции этой женщины, — понял Виктор. — Улавливаются отголоски какого-то давнишнего соперничества. При случае, на этом можно будет играть. Не переигрывая, ясное дело…»

— но, в общем-то, мы — не соперницы. Я ситуацию верно расшифровываю?

— О чем речь?! Ты — не женщина, ты…

— …«Маз-зурка при свечах».

— Успела запомнить?

— Эта твоя фразочка уже занесена в «личное дело», в досье, как «особая примета», — как бы между прочим, обронила Виктория, вновь давая понять, сколь далеко зашли ее познания.

— Если спрошу, что еще туда занесено, — ты ведь не ответишь.

— С каких это пор офицеры спецназа стали интересоваться графами своих «дел», как конторские крысы?

Курбанов поиграл желваками, но все же нашел в себе мужество промолчать.

— На это и впрямь не стоит обращать внимания, — примирительно молвила Виктория.

— Ев-стев-ственно.

— И еще… Отношения наши всегда должны оставаться такими, как сейчас. Даже после того, как удовлетворишь свое интимное любопытство по отношению к Латышскому Стрелку. Кроме того, ты не должен предпринимать ничего такого, чтобы поссорить, или хотя бы омрачить, наши с ней отношения. Если мы разведем здесь любовную склоку, то можем все вместе оказаться за воротами этого крымского рая.

— Мудрый подход, — признал Курбанов.

— Потому что по-житейски расшифрованный.

— Тогда уж признайся: ты тоже успела побывать с ней в постели? Это я так, для общей информированности…

— Потому и побывала, чтобы расширить свою «общую информированность» относительно этой особы, — вновь сразила его Виктория своей откровенностью. — Но не скажу, чтобы очень уж захотелось оказаться с ней в постели во второй раз, как этим маялись две девицы, оказавшиеся под одним одеялом с Лилиан по моему заданию. В качестве, так сказать, разведки.

— Меня ты зашлешь к ней тоже в качестве разведчика?

— Скорее в качестве секс-диверсанта.

Курбанову нравился смех этой женщины: мягкий, шелковистый, с какими-то странными переливами.

— Представляю себе этот диверсионный акт.

— Однако на наши с тобой отношения никакого влияния это не окажет, так ведь? — несколько встревоженно поинтересовалась Виктория.

— Ев-стев-ственно.

Какое-то время Виктория лежала молча — мечтательно забросив руки за голову, широко раздвинув ноги, словно нежилась на морском берегу, и отрешенно уставившись в потолок. В эти минуты женщина парила где-то далеко, мысли ее были приятными и наивно-романтичными, а по лицу блуждала плутовская ухмылка.

— Знаешь, мне почему-то грезится, что мы окажемся теми немногими, кто будет чувствовать себя на развалинах бывшей империи так же счастливо, как юродивый — на пепелище.

— Купающийся в лучах счастья юродивый на пепелище — это впечатляет, — хмыкнул Курбанов.

— Разве что чуть осознаннее, — не восприняла его иронии Виктория. — Если, конечно, все будет идти так, как задумано там, наверху.

— Где «там», если это не военная тайна? — Об Истомине он решил умолчать. Не был уверен, что именно этот «цекашный лорд» является коронной фигурой на имперской доске. — Меня ведь так ни во что и не посвятили, предпочитают держать в полном неведении.

— Там, это в Центре. Напрасно они так с тобой. В таких ситуациях следует играть в открытую.

Спросить, что она имеет в виду под «Центром»: то ли ГРУ, то ли что-то еще более неопределенное — какой-нибудь «Комитет спасения Отечества» или просто Москву, майор Курбанов вновь не решился, и Викторией это было замечено.

— Вот увидишь, — заверила женщина, — нам повезет значительно больше, чем кому бы то ни было. Совершенно неожиданный поворот колеса фортуны — вот что ожидает нас, майор-тезка. Если только нам обоим окончательно повезет.

— Хотелось бы, — пробормотал Виктор, сдерживая страстное желание выудить еще хоть какую-либо информацию относительно их общей фортуны. Ведь чувствовал, что знает эта женщина значительно больше того, в чем выдает себя.

— Тут многое будет зависеть от тебя, майор, — отозвалась Виктория на его мысленные сомнения. — От того, насколько войдешь в роль, насколько твердо и решительно избавишься от комплексов, от «совкового» мышления, синдрома пролетарской зависти, нетерпимости ко всяк разбогатевшему.

— Я так понял, что нам с тобой тоже предстоит непростительно разбогатеть? — легкомысленно хохотнул Курбанов.

— …И предстоит, — сурово и жестко парировала Виктория. — Да, ты не ошибся: нам действительно предстоит разбогатеть, — воинственно приподнялась она на локте. Ты что, принципиально имеешь что-то против этого? Богатеть мешают твои убеждения?

— Очевидно, только мои дурацкие убеждения и мешали мне до сих пор хоть сколько-нибудь разбогатеть.

— Можно считать и так, — согласилась Виктория. — Если, конечно, путать убеждения с предубеждениями.

 

39

Где-то около двух ночи из Кремля уехал последний из путчистов, который имел намерение оставить эту многострадальную цитадель. И был этим, последним, все еще «намеревавшимся» премьер-министр Пиунов. Потому как уезжали не все.

— А ты что, остаешься? — спросил Корягин теперь уже исполняющего обязанности Президента Ненашева.

— Как считаете, стоит? — с сонной угрюмостью пробормотал тот. От него сильно разило коньяком, но шеф госбезопасности так и не смог понять: то ли из Ненашева выходит тот хмель, с которым его привезли сюда, то ли он вновь умудрился накачаться. Втихомолку, у себя в кабинете.

— Нам обоим лучше оставаться здесь. Я базируюсь в кабинете премьера, ты — в своем. При любом раскладе утречком придется основательно поработать. Поэтому, — перешел на «вы», — продумайте, как вести себя, с какими программными документами выступить. Как-никак, целую страну принимаете, господин «исполняющий обязанности Президента», огромную, могущественную страну. Поэтому держава должна почувствовать: появился новый руководитель! Причем пришел он — солидно и надолго.

— Примет ли держава — вот в чем вопрос! — все с той похмельной угрюмостью проворчал Ненашев.

— Примет. Она все принимает. Все и всех. Она и не такое принимала. А не примет, — заставим. Под протокол — и в расход!

При этом: «…в расход!» Ненашев испуганно поежился, словно ему и в самом деле только что зачитали расстрельный приговор.

«Какой из него, к черту, вице-президент?! — навел на Ненашева свинчатку своих стекол шеф госбезопасности. — Как он вообще мог всплыть? Впрочем, сейчас нужно выяснить не как всплыл, а как его затем сплавить, или основательно притопить. Но пока что он нужен. Вот именно: пока что…» — внушал себе Корягин.

— Поздно уже, — промямлил вице-президент. — Пойду к себе. Посижу, поразмышляю.

— Хорошо держитесь.

— В каком смысле?

Совершенно не ожидавший такого вопроса, Корягин замялся. Обычно эта его фраза воспринималась без какой-либо видимой реакции и уж, конечно, без уточняющих вопросов. Но действовала всегда и безотказно.

— В государственном конечно же.

Ненашев кивнул и, сильно сутулясь, побрел по коридору к своему кабинету.

