Киммерийский закат

Сушинский Богдан Иванович

Часть вторая. КИММЕРИЙСКИЙ ЗАКАТ

 

 

1

Опустив трубку на рычаг, председатель госбезопасности снял очки, устало протер глаза, точно так же старательно прочистил бархаткой стекла и, пододвинул лист бумаги, чтобы провести на ней две пересекающиеся в одной точке линии. Это и был тот самый треугольник операции «Киммерийский закат», во главе которого стоял Президент, одновременно сотворявший правительственный переворот, отдельно с ним, отдельно с Лукашовым, официально не сводя своих сообщников за одним столом и, до поры до времени, не засвечивая их друг перед другом.

«А что тебя удивило или возмутило? — спросил себя шеф госбезопасности. — Классический пример подпольной тройки, известной еще со времен первых дворцовых заговоров».

И все же появление в числе спасителей страны Председателя Верховного Совета заставило Корягина по-иному оценивать ситуацию. Одно дело вести нить операции вдвоем, зная, что всех остальных ты можешь подставлять и использовать. Другое дело, когда оказывается, что в суть заговора посвящен третий, который к тому же обладает немалым влиянием и реальной конституционной властью.

Корягину вспомнилось совещание в ЦК партии, происходившее в то время, пока Русаков вел переговоры с «Большой семеркой» в Лондоне. Весь сценарий отстранения генсек-президента от власти тоже замыкался тогда на Лукашове. Предполагалось, что для начала на Пленуме ЦК «прораба перестройки» отлучат от портфеля руководителя партии и передадут его полномочия председателю парламента. Если бы это произошло, то уже в этой ипостаси Кремлевский Лука сосредотачивал бы в своих руках такую власть, каковой обладали далеко не все прежние руководители страны. Ведь большинство из них пост генсека соединяли всего лишь с постом премьера. Формальность, конечно, но все же… Исходя из Конституции, Председатель Верховного Совета оставался если не первым человеком в государстве, то уже вроде бы и не вторым.

Но ведь это был только первый ход в той комбинации, которую участники совещания должны были разыграть с участием руководства партии и парламента. Причем следующий уже предусматривал добровольно-принудительный уход Президента со своего поста. И тогда тоже, как и сейчас, — вводя в действие комитет то ли «по спасению Отечества», то ли «по чрезвычайному положению», — тоже преду­сматривалось, что вначале Русаков передаст свои полномочия Ненашеву. Которого к тому времени как политика уже никто всерьез не воспринимал.

Если бы этот сценарий сработал, Ненашеву предоставилась бы возможность проделать самую грязную работу: объявить чрезвычайное положение и принять на себя весь гнев народа и мирового сообщества по поводу всех тех многотысячных арестов и прочих узурпаций, которые неминуемо влекла за собой «чрезвычайка». После этого Ненашев официально должен был сослаться на состояние здоровья, или — что казалось предпочтительным для его окружения и соратников — на отсутствие опыта, и передать президентские полномочия Лукашову.

Корягин вновь нарисовал незавершенный треугольник, но в кружочке, составившем его основание, жирно вывел «Кремлевский Лука». А рядом название другой операции — «Евнух».

Операция «Евнух» отличалась тем, что в данном случае Президент оставался при своих довольно шатких полномочиях, а Лукашов — при своих, еще более неопределенных. При этом учитывалось, что некоторые республики уже вышли из состава Союза, а остальные, хотя и соглашались на подписание нового союзного договора, но склонны были рассматривать его лишь как некую конфедерацию, как временную окантовку своих суверенитетов, своего национального возрождения. Вот почему смысл операции сводился к тому, чтобы максимально сохранить административную структуру, законодательство и политические реалии Советского Союза. Ну а девиз его формулировался предельно просто: «Ратовать за реформы, ничего не реформируя; а ратуя за перемены, ничего не изменять». Не нужно было прибегать к помощи аналитиков, чтобы понимать, что для «недоперестроенной» страны такой путь неминуемо оказаться бы гибельным.

Иное дело операция «Кремлевский Лука». Тут на глазах рождался диктатор, с никогда ранее не известными стране, по существу, императорскими полномочиями, которыми, впрочем, ни один российский император не обладал. Причем шефу госбезопасности было абсолютно ясно, что на роль «калифа на час» Лукашов не согласился бы. Власть для этого человека никогда не была обременительной. Он долго и завистливо шел в паре с Русаковым, считая его совершенно недостойным быть «вечно первым», как и для себя оскорбительным — быть «вечно вторым».

Высшему руководству госбезопасности было хорошо известно, насколько Кремлевский Лука хитер и коварен; каким умением располагать к себе людей он обладал. Да и полупролетарская-получиновничья внешность нового правителя представала таковой, что просто невозможно было увидеть в нем новоявленного Пиночета нижегородского разлива. В лучшем случае перед вами представал уставший от жизни, стремящийся примирить всех и вся школьный учитель, неожиданно, на волне пролетарского народовластия, оказавшийся на гребне этого самого «…властия».

Сталин и Брежнев тоже казались простаками. Что из этого вышло, лучше всего могут порассказать диссиденты, до сих пор покаянно отмаливавшие свое политическое презрение в лагерях и психушках, устроенных для подобного люда его же, Корягина, подручными.

Шеф госбезопасности мог бы смириться с таким развитием событий, если бы уверенность, что Кремлевского Луку тоже удастся довольно быстро лишить всех этих постов. Однако уверенности такой не было. Наоборот, существовала опасность развития событий по принципу бумеранга: облачась в диктаторские полномочия, Лукашов прежде всего постарался бы убрать с дороги шефа госбезопасности, а также министров обороны и внутренних дел. Мало того, Корягин даже с уверенностью мог назвать имя человека, который готовился занять кресло председателя КГБ.

Другое дело — Русаков. Этот на серьезные перестановки сейчас не решится, иначе сразу же лишился бы своей последней поддержки и в Политбюро, и в целом, во всех более или менее влиятельных государственных структурах.

Немного отвлекшись от размышлений, Корягин по внутренней связи потребовал от полковника, сидевшего в приемной, выяснить, как обстоят дела. Не забыв поинтересоваться при этом, что слышно в Главном разведуправлении Генштаба: они там хотя бы поняли, что происходит сейчас в стране? Или пока что, как всегда, пребывают в приятном неведении?

— Будет доложено, товарищ генерал, — полусонно отчеканил полковник.

Вернувшись из Лондона, Русаков какое-то время действительно пребывал под эйфорическим воздействием встречи с руководителями западных стран. Общение с сильными мира сего для «прораба перестройки» было важно само по себе, независимо от политической ситуации, вызвавшей это общение, и его конечных результатов.

У Русакова почему-то давно сотворилась иллюзия, что он принят в этот аристократический клуб даже не как лидер страны, а сам по себе, как личность. Право встречаться с лидерами многих государств генсек-президент расценивал, как одну из вершинных возможностей той власти, которой он изначально наделен в своей собственной стране; и в то же время — как один из способов укрепления своего изрядно пошатнувшегося авторитета.

Впрочем, из аналитической записки, которую Корягину подготовили спецы по США, тоже следовало, что за океаном рейтинг русского президента значительно выше, нежели в Союзе. В ней прямо говорилось, что в администрации Джорджа Буша полагают: «Как лидер великой державы Русаков свои возможности практически исчерпал». И что в правительственных кругах ведущих стран давно пришли к выводу: настало время определиться с кандидатурой человека, способного сменить «главного прораба перестройки» на этом посту.

Да что там — за океаном?! По убеждению самого Старого Чекиста и многих его сподвижников, Русаков давно представал личностью основательно потускневшей. Больше чем на «агента влияния» областного масштаба не тянувшей. А в том, что «прораб» давно стал «агентом влияния», и, волей или неволей, действует по сценарию, задуманному всемирным еврейско-масонским центром, в этом шеф госбезопасности уже ни на минуту не сомневался.

Чтобы не потерять эту мысленную нить, Корягин тут же извлек из кейса записную книжку и пометил себе: «Русаков. Связь с масонством? До 1 октября».

Впрочем, кем там в действительности представал все эти годы Русаков и по чьему заданию действовал, — со всем этим «контора» разберется со временем. Пока же этот человек все еще был наделен властью президента страны — вот с чем приходилось считаться.

Известны ли были «прорабу перестройки» выводы того секретного совещания в ЦК партии? В деталях, очевидно, нет, ведь было оговорено, что решения этой компартийной сходки остаются совершенно секретными. Но Корягин не сомневался, что кое-что до слуха Русакова все же просочилось, поскольку через два дня после этого «благородного собрания» он вдруг занервничал, всполошился и бросился за советом к нему, председателю комитета госбезопасности.

Поначалу, наверное, рассчитывал, что шеф КГБ раскроет ему все нити «компартийного кремлевского заговора». Но Корягин на это не пошел. Ставить в этой ситуации на Русакова — значило ставить на «серую лошадку». А на «серую» в такой игре ставить было не принято, уже хотя бы из соображений престижа.

В то же время сам Русаков прекрасно понимал, что поддержки госбезопасности, единственной структуры, которая еще способна спасти его, можно добиться только покаянием, клятвой верности социалистическим ценностям и коммунистическому выбору. Тогда-то и родилась канва операции «Дорос», или, как теперь, уже в расширенном варианте, именуют ее генералы — «Киммерийский закат». В основе которой — хитромудрый заговор против Президента с использованием вполутемную самого… Президента.

 

2

…Впрочем, все это — голая аналитика. Реалии же представали все более суровыми; и прежде всего потому, что времени-то, времени оставалось в обрез. После возвращения с юга Русаков намеревался тут же приступать к подписанию союзного договора, пункты которого в кремлевских кругах уже, по существу, никого не устраивали. Тем более что стало ясно: прибалты договор вообще подписывать не собираются, грузины — тоже. Армянам и азербайджанцам еще можно было выкручивать руки и прочие части тела. Но даже такие меры устрашения уже не гарантировали, что подписи их руководителей в конце концов появятся.

— Товарищ генерал армии, разрешите доложить! — позвонил по внутреннему порученец.

— Только предельно кратко.

— У нас все по плану. Никаких волнений в «Аквариуме» и в других силовых структурах пока не замечено. Наши подразделения отслеживают ситуацию в столице и в республиках. Там тоже пока что все в пределах.

Корягин метнул взгляд на постепенно наливающееся предрассветной синевой окно. Время замерло. Само небо оттягивало приближающийся рассвет, который должен был взорвать не только страну, но и всю эту, как изрекал один борзописец «устоявшуюся буржуазную тину европейского благополучия». И только так! «Мы наш, мы новый мир построим…» Но, даже взбодрившись, шеф госбезопасности вдруг почувствовал себя смертником, которого как раз сегодня, на рассвете, поведут на казнь.

— Продолжать отслеживание, — приказал он полковнику.

— Есть, продолжать отслеживание.

А ведь еще неизвестно, сказал себе Корягин, как твои директивы воспримут в республиканских управлениях госбезопасности. У них ведь там свои парламенты, свои премьер-министры и свои цэкашники. Будь его воля, всю эту систему, весь порядок вещей лично он поломал бы в течение двух недель. Именно так, в течение двух. Для этого и наполеоновских «ста дней» не понадобилось бы. Но, чтобы воспользоваться властью, ее, для начала, надо было захватить.

Против Войцеха Ярузельского, вон, тоже поначалу ополчились: «польский Пиночет, сталинист, варшавский палач, диктатор!». А ни хрена! Зажал он своих «пшеков» под дулами советских автоматов, и сидят, основы марксизма-ленинизма зазубривают. Правда, они и в лучшие времена ни в политике, ни в экономике ни фига не смыслили. Но это уже другой параграф. Главное, что, невзирая ни на что, Польша все еще у ног. И политика в отношении нее может быть только одна: малейшее неповиновение — под протокол, и в расход!

Корягин опять взглянул в окно, и в сознании его вновь ожило тягостное ожидание рассвета. Словно на рассвете его и в самом деле должны были вывести из камеры. Ему почему-то вспомнилось полотно «Утро стрелецкой казни», и унылый вид Лобного места посреди Красной площади. Что-что, а «стрелецкие казни» на Руси организовывать умели. Это уж по давней традиции.

Попытавшись развеять мрачные мысли «обреченного», Старый Чекист неожиданно объявил себе: «Чего ты еще ждешь? Нужно лететь в Крым! Причем не какой-то там группе товарищей, а тебе самому, лично тебе — нужно лететь». Когда в телефонном разговоре, состоявшемся незадолго до полета «группы товарищей», Корягин предложил генсек-президенту слегка подзадержаться в своей крымской резиденции, чтобы дать еще немного времени для наведения порядка в стране, у него и самого не было четко выработанного плана «киммерийского заката».

Да, кое-какие общие моменты сформулировать он, конечно, успел, однако этого оказалось мало: ясности не было, ясности! Ни по конечной цели, ни по методам усмирения социально взъерошенной, буржуазной пропагандой расшатанной части общества! Но самое страшное, что не появилось новой кремлевской команды. Не было ее — этой самой команды! И ярко выраженного, публичного лидера тоже пока не взрастили. Каждый из тех, кто составлял и формировал «крымскую группу товарищей», — по-прежнему цеплялся за старые должности, мыслил старыми категориями и по старинке вынашивал собственные планы очередного номенклатурного восхождения.

Как ни странно, все попытки условиться с Русаковым относительно этих самых «деталей» до его отъезда на полуостров, ни к чему не приводили. Всякий раз, когда дело доходило до конкретики, генсек-президент сразу же ударялся в разглагольствования об «общих политических моментах»: «Вы же понимаете, товарищ Корягин, шо мы ж не можем вот так вот, взять и пойти против воли народа! Мы ж уже немалого достигли в этом вопросе, и процесс пошел. В основном и целом, массы нас поддерживают. Если же по ходу, так сказать, реализации планов перестройки возникают какие-то кардинальные вопросы, то их нужно выносить на съезд, причем проводить их обсуждение на демократической основе, с учетом плюрализма мнений. В противном случае все это, знаете ли, чревато…» Возродив весь этот дерьмократический бред, шеф госбезопасности презрительно поморщился. «Какого дьявола панькаемся с такими? Под протокол — и в расход!»

Однако шли дни, менялась ситуация в России и в республиках. И во время их очередной «тайной вечери», за день до отъезда «крымской группы», Корягин уже не заинтересован был, чтобы их «план усмирения» обсуждался в тех самых деталях, в которые так побаивался окунуться генсек-президент. Хотя к тому времени у шефа госбезопасности уже не только вырисовывались контуры акции «Киммерийский закат»; он даже успел кое с кем из старой партийной гвардии переговорить по поводу ее кремлевского развития. Естественно, на полутонах, не раскрывая заветные козыри.

Отсутствие четко оговоренных деталей кремлевского лжепереворота позволяли шефу госбезопасности маневрировать и действовать, исходя из ситуации, не посвящая в какие-либо тонкости никого, включая самого Русакова. А главное, это давало возможность вести игру с каждым из будущих членов комитета по чрезвычайному положению, независимо от того, является ли он сторонником Президента, или же его лютым врагом. Тем более что общая платформа была четкой и вполне приемлемой для всех: сохранение Союза в прежних конституционных формах, срыв «конфедеративного» переговорного процесса, вплоть до срыва самой процедуры подписания нового союзного договора. А еще — восстановление былой безоговорочной власти компартии, при одновременном запрещении всех остальных партий, а также движений, не разделяющих… и не стоящих на коммунистических принципах.

Словом, как теперь отчетливо понимал Корягин, такая недосказанность в деталях заговора в принципе устраивала их всех. Другое дело, что Русаков считал: заручившись поддержкой шефа госбезопасности, он, хитрец, его же руками, погасит костер суверенизации, и лидеры республик без серьезного обсуждения, буквально «вприсядку, на коленках», подпишут тот вариант нового союзного договора, который им всучат. Если только вообще возникнет необходимость в какой-то новой редакции. А главное, — уповал на судьбу Русаков, — шеф госбезопасности сметет с дороги главу России Елагина и все его окружение, расчистив путь к окончательному поглощению центром всех российских федералистских структур.

Собравшись на свои «юга», генсек-президент так и не понял, что главным его соперником уже давно был не русский федерал Елагин, а Предверхсовета СССР Лукашов. Пока «прораб перестройки» болезненно реагировал на каждый «чих» российского «федералиста», как бык — на красную тряпку, Кремлевский Лука до мелочей продумал, как убрать их обоих.

Вот только сам Русаков этого не знал, он в эту ситуацию попросту не «врубался». Президент непоколебимо верил, что сговор с шефом госбезопасности защищает его трон от любых опасностей, из каких столиц и окраин они бы ни исходили. Заодно, генсек-президент рассчитывал, что кремлевский лжепутч оттеснит и самого Луку, разрушив планы некоторых партийцев по возведению досточтимого Федора Ивановича в сан генсека, чтобы потом, когда все уляжется, сплавить его на заслуженный отдых, или на вторые роли.

При этом Старый Чекист понимал, что, не связывая себя деталями лжепутча и не погрязая в конкретных обязательствах, Русаков, таким образом, подстраховывал себя запасными позициями. Вплоть до полной сдачи путчистов демократам, народу и правосудию. Но тут уж каждый «подсыпает себе соломки», как может.

Впрочем, у Кремлевского Луки и Корягина тоже был вариант — как сдать генсек-президента на растерзание не только партии, но и «возмущенным массам трудящихся», давно свыкшимся с мыслью, что «кто-то же за все, за это, должен ответить перед судом народа!».

 

3

Машина остановилась у какого-то трехэтажного здания, отделанного в лучших традициях еврофасадного ремонта, на флагштоках которого висело несколько флагов, о происхождении которых Курбанову догадаться было не дано. Однако же он прекрасно понимал, что никакого отношения ни к Главному разведуправлению, в котором, по идее, должен был находиться сейчас полковник Истомин, ни к ЦК партии это здание не имело. Зато оно располагалось далеко от центра Москвы, забитого сейчас военной техникой и пробками из всевозможного гражданского транспорта

Тем не менее Истомин, с которым, перед отлетом в Крым, майор уже однажды встречался, ждал его именно здесь. В огромном кабинете, с не менее просторной и роскошно обставленной приемной, в которой властвовала клонированная из «мисс Европы», скромняга-секретарша. По тому, какие типы восседали в кожаных креслах этой приемной и выходили из кабинета полковника, Курбанов определил, что люд этот в основном полувоенный, и всевозможные чины и должности этот люд интересовали теперь значительно меньше, нежели счета в банках.

Пока одни «прикрывали своими телами демократию» да митинговали по поводу августовских и прочих событий в суверенных столицах некогда Великого и Могучего, эти люди помнили, что сейчас судьба мира решается не под стенами Кремля, а в тихих кабинетах бизнес-боссов. И потому предпочитали закрывать своей грудью окошки банковских контор.

Однако после своего «великого крымского сидения» Курбанов уже не осуждал их. Ему ведь и самому посчастливилось хоть сколько-то вкусить от благ сиих, так что пенять не на кого.

Когда настала пора заходить к Истомину, майор оглянулся и обнаружил, что прибывший в приемную вместе с ним Рамал таинственным образом исчез. И тут уж одно из двух: то ли он, Курбанов, настолько растренировался, что не способен был контролировать обстановку вокруг себя, что было позором для любого разведчика; то ли, обладая секретами нинзя, азиат умудрился выскользнуть из приемной, чтобы исчезнуть в одном из соседних кабинетов.

Пока Курбанов докладывал о прибытии, Истомин, этот «советский, русский, цэкашный» и прочий «лорд» сидел в своей излюбленной позе — опершись на правый подлокотник — и безучастно смотрел на него, не оценивая и не настраиваясь… В эти мгновения он напоминал судью инквизиции, который прочел приговор и, вверив судьбу и душу осужденного хлопотам Божьим, потерял к нему всякий интерес.

— Политическая обстановка в стране вам, майор, известна, — наконец заговорил Истомин. — Однако вас она не касается. До чего эти бездельники и разгильдяи из властных структур довели страну — вам тоже известно. Впрочем, вас это тоже не касается.

— Понятно, — благодушно развел руками Курбанов.

— Не слышу армейского «так точно!», — тут же отреагировал Истомин, давая понять, что изысканный серый костюм— тройка не должен сбивать майора с толку.

— Так точно, товарищ полковник.

— Вот это правильный подход.

Майор надеялся, что при их разговоре будет присутствовать и полковник Буров, общаться с которым ему было бы привычнее. Все-таки Истомин являлся «внебрачным сыном дипломатии», как его порой именовали в «Аквариуме», и при общении с ним это порой сбивало офицеров ГРУ с толку. Буров же, наоборот, всегда боялся, как бы его сотрудники не заразились политикой. Он просто панически пытался уберечь их от этой государственной пошести.

Когда его агент проваливался в чужой стране, он готов был бросать туда всю армию, чтобы спасти его; когда же, «впав» в политику, он «проваливался» в собственной стране по причине неблагонадежности, полковник готов был собственноручно пристрелить его. «Впрочем, — подумалось Курбанову, — таковым он был до недавнего времени, а каким он в действительности предстает сейчас? Увы, многие успели вывернуться наизнанку. Не исключая и тебя самого».

— Пока политики и военные разрушают империю, бизнесмены, не признавая ни тех, ни других, создают собственное государство в государстве. — Истомин красноречиво обвел взглядом свой роскошный кабинет и вновь устало посмотрел на Курбанова. Всегда худощавое, покрытое кабинетной желтизной лицо его теперь заметно оттаяло, подобрело и наполнилось жизненной энергией. — Меня они тоже чуть было не втянули в эту гэкачепистскую авантюру. Да и полковника Бурова, там, в Крыму, во время поездки гэкачепистов к Президенту, чуть было не окунули в ведро с дерьмом. Но, как видишь, мы вовремя сориентировались в обстановке.

— Мне тоже кажется, что, судя по тому, к чему все там же, в Крыму, готовят меня и других сотрудников, мы, в нашем «Аквариуме», к этой ситуации были готовы. Даже прогнозировали ее. Мы ее аналитически прощупывали. — Произнеся это, Курбанов заметил, как лицо Истомина просияло.

Возможно, полковник понимал, что подчиненный прибегает к наглому подхалимажу, но великодушно простил его. Истомин в самом деле всегда гордился умением своей конторы, своего отдела «прогнозировать и аналитически прощупывать» ситуацию. Поэтому-то для него, нынешнего руководителя экспертно-аналитической группы ЦК, слова майора-спецназовца стали высшей оценкой и самооценкой.

Истомин, кажется, вообще не признавал понятия «я». Даже когда он говорил сугубо о себе или о сугубо личностном, старался употреблять местоимение «мы», имея в виду некую группу особо доверенных, особо посвященных, особо выделяющихся. И бессмысленно было выяснять, из кого именно состояло это высокое собрание аналитически мыслящих и все предвидящих. А потому Курбанову и в голову не приходило попросить полковника конкретизировать и очертить круг тех, кто намерен сотворять новое «государство в государстве». Некую новую империю, которая не будет зависеть теперь ни от тех, кто, нацелившись на Кремль, сотворяет свой ГКЧП, ни для тех, кто, цепляясь за все тот же Кремль, противостоит им.

— Вы, майор, сегодня же возвращаетесь в Крым. — это был не вопрос, не просьба и не констатация. Это был приказ. Причем не только военный.

Курбанов чувствовал, что полномочия и власть человека, восседающего сейчас перед ним, выходят теперь далеко за пределы той власти, в общем-то, всесильного полковника-цэкашника Истомина, которой он обладал до недавнего времени.

Раньше это была власть человека государственного. Но государство и армия эту власть ему давали, и они же ее строго, жестко и карательно ограничивали. Теперь же перед ним был один из сильных мира сего, который уже своей собственной, личной властью мог до какой-то степени ограничивать власть государства и армии. По крайней мере в той части, что касалась лично его и людей, преданных новоявленной бизнес-империи.

— Ваша с полковником Буровым задача — взять Крым в свои руки. Причем взять весь: от кабинетов высшей державной власти, до задворков власти криминальной. Мы аналитически прощупали ситуацию и в том, и в другом мире. Она такова, что и там, и там нужен хозяин. Один. Вспомните девиз восточных воителей: «Один мир — один правитель!»

— Однако вы сами определили, что нас двое, — вкрадчиво заметил майор. — Полковник Буров и я. Так, не пора ли определить наши будущие роли?

— Вполне деловая постановка вопроса, ради которого мы и пригласили вас, майор. — Истомин коротко ответил на какой-то телефонный звонок, затем извлек откуда-то из недр огромного, под дубовую древность, стола бутылку коньяку и наполнил небольшие рюмочки.— Если коротко, Буров осуществляет общее руководство. Занимается подбором людей, отвечает за них перед центром, контролирует внутреннюю службу безопасности. Но, что самое важное, в сфере его влияния — вся Украина, которая будет поделена на несколько безнес-регионов — донецкий, днепровский, одесский, галицийский. Возможно, со временем, и штаб-квартира его переместится в Киев. Вы же, майор, по мере становления превращаетесь в полновластного хозяина полуострова.

— То есть проводимая сейчас в Крыму операция «Киммерийский закат» изломно должна переродиться в операцию «Киммерийский рассвет»?

— Вы предельно точно уловили суть замысла. И название операции тоже принимается. Мы думали, сомневались, взвешивали; мы подбирали людей с запасом, отбирали с предостережением, и даже отстреливали лишних, в надежде, что среди невинных и случайных окажется хотя бы один из тех отступников, ради которых этот отстрел был затеян. И в конечном итоге выбор все-таки пал на вас, Курбанов. Это перст судьбы.

— Благодарю, товарищ полковник.

— Благодарить прежде всего следует Бурова, который предложил и отстаивал вашу кандидатуру. Аналитически прощупав ее, мы согласились… Учитывалось даже то, что ваша полуазиатская фамилия может импонировать крымским татарам и рвущимся на полуостров азиатам. Конечно, кое-кто сразу же ополчится против вас, кое-кто учтиво станет называть вас «Крестным отцом Крыма», — вспомните: Сицилия, мафия, преподнесенная пером американца итальянского происхождения Марио Пьюзо…

— Уже ознакомлен, — заверил майор.

 

4

Да, с Кремлевским Лукой все выглядело проще. Морально он уже давно был готов к введению чрезвычайного положения. Причем, как спикер парламента, он позволял себе обсуждать этот вопрос открыто. Тем более что именно он планировался в качестве основного в повестке дня будущей сессии. Впрочем, убедить Луку в том, что время долгих прений в Верховном Совете давно истекло, тоже особого труда не составляло. Другое дело, что не совсем ясно было, для кого, собственно, подобное решение парламента может являться теперь указом, ведь все давно успели осуверенитетиться. И прежде всего сама Россия.

Как-то в мае в коридоре Совмина председатель госбезопасности поневоле стал свидетелем разговора генштабистского генерала с украинцем, полковником спецназа, прибывшим из Киева.

— Что ж это вы, украинцы, так с государственным суверенитетом поторопились? — с ироничным высокомерием поинтересовался генштабист. — Неужели не понимали, что весь Союз, всю страну розваливаете? От кого в независимость ударились? От нас, русских, что ли?

На что украинец рассмеялся ему в лицо и, презрев субординацию, с тем же иронично-презрительным оскалом вместо улыбки, ответил:

— Это вы нас, украинцев, спрашиваете, почему мы со своим госсуверенитетом поторопились?! Да это мы вас, русских, должны спросить, куда вы так поторопились со своим суверенитетом и почему от украинцев в независимость ударились. Как же быстро вы забыли, товарищ генерал, что Российская Федерация объявила о своем государственном суверенитете еще 12 июня прошлого, 1990 года. В то время как Украина объявила о нем лишь более месяца спустя — 16 июля. Когда, с юридической точки зрения, украинцам просто деваться уже было некуда.

— То есть как это — раньше?! — искренне удивился генерал, не желая признавать, что в штабной суете упустил кое-что существенное из истории современной России. — Быть такого не может — чтобы сначала русские, а затем уже украинцы!

— Внука своего спросите, товарищ генерал, он вас убедит.

— Да при чем здесь внук? — без какой-либо амбиции, поникшим голосом огрызнулся генштабист. — Неужели действительно раньше?

— Вот в этом можете не сомневаться.

— Странно, вы любого нашего генерала-офицера спросите: все уверены, что настоящий развал Союза начался с предательского суверенитета Украины!

— Ничего странного, просто у вас, у русских, таким странным образом устроена национальная память. Пусть ваши генералы молят Господа, что в Киеве руководители оказались слишком нерешительными, иначе мы бы тогда же, в июне прошлого года, объявили о существовании Советского Союза, но уже без России, со столицей в Киеве.

— Ну да?! — впал в изумление генерал. — Еще чего?!

— Кстати, такое стремление в рядах украинских военных, как и в части партноменклатуры, действительно существовало; тут же вспомнили о намерении незабвенного генсека Хрущева перенести столицу из провинциальной Москвы — в «матерь городов русских». А еще напомните своим генералам, что такой же суверенитет в прошлом году успел объявить целый ряд ваших кровных федералов, как то: татары, калмыки, башкиры, чуваши и прочие ваши бывшие «автономщики». Вся Россия, вон, вразнос пошла, а вы по-прежнему все на украинцев валите.

И дело было даже не в том, что «исторически» полковник оказался прав. Старый Чекист обратил внимание, что генерал и полковник уже пикировались между собой, как представители разных государств. К тому же далеко не братских. С этим-то, считал Корягин, как раз и следовало кончать.

Соглашаясь на соратничество с шефом госбезопасности, Кремлевский Лука четко представлял себе, что их союз направлен против Президента. И в этом был его шанс. Получалось все как нельзя лучше: он, Лукашов, выступал в роли спасителя Отечества и в то же время получал возможность убрать Русакова с политической арены легальным и праведным путем, безо всяких там закулисных интриг, которые могли длиться годами.

Но не был бы он Лукой Лукашовым, если бы не позаботился о двойной страховке. Явно предавая своего компаньона по будущему гэкачепе, он, по старой дружбе, советуется с Президентом. Нет-нет, не из каких-то там подковерных соображений, а исключительно по старой дружбе: «В духе партийного товарищества, — как он любил выражаться, — исходя из принципиальных соображений партийного подхода к создавшемуся положению».

Отточенный за полстолетия партийно-демагогический сленг позволял им обоим любую, пусть даже самую заурядную, банальную мыслишку преподносить как «партийную линию» или как «мнение» партийных, а то и народных масс.

Впрочем, к моменту развала Союза у компартийной номенклатуры уже существовал не просто сленг, а некий особый язык — со своими идиомами, традиционными значениями и прозрачными намеками и подтекстами, как то: «есть мнение»; «товарищ не понимает»; «мы тут посоветовались, и я решил»; «по настоянию партийных низов и прислушиваясь к голосу народа»; «в противном случае нас не поймут»… За каждым из этих выражений просматривались не только стиль работы партноменклатуры, но и ее демагогические каноны, порожденные многолетним опытом самосохранения.

Теперь уже Корягин не исключал даже того, что не входить в состав «чрезвычайки» Кремлевскому Луке посоветовал сам генсек-президент, решив для себя: «Хоть друг этот и продался врагам перестройки, но пока что его следует попридержать “при ноге”, а заодно удержать на плаву. Иначе место Кремлевского Луки в государственной иерархии займет нынешний глава Российской Федерации. Или кто-то другой, который еще похлеще…»

Корягин взглянул на часы. Шел пятый. Время сдвинулось с мертвой точки и действительно полетело, как на рассвете перед казнью.

За чернотой стекла уже угадывались первые проблески рассвета, и Корягину захотелось выбраться из здания, из территории Кремля, и податься утренней Москвой куда-нибудь к прудам, на берег реки, на Воробьевы горы, или же попросту отправиться к себе на дачу, чтобы, забыв обо всем, что здесь происходит, хорошенько выспаться.

А что, в конце концов в его «конторе» все в порядке. Там никто не бунтует, никто никого не предает и не подсиживает. Остальное же его не касается. Для этого существуют генсек-президент, премьер, спикер…

Соблазну странника он не поддался только потому, что понимал: решаться все как раз будет нынешним утром, причем в первые же часы после объявления по радио и телевидению о введении «чрезвычайки» и создании Госкомитета по чрезвычайному положению. Именно тогда будут поставлены на кон судьбы страны, партии и конечно же его собственной «конторы».

Только недавно Старый Чекист перечитал повесть о генеральском заговоре против Гитлера. Так вот его просто-таки поразила бездарность германских генералов, не сумевших организовать переворот, успех которого был, по существу, предрешен, даже несмотря на фантастическое спасение фюрера. Эта повесть заставила его задуматься. Тогда в руках немецких генералов — Бека, Ольбрихта, Штюльпнагеля, Фромма… — было все: войска, штабы, полиция, курсанты военных училищ… Но не было лидера, ярко выраженного волевого лидера, и не было решительности.

Лидер — и решительность — вот что способно обеспечить успех всякого путча, всякого переворота! Но есть ли реальный, влиятельный, зримый для страны, для народа, лидер у них, гэкачепистов? В том-то и дело, что его нет. Уже через несколько часов вся страна будет говорить о том, что Ненашев всего лишь марионетка в руках закулисных заправил переворота, которыми конечно же являются он, Корягин, и Лукашов. А вот что касается генсек-президента Русакова…

Не только для миллионов рядовых граждан страны, но и для журналистов и политических аналитиков еще долго будет оставаться загадкой: так все-таки знал Президент об этом путче или не знал? Действительно ли Русакова взяли в доросской резиденции под домашний арест, или же все это была инспирировано им самим, чтобы позволить КГБ и войскам навести порядок в стране без его видимого участия и даже присутствия? Являлся ли организатором путча сам Президент, или же его заставили примкнуть к нему уже во время поездки группы гэкачепистов в Крым, в резиденцию главы государства?