— Да, Сергей Николаевич, — остановил его Корягин уже у двери. — Может случиться так, что с завтрашнего дня, на какое-то время, вы предстанете перед миром в качестве основной государственной фигуры.

— Как и полагается по Конституции, — пожал плечами Ненашев, давая понять, что вовсе не воспринимает эту роль, как подарок «чрезвычайщиков». Что сразу же было подмечено генералом от кагэбэ.

— Это никто и не оспаривает. Однако нам хочется, чтобы вы представали перед миром, как подобает, в должном свете. Как основная фигура нашего коллективного органа управления страной. Понимаете о чем речь?

— В общем-то, да… — довольно легкомысленно признал Ненашев, давая тем самым понять, что никаких особых разъяснений не потребуется.

— А мне бы хотелось, чтобы вы это в самом деле поняли, осознали и глубоко прониклись.

— Я ведь уже подтвердил, что понимаю.

— «В судьбоносное время живьем», как любил говаривать ваш предшественник на посту Президента, — желчно улыбнулся Корягин. — А поскольку процесс уже пошел, то это, знаете ли, чревато…

— Ничего не поделаешь, дожили и до судьбоносного… — на ходу обронил Ненашев.

«А ведь Брежнева тоже… выдвигали “на время”, при этом еще и подтрунивали. А вон, сколько продержался и как правил!.. — с презрительной недоверчивостью посмотрел ему вслед шеф госбезопасности. — И когда Сталин, он же Коба, всплывать начал, его поначалу тоже никто всерьез вроде бы не воспринимал. Пока он сам не показал, на что способен».

Оставшись наедине с собой, шеф госбезопасности какое-то время сидел склонив голову.

Появился его порученец и доложил, что только что во все республиканские комитеты госбезопасности ушла шифрограмма, сообщающая о создании Госкомитета по чрезвычайному положению. Подобные телетайпограммы ушли также по секретным каналам связи Министерства обороны и ЦК партии.

— Что, прямо ночью передают? — приятно удивился Корягин.

— Как приказано, товарищ генерал армии. Вот тексты. — Порученец выпрямился и замер.

«Службист, — скользнул взглядом по его слегка располневшей фигуре генерал. — А главное, хорошо держится. Такой будет служить, кому угодно. Служа ради службы…» Но вслух произнес:

— Понятно, полковник. Будет замечено. Свободен.

«Совершенно секретно. Копий не снимать. Председателям республиканских Комитетов государственной безопасности, начальникам областных и краевых Управлений КГБ, начальникам УКГБ Москвы и Ленинграда», — вчитывался Корягин в расплывающиеся перед уставшими глазами строчки с такой придирчивостью, словно видел их впервые и готов оспаривать каждую написанную здесь фразу.

Это началось у него давно, с тех пор, когда, еще на заре карьеры, ему приходилось сталкиваться с «расстрельными делами» репрессированных. С сотнями тех расстрелянных, сгноенных в сибирских концлагерях генералов, офицеров, партработников, ученых, конструкторов, каждое судебное дело которых могло служить основанием для возбуждения уголовного дела, как против следователей и судей, «избавлявших» народ от очередного «врага народа», так и против их пособников-палачей, которые потом пускали его в расход.

Знакомясь с этими «расстрельными делами» видных политических деятелей, военачальников и просто случайных людей, Корягин уже тогда поражался, насколько небрежными были люди, задействованные в подобных акциях коммунистов. Насколько нагло, не оглядываясь ни на прошлое, ни на будущее, попирали они элементарные нормы человеческой нравственности, фабрикуя эти дела; насколько самонадеянно фиксировали свое преступное рвение в протоколах допросов и судебных постановлениях.

Нет, судьбы всех этих невинно убиенных его собратьями-коммунистами никакого особого огорчения у Корягина не вызывали. Прикажут, он тоже будет тысячами отправлять подобных умников «под вышку» и на Колыму. Но с тех пор у него выработался страх перед любыми собственными мыслями, изложенными на бумаге. Чьи-то, чужие, он воспринимал спокойно. Но когда видел изложенным хоть что-нибудь из того, что было сказано им самим, закипал тихой злобой к каждому, кто этот текст потом воспроизводил, с трудом убеждаясь, что все это действительно слетало из его уст. Да и какой смысл обрастать всеми этими бумажками? Чтобы годы спустя потомки читали, поражаясь его цинизму? Нет, никаких записей и бумаг: под протокол — и в расход…

«…В связи с введением в стране режима чрезвычайного положения, вскрыть секретные пакеты с пометкой “ЧП” и, взаимодействуя с органами МВД СССР, партийными комитетами и здоровыми силами общества, принять меры к интернированию лиц, указанных в списках…»

«А ведь все равно понаснимают копий, сволочи, — запнулся Корягин на “мерах к интернированию лиц, указанных в списках…” К тому же эти дерьмократы сразу же начнут выяснять, что это за пакеты, когда и кем именно заготавливались списки неугодных, если к началу объявления чрезвычайного положения они уже были в сейфах всех начальников управлений КГБ? И кто именно занесен в эти списки? Но ведь такое возможно лишь в случае нашего поражения, — одернул себя. — Которое само по себе уже невозможно. При таких-то силах и такой консолидации госбезопасности и партии…»

«…Оперативно и четко реагировать, — вновь обратился он к тексту, над сочинением которого сам недавно коптел — на сигналы трудящихся по выявлению и изъятию лиц… — Что-что? — поморщился он. — Ну и катанули: “изъятию лиц”! Милицейский термин, что ли? Собачий какой-то. Ведь попросил же подредактировать, подшлифовать… Они и всунули. Ничего нельзя поручить, ничего! — “…по изъятию” — мать вашу с вашим “изъятием!” — замеченных в антисоциалистических настроениях; лиц, ранее отбывавших наказания по ст. 70 и 190 “прим.” УК РСФСР или по соответствующим статьям УК союзных республик”. — Ну, тут все правильно. Этих действительно нужно “изъять”. Давно нужно было… “изъять”. Под протокол — и в расход!»

Немного передохнув, он все-таки решил дочитать «документ века» до конца.

«…Находиться в готовности к принятию аналогичных мер к лицам, списки которых будут направлены к вам по каналам телесвязи… Личный состав управления и служб до особого распоряжения перевести на круглосуточный режим работы… Объявить всему личному составу о повышении зарплаты в четыре раза». И подписи.

«Зарплату в четыре раза! — иронично ухмыльнулся шеф госбезопасности. — Извольте получить, господа коммунист-офицеры, расстрельный финпаек. Но кость брошена. Обгладывайте и не скулите. Иначе, под протокол — и в расход!»

Интересно, попал ли этот текст в руки западных агентств, размышлял Корягин. К утру наверняка попадет, при всей его дичайшей секретности. Куда пока что не добралась штатная агентура ЦРУ, давно пролезли националисты и дерьмократы.

Он взглянул на часы. Около трех ночи. Пора, сказал он себе, позвонить Главному Прорабу Перестройки.

Вспомнив о «прорабе», он улыбнулся своей зловеще-добродушной улыбкой учителя-пенсионера: «Под протокол — и в расход! А ведь хорошо держался этот, извините, перестройщик; до поры до времени, естественно. Не каждому удается».

 

40

Ночь и все последующее утро они почти не расставались друг с другом. При этом Курбанов так и не сумел выяснить: то ли Виктория поселилась с ним на все время его пребывания на вилле, то ли это всего лишь слегка затянувшееся свидание, во время которого они ведут себя, как истосковавшиеся друг по дружке влюбленные.

Единственное, что для Виктора сразу же стало очевидным: с этой женщиной ему удивительно легко и просто. Прирожденный аристократизм осанки и манеры общения счастливым образом сочетались в ней с умением деликатно сглаживать шероховатости бытия, а его, Курбанова, мрачноватую угрюмость разбавлять игривой иронией.

Когда, вернувшись после тренировки с «киммерийцами», майор обнаружил, что Виктория исчезла, он буквально с первых же минут затосковал. Вилла вдруг показалась ему комфортабельной тюрьмой размером с цирковую клетку. Он и метался по ней, подобно отвергнутому дрессировщиком медведю, оставленному на арене безлюдного зала.

Впрочем, метания тут же пришлось прервать. Записка, которую Виктор обнаружил среди разбросанных газет, на журнальном столике гостиной, предписывала «немедленно выбросить дурь из головы и возобновить тренировки в спортзале и тире». А еще в ней сообщалось, что в течение четырех ближайших дней он поступает в полное распоряжение госпожи Лилиан Валмиерис и что с сегодняшнего дня начинается новый этап его подготовки. Записку, как всегда, предписывалось сжечь. Зато наконец появилось имя составителя ее — «Виктория Гротова».

Устраивать гадания по поводу того, что подразумевается под «новым этапом подготовки» и каким образом он увязывается с возвращением Лилиан, майору не хотелось. Однако он все же не мог не уловить некоего лукавого подтекста при увязке нового этапа подготовки с возвращением Лилиан. И четко представил себе, как, закладывая его, Виктория снисходительно ухмылялась.

Госпожа Валмиерис, как сообщалось в записке, должна была появиться к двенадцати. Сейчас без семи одиннадцать. У него все еще оставалось достаточно времени, чтобы, перекусив бутербродами из холодильника, заняться тренировкой уже в «собственном» спортзале.

«Госпожа Валмиерис»! Что ж, теперь следовало привыкать к обращению «госпожа». Впрочем, здесь, в Украине, более привычным остается обращение «пани». Но фамилия звучная. Она ему что-то напоминала. Возможно, название какой-то реки или городка в Латвии — карты под рукой у него не оказалось. В любом случае лично для него «Валмиерис» — будет означать… женщину, суровую в своей красоте и неприступную в своем высокомерии.

Конечно же рядом с собой, в этом доме, он все же предпочитал видеть Гротову. Но, что поделаешь, если Виктория будто специально «возвращала» его Лилиан. Для чего? Разве что для того, чтобы в полной мере мог оценить разницу между ней и Латышским Стрелком? Но он и так все давно понял. С какой стати опять приговаривать «к пытке соблазнением»?

Тем временем ждать себя госпожа Валмиерис не заставила. Подтверждая молву об особой пунктуальности своих земляков, она прибыла в назначенное время, минута в минуту. Вежливо поздоровавшись, Лилиан, как всегда высокомерно, с гримасой нескрываемого презрения, осмотрела гостиную — «Ох, и насвинили же вы здесь, майор!» — китайским иероглифом было начертано при этом на ее мраморном личике,— и принялась накрывать стол.

— Что-то вы долго не появлялись, госпожа Валмиерис.

— Странно, что вы заметили это, господин Курбанов, — легко приняла новую форму обращения Латышский Стрелок.

— Но такое невозможно не заметить. Когда вдруг, ни с того ни с сего, исчезает такая женщина…

— какая «такая»? — как бы между прочим, переспросила Лилиан.

— Ну, вся из себя…

— Когда вы основательно подкрепитесь, возможно, ваши успехи в сочинении комплиментов окажутся более впечатляющими.

— Мудрая мысль, — скорее по воле инстинкта, нежели из желания поласкать, Курбанов попытался провести ладонью по бедру Лилиан, но она, плавно повторяя движение его руки, уклонилась от этой ласки. — Хотел бы я знать, кто из вас двоих старше по чину и положению: вы или Гротова?

— А вам как представляется?

— Судя по степени заносчивости, вы, сеньора, явно превосходите Викторию. И, если исходить из высшего смысла всего того, чем продиктовано мое появление здесь…

Увлекшись собственным суесловием, Курбанов не заметил, что произошло с Лилиан. Очнулся, лишь когда увидел перед собой преисполненное холеного аристократического гнева лицо Латышского Стрелка.

— Я просила бы вас впредь никогда с госпожой Гротовой меня не сталкивать. Рассматривать нас как соперниц — слишком мелко и презренно. Тем более — когда речь идет о вас. Ибо о вас-то как раз и речи здесь не идет. О вас, майор, здесь попросту и речи быть не может.

— Вот как: «мелко и презренно»? Убедительно.

— Мы — офицеры, и выполняем то, что нам прикажут. И если мы оказались на вилле и вынуждены общаться с вами… В этом всего лишь проявляется воля командования, а не наша собственная.

Видя, как Лилиан усиленно налегает на местоимение «мы», подчеркивая общность задания и судьбы, Виктор понял, что она не на шутку встревожилась возможной конфронтацией с Гротовой.

— По крайней мере теперь я буду знать, что имею дело с офицерами. Нет, я всерьез, — попытался разрядить обстановку Виктор. — Буров, конечно, назвал ваш чин, а вот в каком чине пребывает Гротова — сие мне неведомо. На первый взгляд, две красивые женщины — и не более того. Оказывается, они еще и офицеры. Никогда не знаешь, с кем имеешь дело.

— Госпожа Гротова обя-за-на была посвятить вас и в это, — процедила Лилиан, не прощая его, но, в то же время, четко отвечая на вопрос, кто из них двоих старше по должности.

— И в каком же чине изволит пребывать госпожа Гротова? А то вдруг начну командовать, вместо того, чтобы безропотно щелкать каблуками.

— Щелкать каблуками вам придется в любом случае. Перед нами обоими. — В принципе всякая женщина должна была бы вымолвить эту фразу в тоне явного примирения. По крайней мере — иронично ухмыльнувшись. Но только не Лилиан. Как говорящий компьютер с сотворенного фантастами космического корабля, она по-прежнему продолжала оставаться до безучастности невозмутимой, и кто знает, что там у нее на уме. — Независимо от ранга и степени подчиненности.

«Господи Боже ж ты мой!» — мысленно возопил Виктор, окатывая ее смиренно-плотоядным взглядом. — Хотел бы я знать, какая же она в постели. И кто решается затаскивать ее туда, маз-зурка при свечах. — Но тут же популярно объяснил себе: «Затаскивают не ее, затаскивает она… идиот!»

— и все же… Какое у Виктории звание?

— При выполнении данного задания это никакого значения не имеет.

— Если не имеет, тогда какого черта сводите все к погонам? Наверняка старший лейтенант. Как поется в одной «белогвардейской»: «По три звезды, как на лучшем коньяке». Ведь не ошибся же?

— Не возомните, что, определив наши звания, когда-либо услышите от нас армейское «есть», — наконец-то прорезалось в голосе Лилиан нечто подобное язвительному сарказму.

— Я ведь не сумасшедший. Первый признак морального разложения и полной деградации любой армии — появление в ней женщин. Словом, как я понял, Гротова в том же чине, что и вы?

— Кажется, я уже признала, что в том же, — язвительно осклабилась Валмиерис. — Неужели Виктория не сообщила вам даже этого?