Не зря в свое время его, Корягина, гитлеровский коллега Гейдрих слишком рано и невовремя сгинувший в Чехословакии, стоически призывал, да что там, заклинал: «Вперед, за вожаком!» Так что во всех революционных ситуациях прежде всего возникал один вопрос — выбора вожака. После Ленина в компартии его больше не было. Не родился, не воспитали, не проклюнулся из гущи партийных масс. Если иметь в виду истинного вожака, а не диктатора Кобу-Сталина, который, конечно же, сыграл и свою положительную роль в формировании коммунистического режима, определил его истинное лицо, его каноны, принципы его существования.

* * *

Возможно, книга о заговоре против Гитлера попалась шефу госбезопасности под руку накануне кремлевского лжепутча совершенно случайно. Когда-то он уже читал ее, а теперь вот как бы по новой… Но, может быть, в этом тоже угадывается перст судьбы? Во всяком случае, дня три назад он вынужден был вновь обратиться к ней и перечитать на сон грядущий. В конце концов генералы-заговорщики в какой-то степени являлись союзниками кремлевских сталинистов. И не было ничего зазорного в том, чтобы извлечь их уроки. Так вот главный из них заключался в том, что ни одному заговорщику не позволительно упускать время.

То, что следовало предпринять в «час Икс-1», то есть в первый же час после поступления из штаба заговорщиков кодового сигнала «Валькирия», генералы вермахта пытались предпринимать спустя три-четыре часа, когда инициатива была упущена, когда гестапо, СД и части СС начали приходить в себя.

Правда, в Москве все наоборот: не подвела бы армия, да не сорвались бы с цепи спецподразделения Главного разведуправления Генштаба, которые через своих командиров подчинялись непосредственно Президенту и Верховному главнокомандующему в одном лице.

Для его людей, отслеживающих ситуацию в «Аквариуме», не осталось незамеченным, что некоторые подразделения спецназа, которых готовили для разведывательно-диверсионных действий в глубоком тылу противника, стали засекречивать своих бойцов на тайных лежбищах, переводя, по сути, на полуподпольное, нелегальное положение. В частности, целую группу таких «интеллектуалов от бизнеса», спешно консервировал сейчас полковник Буров, намеревавшийся, очевидно, составить конкуренцию криминалитету. Именно поэтому Корягин тут же обратил на него внимание, взял под свою опеку и спешно ввел в охрану президентской резиденции в Доросе. Но якобы исключительно от ГРУ и даже в пику госбезопасности.

Похоже, что в кризисной ситуации Русаков намеревался основательно отсидеться в Крыму, предельно используя геополитические особенности полуострова — вроде бы уже и не Россия, поскольку под юрисдикцией Украины; но еще и не Украина, ибо власти крымские настроены пророссийски. Как, впрочем, и воинские части, а также преданный Кремлю Черноморский флот, пребывавший в зоне контроля «Аквариума».

Понятно, что, при отсутствии реальной угрозы извне, приготовления, подобные тем, к которым прибегает Буров, могут быть предприняты только накануне социального взрыва, переворота, гражданской войны. Но чутье подсказывало шефу КГБ, что создаваемое под Бурова спецподразделение «Киммериец» не окажется лишним ни при какой ситуации.

 

5

Кстати, подумалось шефу госбезопасности, пора бы еще раз вплотную заняться этим самым Буровым. Ведь не секрет, что его крымская группа полуподпольно раздроблена, лежбища законспирированы, а бойцы тщательно отобраны и экипированы несколькими комплектами обмундирования армейского и милицейского спецназа. К тому же группе почему-то срочно понадобились модные гражданские костюмы, а также усиленные боезапасы и продовольственные пайки. Словом, все, что полагается при заброске на вражескую территорию. О документах тоже позаботились.

Словом, все вроде бы на мази, да только чудилось шефу КГБ, что «Киммериец» начинает действовать уже как бы сам по себе, отдаляясь от своего истинного покровителя, уходя из-под его суровой опеки. А это уже непорядок.

«Полковник Буров… — напомнил он себе, словно в записной книжке пометку сделал. — А что, хорошо держится этот офицер. Не каждому удается».

Проанализировав еще кое-какие сведения, которые легли ему на стол в последние сутки, шеф госбезопасности понял, что не такой уж он всемогущий и всезнающий в этой стране. У него возникло подозрение, что в ЦК партии уже создано ядро, всерьез готовящееся к работе на нелегальном положении и которое конечно же будет подкреплено собственными бизнес-структурами и даже собственным… криминалитетом. Причем все это предпринимается в обход высшего руководства госбезопасности. Это ж кто позволил?

Нет, о том, что за рубеж уже давно начали переправляться партийная валюта и неприкосновенный золотой запас ЦК, он, естественно, знал. Но теперь ему стало ясно, что и здесь, в стране, формируются бизнес-политические структуры (наподобие той, что создается полковником Буровым и его людьми), не засвеченные органами госбезопасности, которые вскоре тоже будут расколоты на «суверенные конторы» и начнут подчиняться только своим национальным министрам и Верховным Советам. Как это может произойти на парктике — уже показал опыт прибалтийцев.

Если главу России остановить не удастся, в федерации может произойти такое, после чего ему, шефу Комитета госбезопасности СССР, останется только пустить себе пулю в лоб: российская служба госбезопасности начнет противостоять… союзной! Вот тогда уж действительно мир перевернется, а над Мавзолеем воспоют ангелы.

Чтобы как-то развеяться, Корягин позвонил Ненашеву, единственному сообщнику, который минувшей ночью отнесся с чувством полной ответственности к своей роли в надвигающихся событиях. Правда, «прочувствование» сие нашло на вице-президента лишь после того, как шеф госбезопасности предупредил: во второй раз «вылавливать» его из крытых «комсомольских» бассейнов, забавляющимся в обществе сомнительных девиц, он не намерен. Как и бесконечно пополнять разбухшее досье. То есть выловить Ненашева парни из КГБ могут, но после этого ему понадобится уже не кресло президента, а услуги травматолога. Ясное дело, высказано это было деликатнее. Но вмиг протрезвевший Ненашев сумел понять, что от него требуют… сурового похмелья.

— Ну что там у тебя? — устало спросил Корягин, услышав бодрящийся голос новоиспеченного президента. Причем прозвучало это на таких нотках, словно не он, шеф госбезопасности, звонит вице-президенту страны, а сам вице-президент осмеливается тревожить его своими расспросами.

— Да вот… обдумываю первый президентский указ.

— «Первый президентский»? — умиленно хихикнул Корягин. — «Наполеоновские указы», составленные во время похода на Москву, прямо на марше? Хорошо держишься, Ненашев. Будет замечено.

— А что, собственно, вас интересовало, товарищ Корягин?.. — насторожился Ненашев, и голос его мгновенно стал суровым и требовательным. Уловив это, шеф госбезопасности вдруг открыл для себя: да ведь это уже был голос… Президента! Ненашев, это похмельное ничтожество, уже не только вошел в роль, он даже успел уверовать в свою миссию спасителя страны и народа!

— Интересно, по поводу чего указ? — не скрывая своей профессиональной иронии, поинтересовался Корягин. — Об укреплении трудовой дисциплины, надо полагать?

— Пока нет. Но ход мыслей соответствующий: указ будет касаться повышения заработной платы и понижения цен на отдельные виды товаров!

— И на какие такие виды товаров понижать цены прикажете? Учитывая при этом, что страна вошла в очередную полосу кризиса и всеобщего дифицита.

— На водку, естественно; ну, еще там на кое-что, на всякую мелочишку.

— Понижение цен на водку — эт-то хорошо! — мечтательно поддержал шеф госбезопасности. — Такого народ тебе, Ненашев, не простит. То есть я хотел сказать, не забудет. Ни одна революция, ни один бунт на трезвую голову не случаются. Народ должен быть пьян, а похмелье — горьким. И не вздумай вписывать в этот перечень товаров коньяк.

— Почему?

— «Не пголетагское, — по-ленински скартавил Корягин, — знаете ли, батенька, питье. Сразу же заподозгят в заиггывании с интеллигенцией и диссидентами». И еще кое в чем, связанном уже с вашей личной персоной. — Это был намек на то «архиконьячное состояние», в котором Ненашева доставили в Кремль для инаугурации в Президенты.

— Ладно, учту, — недовольно проворчал страдалец короны Российской империи.

— Хорошо держишься, вице-президент. Не каждому удается!

Положив трубку, Корягин брезгливо потер ладонь о штанину: с кем только не приходится иметь дело!

…Так вот, красивенько все расписав по ролям, Кремлевский Лука и Русаков как-то совершенно забыли о традиционном в таких ситуациях «сером кардинале», то есть о Ненашеве. А роль гончей псины, которую гоняют по каждому холостому выстрелу, вице-президента уже давно не устраивала. Не разработав эту операцию как следует, в деталях, оставив для себя слишком большой простор для лавирования, эти двое, — каждый исходя из своих взглядов, возможностей и амбиций, — рассчитывали, и тоже каждый в отдельности, на его, Корягина, поддержку в борьбе за президентский пост. То есть за пост, который вполне мог бы принадлежать и ему самому как шефу КГБ, духовному наследнику Андропова.

Причем дело даже не в его стремлении к абсолютной власти. Он, председатель Комитета госбезопасности, исходил из сугубо патриотических соображений. Кто кроме него с его опытом чекиста, его связями в «конторе» и традиционным авторитетом службы госбезопасности в партии и народе, способен был сейчас, сметая с пути всякого рода «прорабов перестройки», восстановить былое могущество Союза? Пусть ему назовут эту личность! Нет, действительно, пусть решатся и назовут.

Когда генсеком стал шеф госбезопасности Андропов, тоже опасались, как бы на настроении народа не сказался «кагэбистский синдром». И он в самом деле сказался, но только самым лучшим, действенным образом. Жаль, судьба и здоровье не позволили его коллеге-предшественнику развернуться. Но ведь прецедент-то создан: один из бывших главных кагэбистов страны ходку в генсеки все-таки сделал, и ничего, народ и Запад это проглотили.

Генералу было совершенно ясно, что в этой схватке команд Кремлевского Луки и Прораба Перестройки оба лидера окажутся замаранными. В то время как он, шеф госбезопасности, ни за что не боролся. Он — профессионал, достигший вершины на своем поприще. И как бы ничего больше ему не надо; как бы… Причем во всей этой заварушке он — всего лишь исполнял обязанности, вверенные ему народом и партией.

Нет, он не станет демонстративно рваться к президентскому креслу, ему это кресло… сами подсунут, точнее — поднесут! Когда они все здесь окончательно перегрызутся, неминуемо придут к нему туда, на Лубянку, и взвоют: «Спаси, отец родной, мочи нет!». И вот тогда он, человек, уже зарекомендовавший себя как спаситель Отечества в составе комитета чрезвычайки, действительно придет…

«Совершенно секретно, — попался ему на глаза еще один из принесенных полковником документов, ушедших в города и веси. — Всем секретарям республиканских ЦК, первым секретарям областных и краевых комитетов КПСС. В связи с введением в стране чрезвычайного положения и образованием Государственного комитета по чрезвычайному положению… важнейшей задачей партийных комитетов всех уровней является обеспечение содействия претворению…» — И напишут же, тараканы староплощадские: — «обеспечение содействия претворению»! — Ну да бог с ними — «…претворению в жизнь решений ГКЧП, созданию на местах комиссий по чрезвычайному положению, срыву митингов и демонстраций, направленных против мероприятий ГКЧП».

«Интересно, как это они собираются “срывать” митинги и демонстрации?» — проворчал шеф госбезопасности. Но в ту же минуту взгляд его наткнулся на нечто такое, что заставило его вначале вздрогнуть, а затем расхохотаться.

«…Всем коммунистам выявлять и передавать в руки правоохранительных органов лиц, зарекомендовавших себя антисоциалистической и деструктивной деятельностью…»

Он перечитал этот партийный приказ, затем вчитался еще раз… Они там, на Старой площади, что, все рехнулись?! Он на минутку представил себе, как сотни тысяч коммунистов вдруг бросились выявлять и передавать в руки правоохранительных органов антисоциалистических, деструктивных личностей. Причем степень антисоциалистичности и деструктивности каждому коммунисту предоставляется определять, исходя из собственных критериев и представлений. Выявлять, арестовывать и передавать, согласно этому документу, каждый коммунист тоже имеет право; следует полагать, собственноручно выписывая при этом ордера на арест.

«Идиоты! — почти простонал шеф госбезопасности, вновь вчитываясь в эти строки. — Нет, ну это же и в самом деле страна непуганных идиотов! Они там, эти маразматики из ЦК, так ведь ничему и не научились, да и вряд ли способны научиться!»

Конечно, по существу, они правы: противникам перестройки действительно нужно промывать мозги всей мощью партии. Но не таким же образом все это преподносить! При всей своей нелюбви к болтунам, «дерьмократам» и диссидентам, шеф госбезопасности отлично понимал, что большинство диссидентов сотворено и явлены миру глупостью самих партийных идеологов. Что они порождены той перестраховкой по любому поводу, которая ввергала чекистов во все новые и новые чистки и кампании против стиляг, западопоклонников, космополитов, хиппи и еще в связи с черт знает какими дурацкими запретами и страхами.

Строжайший гриф «совершенно секретно» и категорическое предостережение: «Копий не снимать!», которые красовались на этой бумаженции, Корягина не успокаивали. Как и со всех остальных документов, копии немедленно снимут, причем в сотнях экземпляров. Уже завтра в каждой уважающей себя редакции, в каждом иностранном информационном агентстве будет по полному тексту, со всеми запятыми.

Он на минуту представил себе, что такое для француза или американца, не говоря уже о законопослушном англичанине и немце, прочесть: «всем коммунистам выявлять и передавать в руки правоохранительных органов…». Это ли не коммунизм-фашизм? Шеф госбезопасности голову мог дать на отсечение, что партийная канцелярия партайгеноссе Бормана до такого примитивного саморазоблачения не додумывалась. Кстати, суды-тройки сталинских времен, возглавляемые первыми секретарями обкомов партии, в гитлеровской Германии тоже не практиковались, это изобретение сугубо коммунистическое.

Когда-то у проходных, а также на админкорпусах советских заводов и фабрик, висели ящики, наподобие почтовых, на которых было написано: «Для сообщений о врагах народа». То есть тогда врагов народа тоже предоставлялось определять каждому, исходя из его собственного понимания и симпатий. К чему это привело — общеизвестно: появилась целая нация доносчиков и анонимщиков.

Но тогда народ еще кое-как, в ужасе, мирился с этим. Сейчас не то время. Эти партноменклатурные бульдоги из здания на Старой площади никак не поймут, в толк никак взять не могут, что на дворе уже совершенно «не то время».

 

6

Они выпили за парней, на которых держится армия, а значит, и вся страна, философски помолчали и снова выпили. Дозы коньяка были ничтожными, поскольку Истомин всегда придерживался принципа: «Не нужно русского отучивать пить, ибо занятие это бессмысленное; наоборот, его с самого детства следует… учить пить». Вот и в данном случае рюмки с коньяком представали всего лишь в роли ритуального реквизита.

— Как я уже сказал, майор, не исключено, что после полной раскрутки кто-то станет называть тебя, — решил Истомин, что самое время перейти на «ты», — «Крестным отцом Крыма». Но ты всегда должен помнить: Крым конечно же твой, однако сам ты, да-да, лично ты, Курбанов, в свою очередь, — предельно наш! В этом-то и заключается формула гильотины.

«Формула гильотины — это доходчиво, маз-зурка при свечах», — признал Виктор. А тем временем Истомин выдержал паузу, и уже в совершенно ином тоне продолжил:

— На голом месте и с голыми руками такие дела не затевают. Поэтому лично я свой первый взнос в наше предприятие уже сделал. Какой именно? Узнаешь о нем в Крыму, на базе. Понятно, что понадобятся новые солидные взносы, нужны будут солидные финансовые и физические вложения. Поэтому запомни: если тебе не удастся взять в свои руки Крым, придется «брать» тебя.

— Исходя из всё той же «формулы гильотины», — молвил Курбанов, по-армейски взбодрившись.

— Причем очень скоро ты по-настоящему поймешь, что именно за ней сокрыто, — подался к нему через стол Истомин. — Все еще только начинается. Вернувшись в Крым, сразу же легализуйся. Точнее, легализуешься после того, как разрешится известная тебе проблема доросской резиденции. Но с первого же дня аналитически прощупывай обстановку на всем полуострове…

— С доросской резиденцией все ясно. Неясно, каковой вам видится моя легализация? — Курбанов обязан был задать этот вопрос. Причем задать именно сейчас, именно здесь. Потом случая может и не представиться. А для него это было самым сложным решением.