— Как-то к слову не пришлось.

— Странно. О чем вы тогда говорили все проведенное вместе время? — пожала плечами Лилиан. Присев, как и тогда, в столовой, по ту сторону стола и, подперев подбородок, она уставилась на Курбанова своими родниково-синими глазами.

— О разном.

— Не считайте это вопросом. Риторическое замечание — не более того. Я ведь знаю, что речь шла о секретах вашего будущего бизнеса.

— Какого такого бизнеса? — поморщился Виктор.

— То есть как это, «какого»? Она что, о бизнесе тоже не говорила?

— Стоп-стоп. Причем здесь бизнес?

— Хватит валять дурака, Курбанов: «При чем здесь бизнес?» Отлично знаете, при чем…

И вновь Виктор почувствовал, что Лилиан заметно занервничала. Она поняла, что Гротова действительно ни о чем таком с ним не говорила, а значит, она, старший лейтенант Валмиерис, умудрилась упредить события. Чего у них, как правило, не допускалось.

— В том-то и дело, что не знаю, — по слогам отчеканил майор, доедая свой бифштекс и принимаясь за кофе. — Почему вы умолкли? Действительно, не знаю. К тому же при слове «бизнес» меня обычно тошнит.

— Вы что?! — изумилась Лилиан, отшвыривая маску невозмутимости. — Действительно никогда не имели дела с бизнесом?!

— Издеваетесь, что ли?!

— Может быть, за рубежом сталкивались, выполняя какое-то специфическое задание?

— Вам объяснить, какого рода задания выполняют за рубежом парни из нашей группы? Так я не стану этого делать.

— Ну и ну! Не зря же о вас, русских, говорят: «Если русскому представляется хоть малейшая возможность что-нибудь сделать «не так», он обязательно сделает «не так», списав свою глупость на «загадочность русской души».

— Смелое заявление.

— Телевизор время от времени включайте. Теперь там делают заявления посмелее. Вы рекомендованные вам книги прочли?

— Скажем так: просмотрел.

— И что, ничего не поняли?

— Тоже показалось, что придется заниматься бизнесом. То есть экономическими преступлениями.

— С той только особенностью, что совершать эти самые экономические преступления придется вам самим, майор.

Курбанов недоверчиво рассмеялся, а, умолкнув, столь же недоверчиво уставился на Лилиан.

— Меня что, действительно хотят превратить в «нового русского»? — поиграл Виктор мощными, жестко выпирающими желваками.

— Но только потому, что превращать вас в богатого «старого еврея» уже не имеет смысла. Время для соответствующей подготовки упущено. Упущено оно, ваше время!

Курбанов извлек из бара бутылку вина и две рюмки, налил себе и Лилиан. На удивление, Валмиерис не отказалась: сделала несколько глотков.

— Может, я покажусь навязчивым, но, направляя меня сюда, отцы-командиры все излагали в слишком общих чертах. Если речь идет о бизнесе, то каким таким видом его мне придется заниматься? С чего следует начинать? Кто и на каких условиях поможет с начальным капиталом?

Майор явно переигрывал. Он уже знал о создании охранно-детективной фирмы, но считал, что не она будет определять его статус в обществе. Речь идет о каком-то более солидном предприятии. Только поэтому и старался провоцировать Валмиерис на откровенный разговор. Предполагал, что знает она значительно больше того, о чем поведала.

— Судя по вопросам, существо проблем вам уже понятно, — заметила Лилиан. — Деталей пока не знаю. Но в том, что вам придется стать оч-чень крутым — не сомневаюсь. Как, впрочем, и госпоже Гротовой.

— И ей — тоже крутой? Маз-зурка при свечах!

— Боюсь, что вам придется работать вместе. Кстати, недавно она успела окончить экономический факультет и получить диплом специалиста банковского дела?

— Гротова — в роли специалиста банковского дела?! — удивленно повел подбородком Курбанов. — Следовательно, использовать ее, скорее всего, станут по этой, вновь приобретенной, профессии. Но я-то к ней не готов.

— Подготовят, — решительно заверила его Лилиан, грациозно поднимаясь из-за стола. — Время такое, что многим из нас оч-чень срочно придется переквалифицироваться, дабы вскочить хотя бы в последний вагон поезда, купейные места в котором давно заняли те, кто сообразительнее.

Курбанов понимающе помолчал. Он терпеть не мог, когда в его присутствии начинали плакаться «на судьбу да на страну». Тем не менее Латышский Стрелок была права: многим парням из спецназа и отделов Главного развед­управления действительно придется переквалифицироваться.

— Вот я и пытаюсь выяснить, в каком виде бизнеса придется действовать.

— Советую еще раз просмотреть предназначавшиеся вам брошюры. Работать под «новых русских» задание не из легких. И не столь уж безопасное, как на первый взгляд может показаться.

— Судя по отстрелу, прокатившемуся сейчас по всей Руси Великой, — согласился Курбанов.

— Кстати, вы, кажется, родом отсюда, из Украины?

— Из украинского Николаева. Но жил в Сибири.

— То есть из Украины, — холодно настояла на своем Вальмиерис. — Те, кто поручал вам это задание, наверняка учли ваше украинское происхождение. Не исключено, что именно здесь, в Украине, в Крыму, вам и придется работать. Понимаю: предпочтительнее было бы в любой другой, в капиталистической стране. Но там вакансии займут без нас. Впрочем, очень скоро Украина тоже станет самым что ни на есть «дальним зарубежьем», каковым уже стали страны Прибалтики.

— Сомневаюсь, Россия этого не допустит.

— Таким же способом в течение многих лет русские пытались запугивать нас, прибалтов. Как видите, ничего из этого у Москвы не получилось. То, что происходит сейчас в Москве, это не просто бунт или путч, это — кремлевский, точнее, имперский излом.

Курбанов философски помолчал, давая понять, что тема исчерпана, а затем поблагодарил «за щедрую информацию».

— Кстати, мне, холодной прибалтийке, тоже хотелось бы поработать где-нибудь в Крыму, — прозрачно намекнула Латышский Стрелок.

Взгляды ее и Виктора вновь скрестились. «Операция усложняется до беспредела», — понял Курбанов, представив себе на минуту, каково будет оказаться между двумя столь незаурядными женщинами, как Виктория и Лилиан.

— Почему не в Латвии?

Даже самому Курбанову вопрос показался настолько неуместным и дурацким, что он тотчас же усовестился его. Лилиан же попросту не удостоила майора никакой реакции. Зато после паузы состроила глазки и, потянувшись к нему губами, словно для поцелуя, произнесла:

— Если вы пообещаете способствовать тому, чтобы я прижилась в «Лазурном береге» или в его окрестностях, я выдам вам главную тайну Гротовой и нашего к вам отношения. С условием, что вы меня не выдадите.

— Клянусь на святом для латышских стрелков «Кратком курсе ВКП(б)».

— Так вот, Гротова получила задание сблизиться с вами, привязать, возможно, даже женить на себе, но в любом случае всегда оставаться рядом, а значит, всегда контролировать. Денно и нощно. Шаг влево, шаг вправо… Именно поэтому, чуть ли не под угрозой смертной казни, мне запрещено было соблазнять вас. Позволено разве что флиртовать и «готовить к поглощению», но не путаться под ногами.

— Вам так прямо об этом и сказали? Имею в виду цель моего «поглощения» Гротовой, а не запрет на секс, который введен для вас.

Лилиан замялась, прокашлялась и все-таки вынуждена была признаться:

— Ну, так прямо о цели сближения с вами госпожи Гротовой меня никто не информировал. Но ведь она, цель эта, очевидна, неужели вы этого не поняли?

 

41

Председатель Комитета госбезопасности вновь взглянул на часы и попросил дежурного по станции кремлевской связи соединить его с объектом «Заря».

После отключения спецсредств связи в Ялте кремлевская АТС-1 была переведена на ручной режим работы, при котором доступ к резиденции Русакова был строго регламентирован. Дежурного на коммутаторе подстраховывал теперь еще и офицер госбезопасности, посланный туда лично Корягиным.

Что бы потом ни говорили в прессе о «полной блокаде средств связи резиденции Президента», на самом деле у путчистов в этом плане проблем не возникало, и шеф госбезопасности мог это засвидетельствовать.

Трубку поднял сам «прораб перестройки». Он ждал этого звонка, он с волнением и страхом ждал его, прекрасно понимая, что в такое время у аппарата может оказаться только один человек — председатель КГБ.

— Ну и зачем они приезжали сюда? — первым спросил Русаков, как только главный чекист поздоровался. Голос показался Корягину грубовато-раздраженным, но не настолько, чтобы настраивать на такую же тональность весь ночной разговор. — Мы ведь в общих чертах обсудили все наши действия, а тут вдруг — «группа товарищей». С какой стати?

— Но, как вы могли заметить, о предварительных наших переговорах никто из этой «группы товарищей» даже не догадывался.

— И все же напрасно вы присылали их сюда, — проворчал генсек-президент.

— Ну, так было решено.

— Кем… решено?

Шеф госбезопасности хотел было сослаться на их совместное решение с премьером и Лукашовым или на пока еще не предъявленный миру Госкомитет по чрезвычайному положению, однако в последнее мгновение его вдруг задел за живое тон, в котором Прораб Перестройки пытался говорить с ним; сама суть его упрека. Только поэтому он резко и холодно ответил:

— Мною. Это решение принято мною. Единолично. Такой ответ вас, товарищ генсек-президент, устроит?

Русаков недовольно посопел в трубку, однако вступать в спор не стал. Единственное, на что его хватило, так это на ворчание.

— Но ведь они же вели себя тут… Особенно генерал Банников, с его казарменным хамством.

— Зато теперь в руководящей кремлевской верхушке есть люди, хоть перед прессой, хоть перед всем народом способные подтвердить, что вы, лично вы как Президент, действительно отказались объявить чрезвычайное положение и даже выступали против него, — вкрадчиво молвил Корягин. — Разве такое алиби не стоит визита всей этой казарменной братии?

Выдерживая артистическую паузу, главный чекист Союза теперь уже давал своему собеседнику, — как совсем недавно — вице-президенту Ненашеву, — возможность «оценить и проникнуться…» глубиной своего замысла.

— В самом деле, — неожиданно оживился Русаков. — Если подходить к этому вопросу, так сказать, в общем и целом, упуская какие-то спорные моменты нашей встречи… — попытался он увлечь шефа госбезопасности в неуемный поток своих словес, однако тут же был жестко прерван им:

— А еще некоторые из этих «черных гонцов» смогут подтвердить, что, ворвавшись на территорию президентской резиденции, генералы лишили вас правительственной связи и, по существу, оставили под домашним арестом. Именно поэтому вы не смогли вернуться в Москву, чтобы поставить на место зарвавшихся гэкачепистов. К тому же вы настолько перенервничали, что тут же заболели.

— Да все это мне ясно, — в самом деле занервничал Русаков. — Но почему приехали именно эти? И как в их числе оказался, например, генерал Банников?

— Понимаю, солдафон… — примирительно согласился Корягин, уже знавший, что главком сорвался и нахамил генсек-президенту. — Но для «легенды» это даже хорошо. Да, у вас побывали генералы Банников, Цеханов, Ротмистров. Но разве они входили в состав гэкачепе? И разве гэкачеписты несут ответственность за их действия? Понятно, что следовало бы своевременно предотвратить их визит, однако же недосмотрели, а посему покаялись. Вот и вся реакция на визит «группы товарищей». В то же время у нас — то есть у меня, Лукашова, Ненашева — по-прежнему остается возможность в любое время апеллировать к вам как Президенту и генсеку.

— Оно так, и все же…

— Понимаю. Тут все — как в старом еврейском анекдоте — «… а неприятный осадок все же остался».

— Кстати, как в реальности восприняли мой отказ «кремлевские чрезвычайщики»?..

Корягин немного замялся, подыскивая наиболее точное определение:

— Заглотнули. Главное для нас с вами — придерживаться основной нити «легенды». Конечно, по ходу событий сценарий станет меняться. Но я буду держать вас в курсе. — И мысленно определил: «Временами хорошо держится. Впрочем, попробовал бы иначе. Под протокол — и в расход!»

— Кстати, что вы можете сказать о Лукашове?

— Ну, Кремлевский Лука в своем амплуа … Он в «чрезвычайку» тоже не вошел.

— Плохо.

— Никто и не спорит: плохо. Но отказ свой Лука мотивирует тем, что как глава законодательной власти должен будет утверждать и госкомитет, и это самое «чрезвычайное положение»…

— Все равно плохо.

Они помолчали. Шеф госбезопасности страны знал, что линия не «просвечивается», поэтому определенная открытость текста, как и многозначительность молчания, его не смущала.

— Владимир Андреевич, есть вопрос.

— Слушаю, — благодушно молвил генсек-президент.

— Лукашов — он что, действительно не был ознакомлен с планом введения в стране «чрезвычайки»?

— Только в самых общих чертах.

— То есть он все-таки с самого начала знал о планируемом перевороте?

— Я же сказал: в самых общих чертах.

— Что же вы не предупредили меня?! — сдержанно возмутился Корягин.

— Но я же все объяснил. Он посвящен только в саму идею, без каких-либо деталей и оперативных разработок.

— И все же, почему не предупредили? — повторил свой вопрос Корягин, и спокойствие, в которое он был облачен, не могло обмануть генсек-президента. Он знал, какие слова последуют за этой обидой: «Хорошо держитесь, товарищ Президент, но… под протокол — и в расход!». И не факт, что молвлены они будут мысленно.

— Вы же понимаете, что хоть в каких-то моментах он все же должен был ориентироваться. Это же Председатель Верховного Совета. И если бы он вдруг… то вы же понимаете… это было бы чревато…

«То есть получается, что и на сей раз Прораб Перестройки сыграл на две колоды карт, — понял шеф госбезопасности. Лукашов давно знает, что все, что происходит сейчас в Доросе, — всего лишь политический фарс, а потому держится довольно уверенно, чувствуя себя подстрахованным на все возможные варианты исхода путча».

«Самый информированный человек страны» вдруг ощутил себя преступно обделенным важнейшей информацией, а потому обиженным.

— Кто еще?

— Что?

— Я спрашиваю: кто еще ознакомлен вами с планом, о котором изначально должны были знать только два человека: я и вы? — резко наехал он на Президента. — Кто конкретно: Ненашев? Вежин?

— Петр Васильевич, мы же с вами…

— Так «да» или «нет»?!