— Не волнуйся, майор, она… уже «видится»… — многозначительно произнес Истомин, что в переводе с его языка означало: об этом наши люди тоже позаботились.

— Не скрою, это вдохновляет, — вежливо склонил голову Курбанов, не требуя разъяснений.

— Прежде всего хочу утешить, что у тебя появится надежный советник и помощник. Верный, как пес. Крупнейший специалист. Мы вызвали его из Туркменистана, где он прошел надлежащую школу, был советником известного тебе Туркмен-баши, и даже сумел войти в круг лиц, приближенных к самому туркменскому правителю. Вряд ли ты способен представить себе, что это за путь — даже фантазии на эту тему даются европейцу с большим трудом.

— Следует полагать.

— Образно говоря, это путь, бредя по которому, путник завидует тем, кто в эти минуты разгуливает по минному полю. Правда, он сорвался. Вернее, его сорвали отсюда, из Москвы, по глупости некоторых наших партноменклатурщиков. Но мне удалось достать его: из петли, из ада, из кишащего кобрами нужника… Крым — тот же полувосток. В нем много людей, прошедших школу Востока, прибывших оттуда на свою историческую родину. А посему этот советник будет незаменимым. Тем более что он вообще незаменим. Ему нет цены, даже если исчислять ее бокалами яда.

— Я признателен вам, полковник, — в последнее время Курбанов всегда обращался к подчиненным и старшим так, чтобы как-то незаметно упускать слово «товарищ».

— Это он должен быть признателен. И служить, служить!..

— Речь идет о старшем лейтенанте, о котором мне говорили накануне отъезда в Крым?

— О старшем лейтенанте? Имеешь в виду Бродова?

— Так точно.

— Этого красавца действительно не мешало бы заполучить. Однако сначала его следует извлечь из ада, в виде которого предстает камера смертников одесской тюрьмы.

— Все настолько серьезно?

— Мне уже пообещали, что этого мерзавца забулдыжного, умудрившегося встрять непонятно во что, из преисподней достанут, и тогда уж я кретина этого… Но запомни: Бродов по кличке Смертник, — всего лишь твоя тень. Как говорится, твоя отрава в перстне и кинжал в рукаве. Пока же рядом с тобой появится уже немного известный тебе человек.

Истомин нажал на невидимую Курбанову кнопку и произнес:

— Лейтенанта Рустемова ко мне.

Курбанов лениво, без особого интереса, перевел взгляд на дверь. В ту же минуту она отворилась, и в кабинет пружинистым тигриным шагом вошел человек, сопровождавший майора из Симферополя.

— Так вы и есть тот самый лейтенант Рустемов? — поднялся навстречу ему Виктор.

— Так уж случилось, — сдержанно ответил тот.

— В миру — Рустем Рамал, — представил его полковник, предожив присесть теперь уже обоим. — А еще в миру Рамал — это твой, майор, посох, твоя рука на отсечение и голова в кустах; твоя удавка для всех, кто осмелится…

— Понятно, — неуверенно как-то произнес Курбанов.

— Рамал, — помахал полковник длинным, жилистым пальцем властелина, прежде чем нацелить его на Курбанова. — К тебе обращаюсь. Вот твой хозяин — майор Курбанов. Отныне и навсегда… Служить ему, Курбанову, как кумиру, сотворять из него кумира, истреблять всякого, кто станет на его пути, и закатывать под асфальт всякого, кто возомнит из себя на глазах у кумира…

— Эта рутинная работа мне знакома.

— Еще бы, — продолжил представлять его Истомин. — В Афганистане сержантом разведроты воевал. В Таджикистане внедрялся в банду бадахшанских сепаратистов. Ну а в Туркмении, уже будучи произведенным в офицеры…

— Стоит ли ворошить прошлое, господин полковник? — упреждающе проговорил Рамал. — К тому же столь основательно?

— Вот и я говорю, что не стоит, — как ни в чем не бывало согласился с ним хозяин кабинета. — От тебя, Рамал, требуется только одно: чтобы завтра, уже завтра, мир узнал о появлении на полуострове нового хозяина — Курбан-баши, или Крым-баши, это уж как ты определишься. И чтобы мафия молилась на него, как на высшую власть, а высшая власть — как на мафию. Вот в чем его различие от всех остальных «крестных», по Союзу разбросанных.

— Как будет приказано, господин полковник, — с монашеской смиренностью и в то же время с достоинством заверил его Рамал.

— Остальные инструкции ты получил.

— Остальные — получил и усвоил, господин полковник, — все с той же смиренностью подтвердил Рамал.

— Как и ты, Курбанов.

— Так точно.

— Сегодня же оба улетаете в Крым, к своим «киммерийцам», с которыми поступаете в полное распоряжение полковника Бурова. Сами понимаете, что на полуострове сейчас горячо, но это ненадолго. Перед отъездом на аэродром с вами, в течение двух часов, поработают наши консультанты, которые уже томятся в приемной. Информация, которой они снабдят вас, бесценна. Не смею вас больше задерживать, господа бизнесмен-офицеры.

 

7

Президент всесоюзной Гостелерадиокомпании был выдернут офицерами госбезопасности прямо из постели и, то ли под конвоем, то ли под личной охраной, доставлен в Кремль.

Издерганный высоким начальством, опечатанный злыми ярлыками, которые ему вешали в последнее время и коммунисты, и демократы, и свои, московские, собратья, не говоря уже о коллегах из суверенных республик; всеми проклятый и презираемый, он и так жил в последние дни, словно на вулкане. В том, что кончит он плохо, Федорченко не сомневался. Вопрос заключался лишь в том, как скоро и каким образом это наступит: то ли снимут, а уж потом прибьют, то ли вначале прибьют из-за угла, а уж потом скажут, что так ему и надо.

— Здравствуйте-здравствуйте, товарищ Федорченко! — услышал он, как только предстал пред очи шефа госбезопасности. — Как поживаете? Как самочувствие?

Чуть в сторонке от стола, глубоко осев в кресле и безучастно прикрывшись тяжеловесными дымчатыми очками, притаился вице-президент страны Ненашев. Взглянув на него, Федорченко понял, что рассчитывать на поддержку этого человека не имеет смысла, он здесь — всего лишь «телезаставка». Притом, что главный кагэбист был настроен решительно. Взгляд его белесо-кровянистых глаз был тяжелым и неотвратимым, как «строгий выговор по партийной линии с занесением».

— Спасибо, Петр Васильевич, помаленьку, — голос президента телерадиокомпании дрожал, и самого его явно лихорадило.

— Понимаю, подняли посреди ночи, — шеф госбезопасности говорил медленно, с расстановкой, подчеркивая значение каждого слова. В этом он явно подражал «вождю всех времен и народов», не доставало разве что трубки и кавказского акцента.

В какое-то мгновение Федорченко даже показалось, что Старый Чекист все-таки извлечет из бокового кармана кителя курительную трубку и, разминая прокуренным указательным пальцем табак, голосом незабвенного Иосифа Виссарионовича произнесет: «Мы тут с таварищами пасавэтовались, и есть такое мнэние…»

Трубки шеф госбезопасности так и не извлек, однако отчетливый грузинский акцент его Федорченко послышался совершенно явственно.

— Не создается ли впечатление, товарищ Федорченко, что мы с вами и так слишком долго спали. Поэтому не взыщите, если несколько последующих ночей окажутся для вас бессонными.

— Понимаю-понимаю, — с пересохшим горлом заверил его главный журналист империи, абсолютно ничего при этом не понимая.

— Тут такое дело… — заговорил Ненашев, разбуженный свинцовой трелью и холодным взглядом кагэбиста. — Очень сильно заболел Русаков.

— В такое-то сложное время!.. — сокрушенно покачал головой Федорченко, что, однако, прозвучало, как «нашел когда болеть!»

— Все крайне серьезно, — многозначительно намекнул вице-президент. — Мы не хотели бы излишне драматизировать ситуацию, чтобы не будоражить страну. Но вы же понимаете… Московские демократы это дело уже пронюхали.

— Однако помнится, еще вчера… — начал было Федорченко, но шеф госбезопасности беспардонно прервал его:

— Не важно, что было вчера, товарищ Федорченко. Важно, что сегодня мы обладаем достоверной информацией, из которой следует, что существуют силы, готовящие антисоциалистический переворот, который автоматически ведет к гибели Союза.

— Причем готовят его те же силы, которые в последнее время атакуют ваше телевидение, обвиняя в прокоммунистических взглядах и антиперестроечной политике ваших телепрограмм, — слегка покачивался в кресле Ненашев.

В своих дымчатых очках он был похож на несостоявшегося босса мафии. Несостоявшегося уже хотя бы потому, что президент гостелерадиокомпании так и не приучил себя воспринимать его всерьез: ни в каких проявлениях, ни в каких ипостасях.

— И что же от меня требуется? — Поняв, что это еще не арест и что арестовывать, судя по всему, эту и все последующие ночи пока что будут других, Федорченко не то чтобы совсем уж успокоился, но по крайней мере взял себя в руки. А главное, он пытался вывести себя из состояния, наступающего всякий раз, когда человека поднимают с постели, но забывают при этом разбудить.

— Вот это уже разговор, — одобрительно кивнул Корягин, беря со стола две папочки с бумагами. — Здесь документы, связанные с введением в стране чрезвычайного положения.

— В связи с болезнью Президента? — неосторожно вырвалось у Федорченко.

Шеф госбезопасности снисходительно взглянул на него и устало вздохнул. Как они ему надоели, все эти непонятливые газетчики, телевизионщики, обозреватели и радиокомментаторы…

— Страну спасать надо, товарищ Федорченко, — и вновь в голосе обер-кагэбиста сникшему Федорченко почудилось произношение незабвенного Иосифа Виссарионовича. Оно уже возникало как наваждение. — Страну спасать нада, панымаешь?

— Ну, если появился указ Президента о введении чрезвычайного положения, тогда, конечно…

— Если вы имеете в виду Русакова, товарищ Федорченко, то такого указа он не издавал, — терял терпение Ненашев, уже твердо решивший, что первое, что он сделает, когда чуточку утвердится в должности Президента, — уволит этого хохла, причем так, чтобы и имени его никто на телевидении не вспоминал. — Зато есть постановление Госкомитета по чрезвычайному положению. С этой минуты вы будете подчиняться только его указам и распоряжениям. И выполнять только то, что будет предписано гэкачепе. Все остальное вас ни к чему не обязывает.

— Абсолютно ни к чему, — цинично подтвердил Корягин. — Тексты документов, которые вы получили, начинайте передавать в шесть утра. Сразу же после гимна. По всем каналам радио и телевидения, по всем радиостанциям и программам, или как они там у вас называются. Уточняю: в течение дня передавать только содержание этих документов, а также то, что еще будет поступать за нашими подписями, и… музыку.

— Клас-сическую! — хмельно улыбнулся вице-президент, и зачем-то снял дымчатые очки, словно хотел получше присмотреться к лицу шефа всесоюзной телерадиокомпании, которого вдруг заставили сутки напролет передавать классическую музыку. Что, должно быть, произвело на него ошеломляющее впечатление. — Лучше всего — «Лебединое озеро».

— Такой себе «Танец маленьких лебедей», протяженностью в сутки, — поддержал его шеф КГБ.

— То есть все каналы должны быть нами перекрыты? — уточнил Федорченко. — Ни одна телестудия, ни одна радио­станция?..

— Ни одна, — снисходительно развел руками шеф госбезопасности. — Вообще ни одна. Пока что. А там будет видно. Посмотрим, что собой представляют эти радиостанции и каналы, кто и что вещал и показывал на них. Кстати, довожу до вашего сведения, что уже с завтрашнего дня вновь вводится цензура. Все, как и должно быть в таких случаях. И вновь пригрезилось: «Как считаэтэ, таварыш Фэдорчэнка, это решение правыльнае?»

— Как и должно быть… — словно загипнотизированный, повторил главный телевизионщик страны, однако прозвучало это как: «По-ленински мыслите, Иосиф Виссарионович…»

Уже в «Волге», которая — в сопровождении двух машин охраны, — с воем сирен двигалась по ночной Москве, Федорченко извлек один из документов, который был озаглавлен: «Обращение Советского руководства».

«В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Русаковым Владимиром Андреевичем своих обязанностей Президента СССР и переходом, в соответствии со статьей 127, пункт 7 Конституции СССР, полномочий Президента СССР к вице-президенту СССР Ненашеву Сергею Николаевичу, в целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса, политической, межнациональной, гражданской конфронтации, хаоса и анархии, которые угрожают жизни и безопасности граждан Советского Союза, суверенитету, территориальной целостности, свободе и независимости нашего Отечества; исходя из результатов всенародного референдума о сохранении Союза Советских Социалистических Республик, руководствуясь жизненно важными интересами народов нашей Родины, всех советских людей, заявляем:

В соответствии со статьей 127, пункт 3 Конституции СССР и статьей 2 Закона СССР “О правовом режиме чрезвычайного положения” и идя навстречу требованиям широких слоев населения о необходимости принятия самых решительных мер по предотвращению сползания общества к общенациональной катастрофе, обеспечению законности и порядка…»

«А ведь это гражданская война! — вдруг прервал Федорченко чтение документа. — Причем “идя навстречу требованиям…” здесь не поможет. Демократы скажут, что все это они уже проходили и что прекрасно знают, чем это кончается».

Президент Гостелерадиокомпании достал из кармана платочек и вытер холодный липкий пот, не имевший ничего общего с предутренней августовской прохладой.

«…обеспечению законности и порядка, — с большим трудом заставил себя читать дальше, — ввести чрезвычайное положение в отдельных местностях СССР, на срок шесть месяцев, с 4 часов по Московскому времени…»

«Что значит: “в отдельных местностях”?, — спросил себя Федорченко. — Каких именно? Телевидение растерзают звонками, уточняя, в каких именно местностях вводится это самое чрезвычайное положение. Или они там, в своей “чрезвычайке”, в своем гэкачепе, считают, что все это будет слушать не цивилизованная страна, а безмолвное и безмозглое стадо?!»

«Установить, что на всей территории СССР безусловное верховенство имеют Конституция СССР и законы Союза ССР…»

«А как быть с прибалтами? — угрюмо риторичествовал Федорченко. — Нет, в самом деле, с прибалтами-то они как поступать собираются?»

«Для управления страной и эффективного осуществления режима чрезвычайного положения, образовать Государственный Комитет по чрезвычайному положению… (ГКЧП СССР) в следующем составе…»

«Не приживется, — сразу ж определил главный радиотелевизионщик страны. — Не то что работяга, но и не всякий профессор филологии эту их аббревиатуру выговорит. Впрочем, заставят выучить. За-ста-вят!» — успокоил он себя уже более уверенно.

«Установить, что решения ГКЧП СССР обязательны для неукоснительного исполнения всеми органами власти и управления, должностными лицами и гражданами на всей территории СССР…»

Относительно «неукоснительного исполнения всеми органами» — тут Федорченко очень сильно засомневался. Страна, по его представлениям, разболталась до того, что вернуть и ввергнуть ее в ритм социалистического соревнования былых времен будет крайне трудно. Но то, что нашлись люди, которые решили покончить с перестройкой, а возможно, и с самими «прорабами» ее, — как-то само собой воодушевляло чиновника.

Он принадлежал к тем, кто — пользуясь терминологией, которую его телерадиоканалы, словно чуму, распространяли по всем закуткам страны, от столичных площадей до пивных чукотского Уэлена, — «все еще твердо отстаивал социалистический выбор и нерушимое братство Союза, не мысля себя вне руководства со стороны “ума, чести и совести всего прогрессивного человечества”».

Но, как человек, больше привыкший к тиши кабинета президента Гостелерадио, чем к баррикадам, он улавливал в «Обращении советского руководства» нечто такое, что заставляло понимать: его, лично его, втягивают в крайне неприятную историю. То есть не было дня, чтобы его телерадиоработнички не пытались подставить своего шефа под удары то левых, то правых, то откровенных сионистов, то скрытых антисемитов. Но все былые передряги, вместе с угрозами и ярлыками, показались ему теперь мелкими забавами по сравнению с тем, что начнется сразу же, как только в шесть утра будет зачитано это «обращение».

Прежде всего настораживал состав гэкачепистов. Слишком уж он показался Федорченко хлипким. Прежде всего, где Президент? Пусть даже разболевшийся? Ну, ладно, нет Русакова, похоже, что его уже «ушли» по состоянию здоровья. Всякий опытный партаппаратчик прекрасно понимает, что за свою партноменклатурную карьеру Русаков и сам «ушел» таким вот образом сотни различных чиновников. Поэтому, похоже, что и сопротивляться «главный прораб перестройки» теперь особенно не станет, не то придется расстаться и с партбилетом, а так хоть должность какую-нибудь сварганят. Словом, с ним все понятно. Вот только возникает вопрос: «Где Лукашов?»