— Нет, больше никто. — Русаков услышал, как шеф госбезопасности грозно засопел в трубку, и еще увереннее подтвердил: — В самом деле никто. Если только сам Лукашов сумел хранить молчание.

Ответом ему был ехидный, недоверчивый смешок шефа госбезопасности.

 

42

Женщины входят в жизнь мужчины в трех случаях: чтобы скрасить эту жизнь, взорвать ее, или же перепахать так, что она превратится в ад. Носителем какой из этих функций представала Лилиан Валмиерис, милым голоском сообщая, что их вызывают в Москву, майор Курбанов пока что не знал. Впрочем, сам вызов не удивил и не встревожил его. Не вечно же ему пребывать в этих дико-райских предгорьях, рано или поздно его должны были отозвать в столицу, чтобы уже оттуда ввергнуть в месиво очередной политической драмы, очередного правительственного хаоса, очередной армейско-политической бойни.

И что именно предстоит ему познать на сей раз, уже не имело значения, — предвидеть-то все равно невозможно. Поэтому единственное уточнение, которое он не мог не сделать: «Вызывают нас обоих?»

— Понимаю, что вам хотелось бы как можно скорее избавиться от меня, — начала было Латышский Стрелок, однако не сдержалась, сбилась с игривого тона и по-женски взволнованно произнесла: — Как это ни странно, Виктор, — слово «Виктор» она вдруг произнесла томно, на французский манер, с ударением на последнем слоге и слегка грассируя на «р». — На сей раз вам явно не везет: новые женщины, новые флирты, новые страсти… — все отпадает. — В подобных пассажах она по-прежнему оставалась верной себе.

— А цель вызова в столицу?

— Есть опасение, что эта поездка может оказаться последней нашей общей.

— Что-то не припоминаю, чтобы мы с вами вместе колесили по Европам.

— А вот этот упрек должен был исходить от меня, а не от вас, господин Курбанов. И пусть он навсегда остается для вас в качестве одного из пунктов сожаления. Все, на сборы двадцать минут, — прервала саму себя Валмиерис и положила трубку. — Машина принадлежит директрисе «Лазурного берега», сбор у центрального админкорпуса.

Курбанов взялся было укладывать спортивную сумку, но, вспомнив, что поездка грозит превратиться в деловую, отказался от неё и сбросил все необходимое в кейс, который всегда служил для него тем же, чем для гражданского командировочного — баул.

Ночевать он рассчитывал в своей комнате, в московской «разведывательной» гостинке, а все необходимое для домашнего быта в ней имелось. Переодевшись в мундир и положив на спинку стула армейский плащ, Курбанов взглянул на часы. На сборы ушло семь минут. По армейским меркам, разгильдяйство непростительное, но по гражданским… Это ж какой надо быть… женщиной, чтобы назначать на сборы двадцать минут?!

День выдался уже по-московски пасмурным. Тучи над вершинами гор проносились, как разломы льдин — над водопадом, и Курбанов с тревогой посматривал на них, на закрытое свинцовой серостью небо, побаиваясь, как бы полет не отменили по метеоусловиям.

— Поторапливайтесь, майор, поторапливайтесь, — вывел его из раздумий голос Лилиан. — Она уже сидела рядом с местом водителя, который куда-то отлучился, при открытой дверце, и наблюдала, как вместо того чтобы спешить к машине, Курбанов вальяжно прогуливается.

— Предположить не мог, что вы уже в машине, — извиняющимся тоном пробормотал он, водружаясь на свое место. — Хвалю: по-армейски.

— Я ведь не сумасшедшая. Позвонила, когда сама уже была собрана до состояния «с вещами на выход».

— Какое счастье, что армейские уставы сочинялись не женщинами. Они были бы сводом человеческого коварства.

— Но не сводом человеческой глупости, каковыми они в данное время являются.

— Если бы вы пересели на заднее сиденье, мы могли бы развить тему.

— Когда рядом с вами — женщина, вы теряете способность логически мыслить, Курбанов. Вам это противопоказано, — предельно вежливо, но твердо, объяснила ему Латышский Стрелок.

Майор давно заметил, что в подобном тоне Лилиан начинает говорить всякий раз, когда вспоминает о его отношениях с Гротовой. Но, к ее чести, до откровенных сцен ревности дело пока не доходит. Мелкие женские пакости, и не более того.

— Вам не кажется, что не мешало бы как-то, при случае, нанести визит управительнице сего заведения?

— Молите Бога, что вам не выпадало такой участи. И что у самой управительницы не хватило времени нанести визит вежливости вам.

— Ну, почему же… — попытался было Курбанов свести это к некоему подобию шутки.

— Потому что ваши взгляды на жизнь вообще, как и на жизнь в этом предгорно-голгофном раю, как-то сразу же изменились бы. Причем не в лучшую сторону. Все, Курбанов, все, появился водитель.

Майор воспринял эти слова, как своеобразное предупреж­дение: «С этой минуты — ни слова лишнего».

Весь путь до Симферополя он провел в полной безмятежности. Водитель молчал, Лилиан демонстративно дремала, откинув свою ржановолосую голову так, чтобы он мог наслаждаться изысканным запахом ее духов, которые всегда действовали на него наркотически, вплоть до бредней о Канарских островах и Париже. Но поскольку сейчас, сидя в машине, бредить этим было слишком опасно для нервной системы, то вскоре, прибегнув к аутотренингу, он сумел ввести себя в сугубо солдатское «ничегонедуманье», когда думать следует только о том, что обо всем, о чем ты должен был бы подумать, о тебе и за тебя подумают отцы-командиры.

Возле аэропорта Курбанов сразу же обратил внимание на человека-громадину азиатско-кавказской внешности, стоявшего у роскошной иномарки с тонированными стеклами. Не скрывая своего любопытства, этот кретин отследил их выход из машины и, поднеся к уху радиотелефон, произнес несколько слов. Когда они приблизились ко входу в зал, детина возник на пути разворачивавшейся машины, в которой они только что прибыли, и обменялся несколькими словами с водителем.

— Тебе не кажется, что за нами следят? — спросил Курбанов Лилиан.

— Во-первых, не следят, а отслеживают, — невозмутимо уточнила Латышский Стрелок. — И потом, не забывайте, что мы действуем на территории соседнего полудружественного государства. Хвала богу, что пока что обходится без виз.

Поскольку слежка эта Курбанова не взволновала, то и успокаиваться ему было нечего. Ограничиваясь грустной констатацией того, что у Лилиан на все случаи жизни есть исчерпывающие объяснения, и напомнив себе при этом, что во всех случаях жизни она права, Курбанов осмотрелся и вдруг наткнулся на того же детину.

«Да нет», — повертел он головой, — точно такого же, ибо в перенесение во времени и пространстве таких двустворчатых шкафов, каким являлись эти кавказцы, он поверить не мог. Никакие законы физики в подобных случаях недейственны. И все же этот кавказец-двойник, только чуть помельче, но тем не менее… беседуя по телефону, тоже не скрывал своего любопытства.

Теперь все логически связывалось. Тот, на воздушке, пас их, встретил и подстраховался расспросами у водителя. Этот, второй, только что принял от него доклад. Но кто они? Курбанову немало приходилось слышать о кавказской мафии в Крыму, однако смутно представлял себе, как эти парни намерены действовать прямо здесь, в здании вокзала. А главное, в чем их интерес, при его-то безденежьи и вооруженности.