Они что там, в своем гэкачепе, решили обойтись не только без Президента страны Русакова, но и без Кремлевского Луки?! Увы, это безумие! И потом, где хотя бы один лидер союзной республики, той же Украины, например, или Белоруссии? Неужто всех «националов» решили поставить перед фактом? А ведь вводить чрезвычайное положение на территориях союзных республик придется только через местные парламенты…

«Но главное, — сказал он себе, — еще не ясно, смирится ли с этим “гэкачепизмом” сам Президент. — То, что он болен, — ясно. Но ясно и то, что он все еще остается генсеком и Верховным главнокомандующим».

Федорченко взглянул на часы. До введения в Москве чрезвычайного положения оставалось чуть больше часа.

«Господи, — подумал он, произошло бы что-нибудь за этот час такое, что избавило бы от участи, которая меня ждет!». Однако, взмолившись по этому поводу, Федорченко тотчас же сказал себе: «Не молись, чуда не произойдет. Небесные чудеса Кремля обычно не касаются».

Выходя у здания Комитета гостелерадио из машины, он и в самом деле уже прекрасно понимал, что ничего за этот час произойти не может. Он и отведен-то ему только для того, чтобы или покончить жизнь самоубийством, или же позвонить шефу госбезопасности и отказаться выпускать эту передачу в эфир. Что фактически приравнивалось ко все тому же акту самоубийства.

Но Федорченко знал, что ни то, ни другое ни к чему не приведет. Ровно через час в его кресле уже будет сидеть другой президент компании.

«Интересно, танки они введут прямо сейчас или все-таки подождут, пока взойдет солнце?» — оглянулся президент Гостелерадиокомпании СССР на ночную улицу, уже стоя у двери. И в ту же минуту услышал отдаленный, натужный гул моторов, вслед за которым должен был послышаться и лязг танковых гусениц.

 

8

Совещание у министра обороны было назначено на шесть утра. Но к тому времени главкомам видов Вооруженных сил уже пришлось пробиваться к зданию министерства по улицам, наводненным танками и бэтээрами. Впрочем, угнетали генералов не заторы, к которым они, столичные небожители, давно привыкли. Их раздражала вся эта бронетанковая «тусовка», напоминавшая ни черта не понимающим главкомам какой-то кошмарный сон. Некие фантастические видения.

Их попытки прямо на улицах, у офицеров-танкистов, выяснить, что происходит, тоже ни к чему не приводили. Ни один офицер так толком и не смог объяснить, почему его солдаты здесь, кто отдал приказ о вступлении в столицу и что будет предпринято дальше.

Главкомы, элита генералитета, пытающиеся узнать от своих солдат, что происходит, почему путь к Министерству обороны им преграждают танками, — это было нечто новое для России, а потому очень напоминало генералам кадры из кинохроники, переданной откуда-то из Гватемалы или Гондураса.

Министр обороны Карелин приказал поднять главкомов сразу же, как только вернулся из Кремля в свое министерство. И весь тот период, пока адъютант пунктуально докладывал, какой главком уже прибыл, а какой пока еще находится в пути, он сидел за столом, обхватив голову руками и тягостно уставившись на листик с текстом шифрограммы, которая только что ушла в разбросанные на огромной территории, от западных границ до Курильских островов, войска.

Маршал Советского Союза совершенно не думал о том, что скажет своим главкомам, ибо с самого начала понимал, что даже проводить это совещание не имеет никакого смысла — все, что его генералы могут узнать, они узнают из шифрограммы, которая уже поступила в их штабы. Но в то же время Карелин не мог сидеть в эти часы в министерстве просто так, безвольно прислушиваясь к тому, как Москва содрогается от никогда не виданной тяжести машин, оглушенная гулом моторов и грохотом гусениц.

Кроме того, Карелин хотел увидеть своих главкомов, встретиться с ними, чтобы глаза в глаза; выяснить их реакцию на происходящее.

По-разному маршал представлял себе тот день, когда ему — не доведи господь! — придется выступить на защиту Отечества. Но никогда не думал, что на собственную столицу ему придется бросать танки так же, как его предшественники и сам он бросали их в мирное время на Будапешт, на Прагу, на Кабул…

— Прибыл главком ВВС генерал-полковник Верещагин, — сообщил из приемной по внутренней связи адъютант.

— Хорошо. Докладывать о каждом прибывшем в отдельности.

Еще через пару секунд адъютант должил:

— Прибыли: главком войск ПВО генерал армии Сосновский и главком ракетных войск генерал армии Ветров. — А чтобы выполнить приказ о докладе по каждому генералу в отдельности, сразу же уточнил: — Они прибыли одновременно.

— А что главком ВМФ Росавин? — спросил министр, вспомнив, что Президент находится сейчас на берегу Черного моря и многое будет зависеть от того, как поведут себя экипажи кораблей блокирования, а также Севастопольская военно-морская база.

— Ждем с минуты на минуту. Да, вот только что вошел главком Сухопутных войск…

— Ясно, — прервал своего порученца министр. Даже слышать имя главкома Сухопутных войск ему сейчас не хотелось.

Банников являлся единственным из главкомов, кто прочно был связан с «чрезвычайщиками», поэтому видеться с ним сейчас для министра было так же тягостно, как если бы пришлось видеться с сообщником по заговору.

«Впрочем, почему “если бы”? — одернул себя маршал. — Так оно и есть: сообщник. По заговору. И нечего тут строить из себя девственницу!..»

За то время, которое он провел этой ночью вне своего кабинета, Карелин уже успел понять всю авантюрность замысла шефа госбезопасности Корягина и его соратников. И теперь уже не сомневался, что армия втягивается в грандиозную авантюру, которая может иметь самые трагические последствия не только для столицы, но и для всей страны, а возможно, и Европы.

К тому же получалось так, что авантюра-то была благословлена его, министра обороны, приказом. Потому что все те танки и бронетранспортеры, вся та солдатская масса, которая уже наводняет или в ближайшее время будет наводнять районы столицы и ее пригородов, столицы других союзных республик, в конечном итоге находится в его подчинении.

Пока главкомы томились в его приемной в ожидании встречи с министром, сам он мучительно искал выход из создавшегося положения, и не мог найти его. Причем выход уже не столько для страны, поскольку изменить что-либо в масштабах Союза он уже не способен был, сколько для самого себя.

«В конце концов кому из этих путчистов ты подчиняешься? Корягину? Ненашеву? Министру внутренних дел Пугачу? — в сотый раз спрашивал себя маршал, пытаясь вернуться к тем исходным позициям, на которых зарождался его приказ № 8825 и последовавший вслед за ним приказ начальника Генштаба Михайлова. — По закону, по Конституции, ты подчиняешься Верховному главнокомандующему; ну, еще Верховному Совету. И скажи ты свое твердое маршальское “нет”… Потребуй предъявить соответствующий указ Президента…»

Да, существовал еще премьер-министр Пиунов. Но министр обороны никогда всерьез не воспринимал его как шефа. А уж в таких вопросах, как оккупация столицы собственной страны, запросто мог по-ефрейторски проигнорировать, исповедуя одну из святейших заповедей солдата: «Не спеши выполнять приказ, ибо последует команда: “Отставить!”».

В том, что команда «отставить» последует очень скоро, Карелин уже не сомневался. Но вот с выполнением-то он все же поторопился. Непростительно, по-новобранчески, как последний салага, — поторопился.

Наконец появился адмирал флота Росавин, и всех главкомов пригласили к министру.

 

9

Карелин — грузный, мрачный, с кирпичным, запущенно-гипертоническим лицом — несколько минут мрачно восседал во главе стола, словно забыл о том, что теперь он в кабинете не один и что время, когда он мог молча самоистязаться, прошло. Теперь то же самое следовало делать в присутствии своих основных подчиненных, составлявших элиту советского генералитета.

Он хотел начать с анализа политической ситуации, но вовремя передумал. Министр обороны и раньше мало смыслил в политике, а еще реже совался в нее, а теперь он вообще плохо представлял себе, что на самом деле происходит и кто в реальности за всем этим стоит.

— Общая политическая ситуация в стране вам в основном известна, — речь давалась маршалу Советского Союза с трудом.

— Вообще-то не очень, — обронил кто-то из генералов, однако министр даже не поднял головы, чтобы выяснить, кому принадлежала эта реплика.

— Потому и говорю, что «…в основном известна», — проворчал Карелин. Слова он произносил натужно. Его произношение вдруг стало напоминать пока еще не забытую невнятность прежнего генсека. — Поэтому начну с главного, по существу, сугубо и кратко… Президент Русаков болен. Я не врач и в Доросе, в отличие от некоторых, — исподлобья взглянул на главкома Сухопутных войск Банникова, — не был.

На удивление, главком выдержал его взгляд вызывающе спокойно. И даже победно вздернул подбородок, демонстрируя свое пока еще скрытое превосходство.

«Никак пообещали портфель министра обороны! — понял Карелин. — Он давно в это кресло метил, а тут вдруг представился случай занять его сейчас и немедленно».

— Как же он так… внезапно? Президент все-таки. — Теперь Карелин узнал голос главкома Военно-морского флота Росавина. — И вообще, почему я в таком случае не поставлен был в известность? — спросил так, словно перед ним сидел не министр обороны, а его личный порученец. — Все-таки охрану резиденции несут мои корабли.

Маршал угрюмо посмотрел на главкома флота и, словно ни в чем не бывало, продолжил:

— Так вот, в Доросе я не был, но, говорят, что болен Президент серьезно. — Министр натужно прокашлялся, налил себе минералки и смочил уже не поддающееся ему горло.— Но поскольку политика — это не наше с вами армейское дело, то и рассуждать-мудрить по этому поводу не будем.

«А ведь он дает понять, что не очень-то верит в болезнь Президента», — понял Росавин.

Адмирал флота только вчера справлялся у своих, как там Президент, как-никак резиденцию в Доросе действительно прикрывают с моря корабли Черноморского флота, поэтому сам Бог велел… Так вот, сказано ему было: «Наблюдаем: купается, плавает. Прогуливается по прибрежной полосе». Поэтому спрашивается: что же такого вдруг могло произойти с генсек-президентом, который под вечер еще совершает заплывы по августовской теплыни, а ночью уже, видите ли, до недееспособности болен?! Конечно, жизнь есть жизнь, но и морские офицеры тоже не первый день палубу топчут…

Карелин, сказал себе адмирал, предлагает нам правила игры: верить тому, что говорят, и делать то, что требуют. Так оно в принципе и должно быть в армии. Но не в случае с отстранением от должности Президента и Верховного главнокомандующего.

— Так что же дальше? — вновь не удержался Росавин.

— Обязанности Президента пока что, как и положено по Конституции, будет исполнить вице-президент Ненашев. А там разберутся. Но, пока они будут разбираться, нам с вами уже приходится принимать те меры, которые следовало бы принять уже давно. То есть в стране пора наводить порядок.

— Точно, — поддержал его главком ПВО Сосновский. — Пока терпим весь это розгардияш, зря время упускаем.

— По мерам — нет вопросов, — согласился генерал армии Михайлов. — Хотя, конечно, при нынешней ситуации в республиках, с их национал-демократическими движениями…

— Все, что сейчас нами будет предпринято, — продолжил маршал Советского Союза, — следует воспринимать лишь как патриотические усилия военных по спасению Союза, социализма, Отечества.

Карелин умолк и тяжелым, безнадежно грустным взглядом обвел своих главкомов. Никогда еще генералы не видели своего «маршала маршалов» таким угрюмым и обреченно-жалким. А ведь они уважали своего министра не только по должности. Профессионалы высокого класса, они искренне могли подчиняться только человеку своего круга, хоть немного да превосходящего их в профессионализме и в жизненном опыте.

Так вот, их маршал принадлежал именно к таким людям. Его министерско-маршальский жезл был окаймлен блеском фронтовых орденов, что само по себе в их решительно омоложенной генеральской среде с каждым годом ценилось все выше.

— Так все же… что произошло с Президентом? — вновь первым решился нарушить затянувшееся молчание адмирал флота.

Ему почему-то очень больно было наблюдать, как грозный министр, который всегда держал своих главкомов в «повышенном служебном рвении», теперь окончательно сник. А тут еще чутье адмирала подсказывало, что, независимо от исхода всей этой истории с «чрезвычайкой», их танки, вся эта стальная лавина на улицах Москвы, маршалу маршалов уже не простится. Уйти «подобру» старику теперь явно не дадут.

Министр с легкой досадой взглянул на адмирала, пожевал, — как это делал Мюллер-Броневой в фильме «Семнадцать мгновений весны», — нижнюю губу и, очевидно, мысленно послав его к чертям собачим, спокойно, устало ответил:

— Полагаю, что-то серьезное. Иначе вся эта дребедень не заваривалась бы. Однако прямо говорю: толком пока ничего не знаю. По крайней мере знаю не больше вас.

— Но все же вошли в состав Госкомитета по чрезвычайному положению, — с легким укором уточнил Росавин.

— Вошел, — вынужден был признать маршал. А немного помолчав, сокрушенно добавил: — Как видите, согласился, поскольку по должности положено было.

— Почему же не позвонили Президенту, как своему Верховному главнокомандующему? — несмело пока что поинтересовался главком ВВС Верещагин. — Можно ведь было уточнить, согласовать свои действия.

Министр обороны взглянул на него почти с ненавистью, однако на настоящую командную ненависть сил у него уже не хватало. Главкомы знали, что их маршала жизнь не баловала. Сначала погибла дочь, потом умерла жена. Вторая жена тоже только что попала в автокатастрофу и, по существу, прикована к постели, из которой, дай-то бог…

— Ну, это я сам уточню, — пришел ему на помощь адмирал флота. — Сразу же после совещания свяжусь с комфлотом на Черном море Ивченко. Не может быть, чтобы его «сторожа» не знали, что там, на берегу, у них под носом, с подопечным происходит. Потому как подозрительно все это.

Но все поняли, что помощь эта сама по себе оказалась бы сомнительной. Во-первых, неизвестно, что там сообщат адмиралу его морские «сторожа»; во-вторых, встает все тот же вопрос: что помешало связаться с Доросом, с резиденцией Президента, самому министру обороны? Ситуация-то ведь из ряда вон выходящая.

— Ну хорошо, Президент заболел, — вновь принялся за свое надоедливый главком ВВС. — Но танки-то на улицах зачем? Они же тут не только все дороги угробят, они полстолицы разворотят.

— Танки, как вам известно, нужны для поддержания порядка, — еле слышно объяснил маршал.

— Да что они тут, на тесных городских улочках, поддержат?! Они же в самом деле нехотя полстолицы разнесут! И все бестолку. Есть милиция, существует спецназ, воздушные десантники, наконец…

— Само появление такой массы танков может спровоцировать все, что угодно, — поддержал его главком ракетных войск стратегического назначения. — Какой-нибудь водила-механик гусеницей «жигуленка» подденет, и считайте, что уличный бой вам обеспечен. Я уж не говорю о реакции на человеческие жертвы.

— У нас были данные, что в Москве готовятся серьезные вооруженные провокации, — проворчал маршал. — Танки, бронетранспортеры и прочая техника вошла без боезапаса, поэтому опасаться, что начнется пальба…

— Тогда, без боезапаса, они, тем более, здесь не нужны, — заключил Верещагин. И в словах его проскользнула некоторая пренебрежительность, свойственная каждому уважающему себя «летуну», когда речь заходит обо всем, что взлетать не способно. — Ни один из них в этой сутолоке и развернуться толком не сможет. Разве что два квартала своими выхлопными газами затравит.

— У меня создается впечатление, что некоторые товарищи не понимают, насколько серьезно положение сейчас не только в Москве, но и в стране в целом, — неожиданно произнес доселе отмалчивавшийся главком Сухопутных войск Банников, ни к кому конкретно не обращаясь. — Да, танки на улицах — это элемент устрашения. Но мы не могли поступить иначе, если решительно настроены сохранить ситуацию в стране, а значит, и саму страну под своим контролем.

Все молчаливо взглянули на сухопутчика. Взглянули каждый по-своему, со своими чувствами. Но каждый — с долей неприязни. Во-первых, стало ясно, что «маршал маршалов» втянут в эту авантюру не без помощи генерала армии Банникова, который рад по-любому поводу и под любым предлогом подставить старика, дабы занять его место. Очевидно, уже обещанное ему. Во-вторых, главкомы поняли, что одним из наиболее активных, хотя и скрытых, заговорщиков является именно Банников, а это уже многое проясняло в действиях всех прочих «гэкачепистов».

— Поскольку больше вопросов нет, — отлично понял их настроение министр обороны, — все свободны. Позаботьтесь, чтобы во вверенных вам соединениях и частях с пониманием отнеслись к мероприятиям Госкомитета по чрезвычайному положению.

По тому, как старый маршал из-под густых седеющих бровей смотрел при этом на главкома Сухопутных войск, генералы поняли, что последние слова тот произнес уже оглядываясь. Это им очень не понравилось. И даже вскользь оброненное Карелиным: «Поймите, что горячечность армии ни к чему хорошему не приведет» — общего впечатления не изменило.

Когда главкомы вышли из кабинета, маршал приказал порученцу никого к нему не впускать и ни с кем не соединять. Главкомы (кроме Банникова, который срочно улетал в Киев) все еще топтались у него в приемной, рассчитывая, что, возможно, удастся получить еще какую-либо информацию о событиях в стране и в Кремле. Однако, догадываясь о том, что генералы все еще маются у его дверей, Карелин велел порученцу передать строгий приказ: «Всем срочно отбыть в свои штабы и не отлучаться из них до полного прояснения ситуации в стране!».

Достав после этого из ящика стола пистолет, он положил его перед собой, и отрешенно уставился на него, как великий грешник — на распятие; понимая, что настало и его время отмаливать и расплачиваться…

 

10

Это было одно из тех видений детства, в которые Председатель Верховного Совета Украины Леонид Ярчук обычно погружался на рассвете. Оно являлось ему как бы в пограничном состоянии, между сном и реальностью, уже на стадии образного подсознания возвращая его к пейзажам Волыни, пейзажам детства, к истокам генетической памяти его рода.

Это было короткое, как вспышка молнии, явление райских лугов, озаренных каким-то внутренним духовно-космическим сиянием, за пеленой которого восставали неясные очертания то ли замка, то ли собора; эдакой, парящей в органно-возвышенном поднебесье, Шамбалы, открывавшейся ему, как неофиту высших посвященных, в виде благоденственного послания.

…И ворвавшийся в это благостное состояние резкий телефонный звонок был сигналом из иного измерения, иного астрального мира. Словно галактический взрыв, он мгновенно растерзал весь тот призрачно-голограммный мир, в который Высший Разум только что вводил главу суверенной Украинской Республики, и заставил вернуться в земной август 1991 года.

«Наделяя людей властью, Высший Разум тотчас же наделяет их и доступом к информационному центру Вселенной» — последний всплеск того, все еще астрального, сознания, из которого Предверхсовета Украины так неохотно выходил в то раннее, освященное приднепровскими росами, утро.

Еще лежа в постели, Ярчук определил, что эта настойчивая, нервная телефонная трель доносится не из гостиной, где стоял городской телефон, доступ к которому имели члены его семьи и гости, а из узла правительственной связи, располагавшегося в его домашне-служебном кабинете.

«А ведь по пустякам в шесть утра звонить главе государства не станут», — объяснил он себе происхождение этого вызова из киевских госбудней, на ходу застегивая халат и с полусонной неуверенностью ступая на крутые ступени.

— У телефона, — как можно бодрее произнес он, словно всю ночь напролет просидел у аппарата в ожидании этого звонка.

— Журенко говорит. — Услышав имя первого секретаря ЦК Компартии Украины, своего недавнего шефа, Ярчук мысленно напрягся. Предчувствие явно не подводило его. Он еще не знал, что именно произошло, но если в стране произошло что-то из ряда вон выходящее, звонок должен был последовать именно от этого человека, который первым в республике уже давно не был, но вторым себя все еще не осознавал. — Вы уже слышали?..

— Что… «слышал»? — сухо и резко переспросил Предверхсовета. Он отдавал себе отчет в том, что «на дроті» был высший компартийный чиновник, остававшийся в отличие от миллионов других украинцев коммунистом не по партбилету, а по сути своей, по убеждению, по маниакальной ненависти к самой идее о независимой Украине. А потому от него можно было ожидать любой провокации.

— То есть я хочу спросить, вы радио слушаете?

— Радио? Нет. — И, не выпуская трубки, потянулся к стоящему рядом приемнику. — В это время я обычно сплю. — Однако, настраивая приемник, уже мысленно прокручивал ситуацию: «Киев, Львов, Крым?.. Скорее всего, Москва. Если ОНИ и решились что-либо затеять, то конечно же исходить это должно из Москвы. Любая серьезная угроза может исходить сейчас только оттуда».

Тем временем в эфире уже появилась она, Первопрестольная. Сквозь атмосферные и еще бог знает какие помехи, в кабинет Предверхсовета Украины в его резиденции в Конче-Заспе врывался нахрапистый, под Левитана сработанный, голос диктора: «…постановили создать Государственный Комитет по чрезвычайному положению… В соответствии со статьей 127 пункта 3 Конституции СССР и статьей 2 Закона СССР “О правовом режиме чрезвычайного положения” и идя навстречу требованиям широких слоев населения…»

«Какой еще Госкомитет по чрезвычайному положению, да к тому же “идя навстречу требованиям широких слоев населения?!”» — почти похмельно покачал головой Ярчук, пытаясь понять, что там опять, в этой России, происходит; из какой «Авроры» там в очередной раз пальнули; кто именно и по какому случаю вновь захватывает телефонные и телеграфные станции? Угомонится когда-нибудь эта империя или нет; найдется ли наконец сила, которая угомонит ее?

Эти несколько минут они слушали сообщение ТАСС вместе, причем до слуха Предверхсовета долетал и голос, звучавший из приемника, расположенного в кабинете Журенко.

— Вот так вот, — почти ликующе произнес тем временем «партайгеноссе», как после фильма «Семнадцать мгновений весны» во властных структурах Киева начали называть секретарей ЦК. — Как видите, Президент Русаков от должности отстранен, и вся власть перешла к членам ГКЧП.

«Даже аббревиатуру успел запомнить?! — удивился Ярчук. — Вот он — идеальный продукт партноменклатурной эпохи! Впрочем, ты — из продуктов той же эпохи» — тут же осадил себя бывший второй секретарь ЦК. А вслух произнес:

— Ну, это им только так кажется, что перешла. Власть сама по себе не переходит, ее нужно брать.

— Однако же они ее взяли! Разве не понятно?

— А вот это уже только вам так кажется. И еще… что все-таки с Русаковым?

— Пока не известно.

— Но, по крайней мере, он жив?

— Вероятно, да. Кстати, он находится, или, во всяком случае, до вчерашнего вечера находился, на территории суверенной Украины, — это «суверенной Украины» Журенко произнес не без издевки, давая понять недавнему «цекашнику», что тот явно поставил не на те силы, на которые следовало бы ставить. — И кому, как не вам, Леонид Михайлович, знать, что же на самом деле произошло с генсеком; так что…

Не дослушав его, Ярчук положил трубку и, опустившись в кресло, уставился на приемник.

«На всей территории бывшего Советского Союза вводятся законы СССР…» — вот что больше всего врезалось в память в эти минуты в его растревоженную память.

Если бы осуществленный русскими гэкачепистами переворот касался только России, тогда это было бы внутренним делом федералов. Но Ярчук понимал, что попытка возродить Советский Союз в том виде, в каком он был, вернуть под единые законы советской империи Прибалтику, Кавказ и Украину — это уже война. Подавить демократическое и национальное возрождение в такой массе республик можно только жесточайшими репрессиями, наподобие тех, к которым коммунисты уже прибегали в годы Гражданской войны, а затем в двадцатые годы и конечно же в 1937-м.

На службу Ярчук в это утро демонстративно не торопился. К чему? Из Москвы сейчас последуют нервные звонки. И пусть следуют. А его на рабочем месте нет. Он выждет, приценится к ситуации и к шансам путчистов… Что же касается внутренних дел, то он — всегда на связи.

Ярчук неспешно повязывал галстук, когда телефон вновь ожил.

— Это Журенко говорит, — опять услышал он в трубке уверенный, нагловатый голос «партайгеноссе». — Тут уполномоченный ГКЧП прибыл. Из Москвы прилетел, звонит прямо из аэропорта.

— Какая оперативность! — проворчал Предверхсовета. — Кто именно удостоил нас?

— Главком Сухопутных войск Банников.

— Это они что, решили говорить с нами «языком армии»?

— Для начала, генерал Банников хочет всего лишь встретиться с вами, чтобы обсудить создавшееся положение.

* * *

Ярчук выдержал паузу и взглянул на часы: было около девяти. Он хотел спросить, прибыл ли Банников сам или же с группой офицеров, но спросить так — значит показать стороннику гэкачепистов Журенко, что ты боишься Банникова, боишься ареста, переворота уже в масштабах Украины, но по московскому сценарию.

— Что ж, если он прибыл как представитель путчистов, придется встречаться.

— Почему «путчистов»?! — возмутился Журенко, поняв, что определение касается и лично его. — Почему сразу «путчистов»?! Сказано ведь, что главком прибыл в Киев по заданию Госкомитета по чрезвычайному положению, то есть по спасению страны.

— По спасению какой страны и от кого?

— Так ты готов встретиться или отказываешься? — перешел Журенко на «ты».

И Ярчук понял: сейчас первому секретарю даже хочется, чтобы он отказался от этой встречи. Тогда Журенко сам прибыл бы на встречу как официальное лицо, объявил его, спикера парламента, противником ГКЧП, а главное, выступил бы в роли спасителя Украины и всего Советского Союза. Прокрутив в сознании такой вариант развития событий, с двумя ходами наперед, Ярчук, заядлый шахматист, мстительно ухмыльнулся: «Ну, уж такой форы я тебе не дам!» Именно поэтому он по-деловому ответил:

— А что, дело, видать, серьезное. Почему бы и не встретиться, если уж в такую рань человек специально для этого из Москвы прилетел?

— Тогда есть предложение встретиться у меня.

— У вас, говорите?

— Посидим втроем, как теперь принято: без галстуков и прессы.

Ярчук по-крестьянски хитровато ухмыльнулся. Он представил себя, главу суверенной республики, сидящим на приставном стульчике в кабинете первого секретаря ЦК, где судьба государства будет решаться не в беседе с руководителем парламента, а всего лишь — при его участии.

— А где это у тебя? — тоже перешел на «ты», как, по старой партийной традиции, обращался к нему Журенко. — На даче, что ли?

— Почему «на даче»? В Центральном Комитете партии.

— А я уж подумал было: на даче и действительно без галстуков, как теперь принято. А вот в ЦК… В ЦК — извини, не получится. Он ведь, генерал этот, прибыл, как уполномоченный Госкомитета, отстранившего от власти Президента СССР, то есть совершившего государственный переворот. А в Украине говорить от имени государства можем пока что только я и Верховный Совет, своими законами и постановлениями. Поэтому если и будем встречаться, то только у меня, в Верховном…

— Не думаю, что это так принципиально. И потом, власть в руки берет не гэкачепе, а, в его лице, сама партия.

— Вот о партии в этом постановлении гэкачепистов как раз ничего и не сказано. Власть взял в свои руки некий Госкомитет по чрезвычайному положению, а не Политбюро ЦК КПСС. При этом непонятно, где в это время находится Президент страны и кто дал право отстранять его от власти или хотя бы на какое-то время лишать полномочий. И потом, почему в это их ЧП, или как его там, не вошел глава Российской Федерации Елагин? Они что же, хотят править страной, не считаясь с законной властью ни России, ни Украины?

— Ну, так вопрос не стоит… — проворчал Журенко, почувствовав, что выбиться в «спасители Украины» Ярчук, за которым в этом вопросе стоит почти вся интеллектуальная элита республики, ему не позволит. — Комитет намерен опираться на партию, армию и широкие слои народа.

— «Широкие слои народа» голосовали за Верховный Совет России и Украины, а не за гэкапутчистов, — вежливо, но в то же время твердо парировал Ярчук. — А потому подтверждаю: встречаемся у меня, в Верховном Совете, на государственном уровне, как положено.

— Ладно, в Верховном так в Верховном… — неуверенно и крайне неохотно согласился партийный босс. — Если это так принципиально…

Положив трубку, Ярчук повязал галстук, но, так и не затянув его, снова опустился в кресло. Он понимал, что, хотя генерал Банников и явился один, а не в сопровождении генералов, все равно за ним стоят воинские части, стоят штабы военных округов Украины и конечно же военное командование в Москве, чьи приказы они обязаны выполнять.

То есть генеральскую свиту Банников себе так или иначе, в пожарном порядке, сколотит. А уж появление этих генералов в кабинете Предверхсовета Украины может означать все что угодно, вплоть до ареста.

«…И в самом деле, — мрачно размышлял он, — кто за мной стоит, на кого я могу опереться? Милиция? Она подчиняется министру внутренних дел СССР, тоже гэкачеписту. Местный, украинский КГБ?» — При одной мысли об этом Ярчук горестно улыбнулся. Творческая интеллигенция? Так она все еще видит в нем, Ярчуке, «коммуняку», секретаря ЦК по идеологии, одного из руководителей компартии республики, то есть партии, которая до сих пор яростно выступает против создания в Украине полноценного независимого государства. А посему отношение к нему в этих кругах такое же, как и ко многим другим высокопоставленным партноменклатурщикам: «Комуняку — на гиляку!»

Но именно поэтому, сказал себе Ярчук, при разговоре с гэкачепистом, да к тому же опирающимся на мощную армейскую силу, должны присутствовать представители власти. Реальной власти, реального суверенного государства.

Но «власти» у него под рукой сейчас тоже не было. По крайней мере в Киеве. Премьер-министр находился в отпуске. Заместитель Предверхсовета — тоже. И вообще август, пора отпусков… Сколько времени понадобится, чтобы собрать депутатов, выудить по санаториям и домам отдыха руководителей всевозможных общественных организаций, способных хоть как-то постоять за суверенитет этой полурастерзанной республики, которая, судя по всему, потеряет свою независимость, так до конца и не обретя ее.

Легкий, поспешный завтрак его состоял из чая и бутерброда. Но, прежде чем предаться ему, Ярчук позвонил вице-премьеру Дасику:

— О путче в Москве уже знаешь?

— Да слышал, конечно. Но тут что-то не то…

— Ладно, нюансы потом обсуждать будем, — прервал его стенания Ярчук. — Проблема сейчас в другом: уже прибыл полномочный представитель этих гэкапутчистов, причем не кто-нибудь, а главком Сухопутных войск Банников. Судя по всему, для того и прибыл, чтобы брать власть в Украине.

— То есть как это «брать власть»? Кто ему даст? И потом, еще неизвестно, что произошло с Президентом СССР.

— Думаю, что Президент выступает заодно с гэкапутчистами, — как-то неожиданно вырвалось у Ярчука, хотя до сих пор такую версию путча он не осмысливал.

Услышав это предположение, Дасик явно замялся, голос его тут же дрогнул.

— Но если Президент с ними, и даже организовывает это самое гэкачепе, тогда это и переворотом назвать нельзя.

Ярчук сразу же пожалел, что столь опрометчиво высказал эту наиболее убийственную для всего украинского чиновничества версию, но было поздно.

— Такое, скрытое от законной власти суверенных республик, участие Президента в неконституционном комитете «спасителей Отечества», — попытался объяснить он, — как раз и является самым верным признаком антиконституционного путча. Только уже путча, с участием самого Гаранта Конституции.

Дасик замялся, вздохнул, и, словно бы предаваясь полной безысходности, произнес:

— Ничего не поделаешь: придется собирать Верховный Совет.

— Но ты должен знать, что само появление гэкачепе и его действия лично я рассматриваю, как государственный переворот, — четко заявил Ярчук. — Надеюсь, ты тоже?

— Наверное, не надо торопиться с окончательными выводами… — начал мямлить Дасик, однако Ярчук решительно прервал его:

— Сейчас не время дискутировать. Главное, что мы выяснили свои позиции. Встречаемся у меня, ровно через два часа. На встрече с гэкапутчистом, как и положено в отсутствие премьера, правительство Украины будешь представлять ты.

— Через два часа — у вас, — не очень решительно подтвердил вице-премьер.

 

11

— В Киев, — бросил Ярчук водителю, опускаясь на зад­нее сиденье. — Как можно скорее — в Киев! — добавил уже не столько для водителя, сколько для самого себя. — Сейчас мне нужно быть там.

— Надо — значит, будем, — безынтонационно как-то заверил его водитель. Это был спортивного телосложения мужчина лет тридцати пяти, о котором его шеф знал только то, что сначала он служил военным контрразведчиком, а затем стал офицером КГБ; и что в должности водителя Предверхсовета оказался по роду своей службы офицера госбезопасности, поскольку выполнял при этом еще и роль телохранителя. — Что-то произошло? — с большим запозданием и как бы между прочим поинтересовался он.

Ярчук взглянул на него с недоверием, но, поняв, что тот действительно не знает, что происходит в эти минуты в Москве (появляясь к шести тридцати, шофер обычно досыпал в машине), успокоился: значит, никаких особых указаний по своей службе этот кагэбист пока не получал.

— Ничего особенного. Текущие дела, которых всегда полно, — как можно непринужденнее ответил Предверхсовета, заметив, однако, что никогда раньше подобных вопросов водитель не задавал. Поскольку знал: не положено! Тогда почему сегодня решился? Понял, что я слишком взволнован? Или же просто чутье контрразведчика?