— Кто-то нас должен встретить и вручить билет, — молвила тем временем Лилиан. — Не пойму только, кто и где. Посидите в соседнем зале на скамейке, а я подойду к окошку администратора.

Но не успел Курбанов разбить свой бивуак, как кавказец направился прямо к нему.

— Майор Курбанов. Только что прибыли из Приморска, — не спрашивал, а констатировал он, демонстрируя свое всезнайство, как фокусник — старый заеложенный трюк с ленточками из шляпы. — Я — Рамал. Рустем Рамал. Вам следует переодеться в гражданское. Здесь это сделать проще, чем в Москве, где у нас будет слишком мало времени.

«На арест не похоже, — успокоил себя Курбанов, следуя за ним через зал, к выходу, на взлетное поле. При этом он несколько раз оглядывался, надеясь увидеть Лилиан, но она словно бы растворилась. — Когда день начинается с мистики, — напророчествовал себе, — он и завершаться должен мистически».

* * *

Переодевался майор уже в просторном салоне самолета транспортной авиации Черноморского флота. Ни Лилиан, ни того крепыша с курчавой головой, в самолете не оказалось, что несколько противоречило законам мистики, зато там оказалась сумка с аккуратно сложенным и чудесно пошитым костюмом и модными черными штиблетами.

Курбанов еще помнил, с каким трудом ему обычно удавалось подбирать, подлаживать под свою нестандартную, разномерную фигуру брюки и пиджак, которые всегда требовались разных размеров или полуразмеров; но те, кто готовил ему данное одеяние, словно бы провели его через три примерки. Это ж кто так старался: Гротова, Валмиерис, еще кто-то третий, более искусный в портняжестве?

— Вы — крымчанин? — спросил Курбанов, вдоволь насладившись сознанием того, что ему не нужно морочиться с не влезающим в поясную часть брюк животом и распирающими пиджак плечами, и уселся рядом с Рамалом.

— Я впервые в Украине. — Жесткость в голосе каким-то странным образом сочетались в нем с истинно азиатской учтивостью. Когда даже резкое «не сметь!» звучит повежливее, чем у некоторых европейцев «…если изволите». — Киев, Харьков, Днепропетровск, Запорожье, Симферополь… Здесь есть где развернуться, пока не развернулись другие.

— То есть вы — бизнесмен?

— Поговорим об этом в Москве, господин Курбанов, — прервал его расспросы Рамал именно в ту минуту, когда пилоты начали запускать двигатели.

Контр-адмирал, два капитана первого ранга, еще несколько офицеров и двое в гражданском, которые составляли им компанию на этом военном транспортнике, уже расставили складные столики и принялись обмывать полет. Компания была шумной и дружной, так что Курбанов сразу же почувствовал, что в этой машине они с Рамалом чужаки и изгои. Правда, после второго тоста один из капитанов первого ранга подошел к ним и пригласил в компанию. Рамал вежливо, но твердо отказался сразу за двоих: «У нас дела», но у капперранга это вызвало саркастическую ухмылку: будто бы они, все остальные, маются в этом салоне от безделья и летят в Москву, чтобы развеяться!

— Я так понимаю, что Лилиан вообще не будет в Москве? — спросил Курбанов, когда на московском военном аэродроме их встретили двое парней в гражданском и предложили следовать к машине.

— Лилиан — это кто? — холодно поинтересовался Рамал. И Курбанов понял, что объяснять не имеет смысла. Да и Рамал ни на секунду не усомнился, что ответа не последует, поскольку, занявшись разговором с одним из парней, тотчас же потерял к Виктору всякий интерес.

 

43

Президент понимал, что он нарушил правила игры, и сейчас жалел, что не сумел скрыть своего проступка от коварного единомышленника. Но, с другой стороны, он не мог поступить иначе. Разве шеф госбезопасности не согласился с тем, что Лукашов тоже должен войти в Комитет по чрезвычайному положению, то есть, по существу, возглавить его? Во всяком случае, должность Председателя Верховного Совета этому не препятствовала. Скорее, наоборот, придавала бы временной структуре власти налет законности.

Но произошло то, чего Прораб Перестройки даже предположить не мог. Как только что выяснилось, Кремлевский Лука отказался не только возглавлять ГКЧП, но и вообще войти в него. То есть понятно было, что он решил повести свою собственную игру, чтобы со временем занять кресло Президента.

— В таком случае, еще вопрос: обо мне, о моей роли, моем участии, Лукашов, что, тоже знает? — вновь выбил Русакова из колеи общих размышлений, — которым в эти дни он предавался с особым усердием, — жесткий голос шефа госбезопасности.

— О вашей — нет. В самом деле, нет, — подтвердил Русаков, и впервые в голосе его Корягин уловил некий налет испуга.

«Лжет, душа его стукацкая! — понял он. — И держится так себе. Словом, под протокол — и в расход!».

— Поймите, Владимир Андреевич, это важно. От этого может зависеть потом весь расклад политической игры.

— Я же отвечаю за свои слова, Петр Васильевич, — обиделся Президент. — Мы же с вами, когда начали задумывать этот вариант вывода страны из глубокого политического кризиса, то вы же помните… Процессы были очень сложными, в каждой республике специфическими, а главное, неоднозначными…

И вновь Прораб Перестройки представал умопомрачительно красноречивым и убийственно многословным. О чем бы он ни начинал говорить, Корягину всегда стоило душевных усилий выслушать его тираду хотя бы до половины. И только до половины кое-как выслушивал. Однако сейчас у него не хватало мужества даже на такой подвиг.

— Так все же, знает или нет? — хрипло спросил Корягин.

— Возможно, догадывается, — неожиданно для самого себя выпалил Русаков. — Но это всего лишь его догадки. Вы же понимаете, что Лукашов — это Лукашов…

«Кремлевский Лука — тотчас же обратился Корягин к его кличке, — это действительно Кремлевский Лука». Однако вкладывал в этот афоризм совершенно иное понятие, нежели генсек-президент

— Но вы хоть понимаете, что к постам председателя, а также генсека, который он получит на ближайшем Пленуме ЦК, Лукашов не прочь был бы присоединить еще и пост президента? — угрожающе напомнил Русакову шеф госбезопасности. — И это ваш дорогой, уважаемый Лукашов, с которым вы столько лет плечо в плечо…

— Да вижу-вижу его насквозь. Только не пора…

— Бессонов, кстати, тоже отказался. Мол, глава политического ведомства, министр иностранных дел, и все такое…

— Ну, этот-то не должен был отказываться, Петр Васильевич, — настала теперь уже очередь самого Президента упрекнуть шефа госбезопасности. — Когда даже министр иностранных дел отказывается войти в комитет по спасению Отечества, то это, знаете ли… Это чревато. Так мы, товарищи, можем далеко зайти.

— Сейчас важно, как он поведет себя дальше. Но в любом случае он остается «нашим». А нет, так… под протокол — и в расход, — в очередной раз не удержался Корягин, чтобы не плеснуть на душу свою любимую, еще от деда-чекиста наслышанную присказку.

— Это мы определим завтра, по реакции посольств. Наших и зарубежных. Тут, знаете ли, все зависит от того, как он сумеет повести разговор с дипломатическими ведомствами и журналистами. Процессы, которые происходят сейчас в центре и на периферии нашей страны, они ведь…

— Словом, к вопросу о министре иностранных дел мы еще вернемся.

Президент знал, что генерал госбезопасности не любит долгих разговоров — ни деловых, ни по душам, поэтому нутром чувствовал, что тот явно тянет время. А тянет потому, что свой главный вопрос он еще не задал. Очевидно, выжидает, выбирает момент. Многое отдал бы сейчас хозяин «Дороса», чтобы заранее выяснить, в чем его суть.

— Ну а как там вообще? Какова ситуация? Как она воспринимается москвичами, политиками? — поинтересовался Президент; с одной стороны, понимая, что разговор явно подходит к концу, а с другой — давая главному чекисту страны шанс хоть в какой-то форме, но задать этот свой вопрос.

— Все документы по нашему ведомству, а также ведомству Министерства обороны и ЦК, уже ушли на места. Все силовые службы приведены в состояние полной боевой готовности. Но, в общем, утро покажет. Да, а как быть с Вежиновым?

— Он должен оставаться вне наших планов, — жестко предупредил генсек-президент.

— Я того же мнения. Несмотря на все его старания… — молвил Корягин.

— И вот что, постоянно держите в поле зрения нынешнего главу Российской Федерации. Этот особенно опасен. Кстати, он мне звонил.

— Только что?! — встрепенулся Корягин. И тут же мысленно упрекнул своего собеседника: «Какого ж ты черта молчишь? От кого скрывать пытаешься?»

— Вчера. Но ему прямо дали понять, что позвонил явно не вовремя.

Корягин злорадно рассмеялся.

— Значит, и Елагин занервничал? Не долго же он продержался. Хотя тоже небось ко всесоюзной короне примеряется.

— Угроза, которая исходит от этого «деятеля», намного серьезнее, чем может показаться на первый взгляд, — грубо намекнул Русаков на то, что пора бы уже каким-то образом изолировать его от общества.

— Примем меры, Владимир Андреевич, примем. Вы слегка погорячились: нужно было бы пообщаться с ним, прояснить его взгляды, определиться с намерениями.

Замечание Президенту явно не понравилось. Он и сам понимал, что погорячился, таких людей, как Елагин, нужно выслушивать. При любом раскладе сил и при любом настроении; да только что уж тут?..

— Придет время — определимся, — многозначительно произнес Президент. — И хватит о нем. Сейчас важно, как отреагируют ведущие страны мира. Особенно Президент Америки.

Молвлено это было с такой задержкой, что шеф госбезопасности даже засомневался: а последует ли ответ? Возможная реакция Президента США была той запретной темой, которой во время замысла операции «Киммерийский закат» они, по существу, не касались. Как-то само собой подразумевалось, что «американца» возьмет на себя Бессонов, поскольку это его парафия. В то же время шефу госбезопасности небезынтересно было знать, каким образом возможность подобного, «доросского», варианта развития событий была преподнесена Русаковым американскому президенту во время последнего визита заокеанского гостя в страну. Если только вообще преподносилась? И каковым окажется ее толкование впоследствии.

— Думаю, американский руководитель разберется в ситуации, — наконец изрек шеф госбезопасности. — Официальная реакция смущать вас не должна. С условием, что она окажется достаточно корректной.

— Более чем корректной, — заверил его Прораб Перестройки. — Правда, есть, знаете ли, пресса… Но ее мнение — это еще не мнение главы государства. Демократические процессы в такой стране, как наша, всегда, знаете ли, чреваты неоднозначной реакцией — и внутри государства, и за ее пределами

Корягин почувствовал, что разговор несколько затянулся. Но уловил, что Президента это не раздражает. Хотя понятно, что нервы его сейчас напряжены не меньше, чем у них здесь, в Кремле.

— Тут обращались к моему личному врачу, — неожиданно нарушил паузу Президент. — Требовали медицинского «заключения».

— Ничего страшного. Должна же просматриваться хоть какая-то версия событий, — снисходительно объяснил ему Корягин. — Ротмистров, конечно, бульдог, что с него возьмешь? Однако старался для общего дела…

— Это же мой личный врач! Он совершенно не в курсе. И потом, какое еще может быть «заключение»?.. Вы отдаете себе отчет в том, чего добиваетесь от него?

— В том случае, если бы вы подписали указ о введении чрезвычайного положения, — неожиданно резко парировал шеф госбезопасности, — вариант с медициной отпал бы сам собой. Но вы-то указ не подписали. Почему-то…

«А вот это и есть тот главный вопрос-упрек, ради которого наш Старый Чекист решил потревожить тебя прямо посреди ночи! — тут же осенило Президента. — Но если бы ты сглупил и все-таки подписал этот указ, то уже был бы не нужен им. Весь маховик “чрезвычайки” они раскручивали бы без тебя, но прикрываясь твоим именем».

— Мы же с вами обсуждали этот вопрос, товарищ Корягин, — как можно мягче напомнил генсек-президент. — И говорили, что его нужно вынести на Верховный Совет…

— В таком случае не могу не вспомнить нашу последнюю московскую встречу, которая произошла после заседания Президиума Совета Министров. Вы ошарашили нас тогда фразой: «Я уезжаю в Крым на отдых. А вы — не теряйте времени, давайте, наводите здесь порядок…»

— И вы действительно обязаны были навести его.

— Так вот, — не позволил сбить себя с мысли Старый Чекист, — если бы не это требование «навести порядок», мы бы предположили, что вы попросту пытаетесь отсидеться вдали от центра, от важнейших для страны событий. Но поскольку оно прозвучало, сразу же стало ясно: Президент исповедует старый командный принцип — «при любых обстоятельствах первое лицо должно оставаться незапятнанным и вообще вне всяких подозрений».

— А вы находите, что он морально устарел?

— Наоборот, уверен, что это канонический принцип, рассчитанный на все времена и для всех народов, но… Как только понадобился росчерк вашего президентского пера, который бы позволил нам по-настоящему взяться за наведение порядка, вы спасовали. А коль в критический для страны момент глава государства не способен принимать судьбоносные решения, то извините. В таком случае у патриотов остается только один, причем сугубо «клинический», вариант развития событий — объявить, что Президент серьезно болен, а значит, недееспособен. Но, как только Президент выздоровеет, он тут же примет страну под свою государеву руку. Но уже совершенно другую страну.

— Вы же понимаете, что сообщение о моей болезни вызовет…

— Кстати, а как в действительности у вас со здоровьем, Владимир Андреевич? — беспардонно, причем с налетом иронии, перебил его Корягин.

— Со здоровьем у меня все в норме.

— Странно, мне доложили, что радикулит донимает. Наврали, наверное; как всегда, наврали, — улыбнулся в трубку шеф госбезопасности. — Мои волкодавы это умеют, причем профессионально.

— Да, было, прихватило слегка, после купания в море.

— Ну, слегка — это слегка. Но, в общем… Хорошо держитесь, Владимир Андреевич. Не каждому удается.

Когда Русаков объявил о намерении отправиться «на юга», Старый Чекист мысленно обронил ему вслед: «Ну и черт с тобой! Катись-ка на свои “юга”, только не путайся под ногами!» Сейчас у него возникло страстное желание молвить нечто похожее, только уже вслух. И хотя прибегнуть к такому ходу Старый Чекист не решился, в практике их общения это был единственный случай, когда первым положил трубку не Президент, а шеф госбезопасности. Причем положил, не предупредив об окончании разговора и даже не попрощавшись.