Когда неожиданно ожил радиотелефон, Ярчук недовольно покосился на него: неужели опять Журенко? Так ведь все уже сказано.

— Леонид Михайлович? — послышался в трубке незнакомый голос.

— Он самый. Слушаю вас.

— Москва на проводе. Хорошо, что мы сумели вас вызвонить. С вами будет говорить Президент Российской Федерации…

Елагин не позволил помощнику договорить, а сразу же вклинился в разговор:

— Леонид Михайлович, тут, понимаешь ли, случилось так, что Президента СССР Русакова то ли арестовали, то ли основательно блокировали.

— … И произошло это в его резиденции в Крыму, в Доросе. Как видишь, в курсе.

— По всем признакам, совершается государственный переворот.

— Другого мнения и быть не может.

Звонок Президента России как-то сразу же приободрил Ярчука. Он, конечно, не сомневался, что Елагин решительно выступит против кремлевского путча, но то — всего лишь предположения, а звонок поддержки — это уже факт, на который можно сослаться. Как они здесь, в Украине, могут поддерживать гэкачепистов в их отстранении от должности Президента СССР, если руководство Российской Федерации против этого?! И вообще если Кремль — «за», а Россия — «против», тогда вы, ребята, сначала там у себя, в Москве, разберитесь, «кто есть ху», а затем уж сюда, в матерь городов русских суйтесь.

Именно в эту минуту Ярчук вдруг очень четко представил себе, каким образом следует выстраивать линию разговора с залетным гэкачепистом. У него появился неопровержимый козырь: «Елагин — против, российское руководство — против, Президент СССР, судя по всему, тоже против. Тогда о чем мы здесь говорим, зря время теряем?!»

— Ты где сейчас находишься, Леонид Михайлович? — вновь, после астматической паузы, продолжил разговор Елагин.

— В машине. По дороге из дачи в Киев.

— Кто-то из этих… гэкачепистов, или как их там, на тебя уже выходил?

— Генерал Банников, главком Сухопутных. Причем он только что прилетел в Киев.

— Нашли дипломата, идиоты, — генерала Банникова! И как он ведет себя?

— Сам генерал на связь со мной пока что не выходил, однако республиканский партийный босс уведомол, что генерал-гэкачепист Банников просит срочно принять его. Очевидно, хочет объявить, что власть в республике переходит в их руки. Но мы такие наскоки не «спрыймаемо». То есть, — замялся Ярчук, подыскивая необходимое слово на русском языке, — я хотел сказать: не воспринимаем.

— Однако ты все же встреться с ним.

— Сам поначалу хотел послать его, но затем подумал: «А стоит ли пороть горячку? Надо выслушать, надо высказать наше видение ситуации».

— При этом раскрути гарнизонника так, чтобы у нас была полная информация — чья это идея, кто за этим гэкачепе стоит, а главное, кто примеряет корону. В общем, ты понимаешь: нужен полный расклад сил.

— Расклад будет. Как там у вас?

— Сложно, — сипловато прохрипел Елагин. — Столица-то наша суверенной России — в Москве расположена, а не в Киеве.

— Теперь, чем дальше от Москвы, тем спокойнее, — признал Ярчук. — Время пошло такое. Впрочем, так оно было всегда.

— Ты с Русаковым не связывался?

— Пока нет. Он уже в Москве?

— Все еще в Крыму. В резиденции в Доросе. Кстати, на териритории суверенной Украины. Тонкость, Леонид Михайлович, улавливаешь?

— Сам-то ты с ним связываться пробовал?

— Не соединяют. «Президент занят и просил не беспокоить». Интересно, чем он так непробудно занят? Попробуй-ка ты соединись. Думаю, тебе будет проще, все-таки звонишь на правах хозяина республики.

— Попытаюсь, как только доберусь до кабинета, до правительственной связи. Но уверен, что именно он, Русаков, всю эту муть сивушную и затеял. Чужими руками жар загребать всегда приятнее.

Такой поворот разговора оказался для Елагина полной неожиданностью. Он натужно прокашлялся в трубку, посопел и, после недолгих раздумий, сказал:

— Допускаю, что ты прав. Скорее всего, так оно и есть. Только не спеши идти с этой версией в народ. Если сейчас мы начнем брать Русакова за жабры, он выйдет из подполья и вынужден будет открыто встать на сторогу гэкачепистов. У него попросту не будет иного выхода. Мы же тогда окажемся в еще более сложном положении.

— Поскольку это уже будет не переворот путчистов, а полномочные действия главы государства, — поддержал его мысль Ярчук.

— То-то же и оно. Нам выгоднее сейчас спасать Президента страны от гэкачепистов, представляя все дело так, будто он и в самом деле взят под домашний арест, лишен связи с Москвой и народом, изолирован, а то и вообще непонятно, жив ли. Словом, будем лепить из него образ мученика.

— А действительно, — хитровато улыбнулся в трубку Ярчук, — кто знает, что с нашим Президентом произошло на самом деле? Вы, господа гэкачеписты, сначала предъявите его народу, дайте ему возможность высказаться с трибуны перед всем миром, а тогда уже будем обсуждать создавше­еся в стране положение.

Ярчук понял, что с этой минуты они с Елагиным уже не просто единомышленники, но и своеобразные заговорщики. Однако теперь это его не напрягало.

— Вот пусть и предъявят, — басовито проворчал Президент России.

— Они хотели представить Елагина в образе великомученика за идею? Так мы им поможем. Своими действиями по спасению всенародно избранного Президента от путчистов-самозванцев мы в конечном итоге загоним их всех в угол. Как они потом будут выпутываться из этой истории — нас это уже не касается.

— Так и будем действовать, — единомышленно хохотнули друг другу в трубку главы двух суверенных республик.

— Как только выставишь этого гарнизонника за дверь, позвони, поделись впечатлениями, — молвил на прощание Елагин. — До связи.

 

12

Положив трубку в гнездо, Ярчук успокоенно откинулся на спинку сиденья. Ситуация прояснилась: Елагин, а значит, верхушка российского руководства, в гэкачепе участия не принимают. Из этого следует, что уже сегодня у гэкачепистов появятся проблемы в самой Москве, в России.

Что же касается Украины, то, как суверенное государство, она поддерживает отношения с суверенной Российской Федерацией. И признает конституционного Президента СССР, предпринимающего попытки заключить новый союзный договор. То есть, как любит выражаться сам Русаков, «процесс пошел»… Но если он «пошел», тогда причем здесь гэкачепе? Кого этот комитет представляет и каковы его полномочия в той же Москве, не говоря уже об Украине, руководство которой гэкапутчисты пытаютеся шантажировать?

Елагин даже не догадывался, насколько своевременным оказался этот его звонок. Так уж сложилось, что объединяющей структурой, центром притяжения распадающегося Союза до сих пор представала Россия, которая, в лице высшего руководителя республики, оставалась верной Конституции и Президенту СССР. Само понимание этой ситуации, ссылка на руководителя России, давали украинскому лидеру важные козыри в той игре, которую ему предстояло вести через несколько минут в стенах Верховного Совета.

Ярчук не сомневался, что в Украине у гэкачепистов найдется великое множество сторонников. Возможно, как в никакой другой республике. И эта масса, возглавляемая силовыми ведомствами, способна в течение нескольких часов снести его вместе с Верховным Советом, который в большинстве своих депутатов тоже является прокоммунистическим, пророссийским и идею украинской независимости не поддерживает.

— Ты быстрее можешь? — обратился к водителю.

— Стараюсь.

— Мне как можно скорее нужно добраться до Верховного Совета, — жестко, почти по слогам объяснил ему Ярчук.

— Я это уже понял, — молвил водитель, включая сирену.

В перелесках замелькали первые высотные кварталы Киева. Взлелеянное днепровскими водами солнце восходило на небосклоне, как знамение небес, вещавшее этой стране и этому народу мир и спокойствие. По крайней мере, так хотелось воспринимать это утро и это знамение человеку, который волею судеб оказался во главе древней и прекрасной земли, именуемой теперь Украиной.

Еще недавно он был секретарем ЦК и главным идеологом партии, по преступной вине которой погибли тысячи и тысячи сыновей Украины, боровшихся за то, чтобы эта страна обрела независимость. Но теперь, оказавшись во главе парламента, Ярчук сам готов был добиваться этой независимости, даже под угрозой оказаться очередной жертвой коммунистического террора. Так что сегодняшний день стал для него днем выбора, днем истины, днем жертвенного служения идее…

Милиционер у входа отдал ему честь, но Ярчук лишь снисходительно окинул его взглядом: «Разве это охрана?! Перед любым из генералов, которые появятся здесь вместе с Банниковым, он вытянется в струнку и безропотно даст себя обезоружить. Или же сделает вид, что ничего не происходит». Однако никакой иной охраны ему сейчас не «сообразить». Ибо взяться ей неоткуда.

Войдя в кабинет, Предверхсовета прежде всего полистал свой телефонник и быстро набрал даросский номер Президента. Томительные минуты ожидания. Он уже собирался положить трубку, когда на том конце неожиданно отозвался женский голос.

Ярчук представился и попросил соединить его с Русаковым. По очень важному и срочному делу. «По очень важному и срочному…» — для убедительности повторил он. И был поражен, когда наигранно бодрым голоском телефонист-кагэбистка ответила:

— Владимира Андреевича нет на месте. И вообще он просил не тревожить его.

— Так все-таки: его нет, или же он есть, но просил, чтобы его не тревожили?

— Просил, чтобы не тревожили, — в тоне явного превосходства отрубила телефонистка.

— Вы, очевидно, не поняли. Я — Председатель Верховного Совета Украины. И я убедительно прошу вас…

— Это вы не поняли, Леонид Михайлович, — еще более сухо парировала телефонистка, при этом Ярчук обратил внимание, что она назвала его по имени-отчеству, хотя, представляясь, сам он назвал только фамилию. — Президент находится на отдыхе и запретил тревожить его. Я понятно объяснила?

— Паскуда, — обронил Ярчук, глядя на умолкнувшую трубку. — Впрочем, она всего лишь делает то, что ей приказано.

Он включил приемник. Настроенный на Киев, аппарат однако вещал на русском, причем вещал такое, что всяк уважающему себя украинцу лучше было бы не слышать. Как бывший секретарь по идеологии, Ярчук четко представлял себе, что после очередного сообщения о создании ГКЧП последуют распоряжения этого комитета, конкретизирующие факты перехода власти в его руки. А значит, на местах начнется невообразимая чехарда с делением на тех, кто за гэкачепе, и тех, кто решительно против него; следовательно, возникнут конфликты, и дай-то бог, чтобы, по крайней мере на первом этапе, они обходились без крови.

А еще он представил себе, как тысячи журналистов просоветских изданий по всей Украине уже ринулись собирать доказательства «всенародной поддержки ГКЧП и местных комитетов по спасению социалистического Отечества». И уж кто-кто, а он-то прекрасно знал, как будут рождаться все те репортажи и информации с мест, и все те подписи штатных «отзывальщиков-одобряльщиков», списки которых есть в загашнике каждого газетчика.

Он набрал сотовый генерала Вожженко, с которым был знаком еще с тех времен, когда тот пребывал в капитанах. Всего лишь месяц назад Вожженко получил звание генерал-майора, вместе с назначением в штаб округа. И мало для кого оставалось секретом, что и звание, и новую должность он получил благодаря протекции Предверхсовета.

— Вы знаете, кто с вами говорит? — спросил Ярчук, не представляясь.

Генерал помолчал, вычисляя, кто бы это мог быть. Но тут же сообразил и, тоже не называя имени, отчеканил:

— Так точно, Михалыч, — как обычно обращался к нему генерал, пребывая на совместной рыбалке или во время игры в шахматы.

— Где вы сейчас находитесь?

— По дороге на службу.

— Старайтесь никуда не отлучаться.

— Принято, понято, — с некоторой заторможенностью заверил удивленный генерал.

— Ваша задача — владеть информацией и постоянно пребывать на связи.

— Тоже понял. Так точно, буду. Кстати, все время передают из Москвы, что, дескать…

— Знаю, — прервал его Ярчук. — Меня интересует реакция ваших штабистов на эти сообщения и на события в Москве.

Генерал замялся, пытаясь сообразить, о какой именно реакции, какого уровня и характера, идет речь.

— Если говорить об общей ситуации, то войска подняты по тревоге и находятся в повышенной боевой готовности.

— Во всех округах?

— Так точно.

— Что еще?

Ярчук всегда уважал Вожженко за его неразговорчивость и за умение прислушиваться не к словам, а к молчанию собеседника. Особенно ценил это немногословие во время игры в шахматы, когда, если Ярчук входил в азарт, его раздражало всякое неосторожно оброненное слово. Не говоря уже о традиционных шахматных советах-подковырках.

Но сейчас эта неразговорчивость генерала заставляла главу парламента буквально вытаскивать из него по слову, хотя понятно было, что важна любая конкретная информация, поступающая от штабиста.

— Меня вызвали, предупредили, что прибыли высокие чины из Москвы. Уже от имени новой власти.

— Для тебя это тоже «новая власть»? — прямо спросил его Ярчук, тем самым ясно давая понять, какого мнения и какой ориентации придерживается он сам.

— Ситуация сложная, Михалыч. Но вы же знаете, я сторонник того, чтобы вопросы армии решать радикально и немедленно.

Смысл сказанного можно было истолковывать по-разному, но из предыдущих бесед Ярчук знал их истинное толкование: под «радикально и немедленно» штабной генерал понимал только одно: переход армии в подчинение Верховного Совета Украины, что на практике означало создание украинской армии. Лихим парнем был этот генерал, но…

— Тогда ты знаешь, как вести себя и что делать… чтобы не делать «ничего такого». Старайся анализировать ситуацию, исходя из того, что войска находятся на территории теперь уже суверенной Украины.

— Принято, понято! Есть, анализировать ситуацию!

И генерал действительно понял, Ярчук в этом не сомневался. Ему запомнился разговор с тогда еще полковником Вожженко в июле прошлого года, сразу же после принятия Декларации о государственном суверенитете. Полковник тогда сказал: «Как офицер-украинец, я хочу знать, насколько это серьезно».

«Что… серьезно?» — явно лукавил Ярчук.

«Ну, все это: декларация, суверенитет, выход из состава Союза… Если вы действительно намерены создавать независимое государство, а не очередную автономию с непонятно какими правами, которых уже через год Москва нас лишит, тогда немедленно берите в свои руки армию. У нас достаточно патриотически настроенных офицеров, чтобы быстро и решительно сместить всех тех, кто, оставаясь в Украине, и впредь намерен служить России».

«Считаете, что и в самом деле достаточно?» — уточнил Ярчук.

«Вы хотя бы знаете, что порядка пятисот тысяч офицеров Советской армии являются этническими украинцами?»

«Порядка пятисот тысяч?! — изумленно переспросил Ярчук. — Да такое просто невозможно! Откуда эта цифра?»

«Из Москвы, из Главного политуправления, причем получена по партийным каналам. Из этого вытекает, что мы не только можем полностью укомплектовать свою армию хорошо подготовленным украинским офицерским корпусом, но и вообще создать сугубо офицерскую армию».

«Образца офицерских батальонов Белой гвардии, — понимающе кивнул Ярчук. — Мы могли бы удивить мир хотя бы этим. Вот только… вам, по тем же каналам Главполит­управления, не поведали, сколько среди этих этнических офицеров-украинцев действительно… украинцев? То есть настоящих, национально сознательных».

«Значительно больше, чем нам с вами кажется. Настанет время, и они проявят себя так, что и в самом деле удивят мир. Словом, что решаем? Берем армию в свои руки?»

Ярчук тогда иронично ухмыльнулся и нервно передернул подбородком.

«Это значит — идти по одному из сценариев военного переворота, давно отработанных “банановыми республиками”. Но Украина — не банановая республика, а Советский Союз — не та империя, в пределах которой стоит затевать гражданскую войну. Так что на переворот я никогда не пойду».

Да, тогда Ярчук ответил именно так. Но теперь он уже не был уверен в своей правоте. В конце концов, речь ведь шла не о военном, а о конституционном перевороте, обозначенном уже самим провозглашением суверенитета.

«Что ж, — зубами почесал Михалыч верхнюю губу, завершая теперешний разговор с Вожженко, — по крайней мере один генерал-штабист в резерве у тебя, как крапленая карта — в рукаве, все же имеется».

 

13

Шеф госбезопасности сидел в своем кабинете — угрюмый и фанатично решительный.

Выставив на стол два крепко сжатых кулака, он встречал входящих друг за другом заместителей и начальников управлений кагэбэ с таким видом, словно руки его покоились на рукоятях «максима», и он лишь ждал момента, чтобы нажать на гашетку. В дни, предшествовавшие путчу, Корягин занимался в основном тем, что разрабатывал план смещения Президента, «утрясал» кандидатуры лиц, которые должны были составить Госкомитет по чрезвычайному положению, да пытался координировать действия причастных к путчу «силовых контор». При этом Старый Чекист не сомневался, что в самом его ведомстве каждый беспрекословно выполнит все, что ему будет приказано.

Однако теперь, глядя, как неуверенно, настороженно входят в его огромный кабинет начальник Седьмого главного управления генерал-майор Петюнин, Третьего главного управления недавно назначенный полковник Волков и Главного управления защиты конституционного строя генерал Ведренко, шеф госбезопасности уже не был уверен в этом.

Подчиненные давно расселись — каждый на свое, давно облюбованное место. А Корягин все еще сидел, ссутуленно набычившись, и пристально всматривался куда-то в пространство между дверью и заставленным трудами классиков марксизма да мемуарами шефов разведок и контрразведок мира книжным шкафом. Когда же он наконец вышел из состояния этой кагэбистской нирваны и вернулся к реальной действительности, каждый из сотрудников госбезо­пасности, кто попадал в сектор обстрела его свинцовых очков, чувствовал себя, как отступник — под судным снайперским прицелом.

— Сегодня по всей стране, по всему Союзу Советских Социалистических Республик, — уточнил он негромким, вкрадчивым, совершенно не похожим на радиоофициоз Левитана голосом, — вводится чрезвычайное положение. Оно вводится по всему Советскому Союзу, — повторил генерал армии Корягин, и каждый из присутствовавших чинов прекрасно понимал, чтó за этим сообщением стоит и что за ним последует.

Управленцы самоотреченно молчали. Ни одному из величайших актеров мира не позволительно было держать такую сценическую паузу, как шефу госбезопасности, и ни в одном театре мира не нашлось бы столь почтительно внемлющей его путчистской паузе массовки.

— Генерал Гусин.

— Слушаю вас, — вздрогнул заместитель Председателя КГБ и, поднявшись, исподлобья уставился на Корягина.

«А ведь хреново держится, — ухмыльнулся про себя шеф госбезопасности. — Одно дело — подвластно утюжить свой народ, зная, что за тобой огромная имперская машина, мощная имперская власть, и тогда плевать на законы, на Конституцию, на то, что скажут за бугром. Совершенно другое — идти против власти, пусть даже такой рыхлой, как нынешняя.

— Здесь списки лиц, — положил Корягин на край стола багровую, под цвет крови, папочку, — за которыми нужно немедленно установить наблюдение и которых, как только последует приказ, надлежит сразу же арестовать.

Гусин попытался подойти к столу четко, по-военному, но от шефа госбезопасности не скрылось, что ноги его подчиненного одеревенели и шаг получился не офицерский, а ходульно-холопский. Каким обычно подходили к трибуне мелкие провинциальные сошки, которым по дикой случайности выпадало держать речь на съездах партии да пленумах ЦК.

Вернувшись на свое место, Гусин открыл папку, прошелся взглядом по первым фамилиям и до крови прокусил нижнюю губу. Э, нет, это уже были не «писатели-отщепенцы» и не «продавшиеся западу художники-абстракционисты», на преследовании которых чекисты поднаторели со времен Ягоды, Ежова и Берии и которых можно было тысячами загонять в коммунистические концлагеря.

На сей раз в перечне лиц, которых следовало изолировать в первую очередь, оказались мэры крупных городов, нынешние и бывшие министры; главы союзных республик, а ныне уже и полунезависимых государств. А еще — политические деятели, только недавно, в июле, выступившие с обращением к народу с призывом создать «движение демократических реформ», но, что самое разительное, здесь перечислялась масса высших должностных лиц России, включая и самого Президента Федерации Елагина.

«Да они там, в своем ГКЧП, что, совсем оборзели?!» — ужаснулся Гусин, четко представляя себе, что последует за арестом любого из этих политиков; каковой будет реакция в республиках, за рубежом, во всем этом дерьмократическом перестроечном бедламе.

Нет, в том, что «дерьмократов» следует давить, причем давить решительно и безжалостно, зампред комитета госбезопасности никогда и не сомневался. Но времена такие, что давить можно только сверху, под указующим перстом генсек-президента страны, парламента, но уж никак не под прикрытием группы пока еще высокопоставленных, но уже вовсю презираемых народом путчистов.

— Седьмое главное управление, — взглядом отыскал шеф госбезопасности генерала Петюнина. — Срочно направьте группу оперативников в район поселка Ведино. Выяснить обстановку, блокировать подступы к даче Президента России; постоянно держать в готовности группу захвата. Посылать исключительно надежных людей.

— Есть установить и держать… — в свойственной ему манере ответил Петюнин.

В этом, напропалую «своем», человеке шеф госбезопасности не сомневался. Гусин — другое дело. Тот уже струсил, уже прокручивает варианты, при которых приказ можно или вообще не выполнять, или же выполнить, но так, чтобы не замараться: дело-то попахивает сразу несколькими конституционными, а значит, и уголовными статьями. Нет, Петюнин иного склада характера. Этот — истинный служака. Из всех мыслимых законов, которые когда-либо провозглашались в этой, ими же всеми пропитой, стране, он признавал только один — закон приказа. А что, хорошо держится. Не каждому удается.

— Подчеркиваю: в группе оперативников должны оказаться самые стойкие, исключительно проверенные и надежные люди, — как можно жестче проговорил обер-кагэбист.

— Других не держим-с, — мрачно ответствовал начальник Главного управления.

Шеф госбезопасности снисходительно ухмыльнулся. Этого багроволицего здоровяка он знал уже лет двадцать, со времен его оперативного полулегального бдения в должности одного из замов начальника секретного объекта в Сибири. И знал, что всякий раз в негатив Петюнину вплеталось некое поклонение… образу русского офицерства, «напускной белогвардейщине» и всем прочим в этом роде. Но всякий раз об этом говорилось, как о его пристрастии к некоей браваде, то есть всерьез его «белогвардейщину» как бы никто и не воспринимал.

Однако дело даже не в восприятии. Просто Петюнину повезло, что времена были не сталинские, а те, когда «белогвардейщина» рассматривалась всего лишь, как «перехлест великорусской державности», а не как «пораженческое настроение потерявшего революционную бдительность чекиста». Вот если бы он был замечен в мелкобуржуазном подражании Западу, или, как всякий инородец, в буржуазном национализме — тогда уж по нему прошлись бы со всей суровостью советских законов.

— Не то время, генерал, — поморщился Корягин. — Ситуация не та. Поэтому, когда я говорю: «особо надежные и проверенные…», то это значит, что должны быть люди, преданные лично вам и проверенные лично вами… Кстати, вас, Управление защиты конституционного строя и Третье главное управление, — обратился к Волкову и Ведренко, — это тоже касается. Срочно сформировать группы особого назначения, которые будут готовы отправиться в республики Прибалтики. Только учтите уроки кровавых январских событий в Вильнюсе. Действовать следует аккуратнее, и в то же время — решительнее.

— И только так, — по-бычьи склонил голову Петюнин, хотя энтузиазма в его словах явно поубавилось.

Корягин знал, что наставлений типа «действовать аккуратнее, и в то же время — решительнее» Петюнин попросту не воспринимает: что значит «аккуратнее», когда речь идет о каких-то там, на корню продавшихся, нацменах-прибалтах? Будь у него побольше раскованности и наглости, он конечно же потребовал бы от своего шефа четкого армейского приказа: «Занять. Удерживать. Патронов не жалеть…»

Петюнин вообще не мог понять, почему его, обычного армейского офицера, судьбе угодно было забросить в политическую полицию многонациональной империи. Поэтому в мирное время с ним пришлось повозиться. Однако «мирные дни миновали, час искупленья пробил». Так что именно такие люди, «люди приказа», как раз и могли понадобиться сейчас гэкачепе. Когда обнаружится, что в полудемократические бредни играть уже некогда да и не с кем, вот тогда им, офицерам госбезопасности, придется отдавать приказы распропагандированному армейскому офицерству, но уже с сугубо армейской прямотой.

— Хочу напомнить, что в июне в Вильнюсе состоялось заседание Совета балтийских государств, — Корягин опять выдержал паузу и, поскольку на сей раз взгляд его остановился на генерале Волкове, тот, не меняя позы и почти не открывая рта, как провинциальный чревовещатель, подтвердил:

— Именно так.

— Насколько прибалты зарвались, можно судить по тому, что оба документа были недружественны по отношению к Советскому Союзу и, в частности, к России. Они даже приняли документ «О действиях СССР против балтийских стран и народов», заявив тем самым на весь мир, что сами себя частью Союза уже не считают, и, по существу, объявляют себя в состоянии войны с Москвой.

— Совсем страх потеряли, — проворчал Петюнин. — Нацмены — они и есть нацмены.

— Не менее наглым предстает и второй принятый ими документ, в котором прибалты заявляют о намерении вести переговоры с СССР. Уже не с отдельными республиками Союза, а именно с СССР, и даже наметили координацию общих действий и политических усилий. Причем между строчками явно улавливаются мероприятия по силовому противостоянию Москве.

— В Украине ситуация не легче, — напомнил начальник Второго главного управления Аристархов, представавший еще и в роли аналитика и чьи реплики обычно раздражали шефа госбезопасности. Правда, на сей раз реплику Аристархова он попросту «не уловил».

Отдав еще несколько распоряжений по поводу того, как следует информировать и активизировать структуры КГБ в союзных республиках, Корягин хлопнул ладонью по черной объемистой папке, всегда, на всех совещаниях лежащей под его правой рукой, словно Библия, или свод законов — под рукой у судьи. И это было сигналом к тому, что совещание завершено. Но когда управленцы поднялись, Корягин, ухмыляясь, сквозь зубы проговорил:

— Кстати, замечу, что Украина — вопрос особый. Украину мы в любом случае расчленим на Западную и Юго-Восточную, вернув к довоенному состоянию. А вот прибалтов расчленить не удастся. Этих надо давить основательно. К слову, генерал армии Банников сейчас в Киеве. Это человек гэкачепе, а значит, «наш человек».

 

14

Отпустив подчиненных, шеф госбезопасности какое-то время сидел за своим массивным столом, пребывая в состоянии полной отрешенности. Это был апофеоз бездумия, который через несколько минут умственного ничегонеделания обычно позволял снова вернуться к реальности. Уже самой по себе отрешенной от привычного, устоявшегося в сознании «обер-кагэбиста», — как в последнее время, с легкой руки некоего немецкого журналиста, начали называть Корягина западные радиостанции, — представления.

Однако долго так продолжаться не могло. Вырвавшись из своей отрешенности, как из сладкого предутреннего сна, обер-кагэбист взглянул на залитое солнечным светом окно: шел двенадцатый час дня. Путч был в разгаре. Там, за этим ажурно зарешеченным окном, страна, тоже ажурно зарешеченная, медленно втягивалась в гражданскую войну.

Корягин потер о ребро стола вспотевшие ладони, как потирал их всякий раз, когда ощущал, что подступает к опасной черте, и открыл черную папку в потертом кожаном переплете, без каких-либо надписей и теснений. Только он один знал, что досталась ему эта папка еще от Берии. В ней Кровавый Лаврентий накапливал досье на самых высокопоставленных членов партии. Всякий, чье имя оказывалось в этой папке, уже был обречен. Он захлопывал ее, словно накрывал крышкой гроба, и барабанная дробь его пальцев отбивалась на судьбе приговоренного ударами гробовщика.

Однако нынешний преемник Берии начал чтение все же с другой папки, на которой красным фламастером было начертано «Оперативная информация».

«12 января 1991 года. Напряженная ситуация в Вильнюсе. Спецподразделения МВД заняли здание Дома печати (литовского издательства ЦК КПСС). Перестрелка. Из мирных — двое тяжело раненных. Толпа на площади Независимости».

Из заметок самого Корягина на полях: «Почему только Дом печати? Решили брать столицу Литвы, значит, нужно было брать!»

«12 января… Радиостанция в Вильнюсе… Каждые полчаса звучат призывы к литовцам немедленно прибыть в столицу для защиты Дома правительства, телецентра и других важных государственных объектов. Образован Комитет национального спасения Литвы, который парламентом Литвы объявлен незаконным».

Из заметок на полях: «Список членов комитета нацспасения? Нет ли теневого списка, ушедших в подполье? Досье на руководителей комитета? Компромат…»

«14 января… Вильнюс. Траур. Нагнетание атмосферы националами. По уточненным данным погибло 14 человек… По сведениям минздрава Литвы, в больницах много тяжелораненых…»

«14 января… и погибло четырнадцать человек?!» — бросилось в глаза обер-кагэбисту. Слишком «режутся» цифры, что всегда вызывает подозрение. Только поэтому на полях появилось уточняющее: «Сколько именно составляет это «много»? Однако дать точную цифру шефу КГБ так никто и не удосужился. Впрочем, в ней и не было необходимости; какая, собственно, разница?!»

«14 января. В Вильнюсе делегация Совета Федерации СССР. Военным приказано от боевых действий воздерживаться. Заявление министра внутренних дел СССР: “Вся вина за человеческие жертвы ложится на руководство Литвы”. Еще бы! Президент СССР: “О случившемся я узнал только рано утром. У меня состоялась беседа с руководителями Литвы. Стремления к диалогу не обнаружено”».

— Вот так-то: не обнаружено! — воинственно осклабился обер-кагэбист. — А это уже важно. Вряд ли этот «прораб перестройки, по чьей вине как раз и рушится вся страна, представляет себе, какой аргумент, какой факт предоставил он в руки его, Корягина, стаи.

«23 мая. Нападение Рижского ОМОНа МВД СССР на таможенные посты Латвии на границе с Литвой и Эстонией».

Из заметки на полях. «Уточнить количество постов. Кто отдал приказ о нападении?»

«24 мая. Из Генпрокуратуры… Указание Генпрокурора СССР: возбудить уголовное дело в отношении сотрудников рижского ОМОНа “в целях установления правомерности его самовольных действий по ликвидации незаконно возведенных постов таможенной службы по признаку превышения власти”».

«Самовольные действия, — вновь ухмыльнулся шеф КГБ, — по ликвидации незаконно возведенных постов…» Неувядающие соломоны-мудрецы из Генпрокуратуры! Если сама Генпрокуратура признавала, что посты на границах созданы незаконно, тогда — всякое обвинение в адрес ОМОНа уже не имеет смысла. Неужели возможно еще какое-то толкование? Впрочем, эти сволочные адвокаты способны вывернуть сей казус и так и эдак.

Заметки на полях: «Кто отдал приказ?» Ответа напротив этого сообщения не последовало. Хотя не мешало бы заполучить его…

«24 мая, — перешел он к следующей записи. — МВД. Министр внутренних дел Пугач заявил корреспондентам, что отряды милиции особого назначения никакого отношения к событиям на границах Латвии не имеют».

— Идиот! Какой же он идиот! — вслух взорвался шеф КГБ, брезгливо отодвигая от себя папку, по записям в которой мог чуть ли не по часам восстановить все события «на просторах одной шестой суши», начиная с января; и устало помассажировал лицо.

До сих пор на амбразуры бросали спецотряды милиции. Омоновцев теперь уже называли «мабутовцами», по аналогии с каким-то африканским идеологическим пугалом времен Хрущева, а то и «эсэсовцами», и даже «власовцами». И уже всем было ясно, что не пройдет и двух-трех месяцев, как министром внутренних дел пожертвуют, сдав его прессе, а возможно, и прокуратуре, как сдают жертвенного барана.

Тем временем Корягин прекрасно понимал, что в его личной судьбе сегодняшний день — переломный. С нынешнего дня требовать на полях своего досье уточнений: «Кто отдал приказ?» ему уже не придется. Этого будут требовать другие. Ибо отныне создавать «пожарные» отряды коммандос и отдавать приказы придется ему самому.

— Товарищ генерал армии, — появился в проеме двери помощник Корягина. — Расшифровка записей бесед Президента России и прочая оперативная информация.

— При докладе имен и должностей не упоминать, — сквозь сжатые зубы процедил шеф госбезопасности, пристально глядя на порученца-полковника.

Тот запнулся на полуслове, дернулся всем туловищем, словно только что из уст офицера расстрельного отделения прозвучала команда «пли!» и, проглотив комок страха и разочарования в самом себе, с трудом произнес:

— Есть, имен и должностей не упоминать! — Но взгляд, которым он обвел стены кабинета Корягина, вопиюще вопрошал: «Как?! Да неужели и здесь тоже прослушивают?! Кто же на такое отважился бы?!»

— Хорошо держишься, — словно сквозь сон, донеслись до него угрожающе-вещие, подколодные слова шефа. — Не каждому удается. Но, как водится: под протокол — и в расход!

 

15

Покончив с записями и с оперативной сводкой, шеф госбезопасности еще какое-то время не решался притрагиваться к черной папке, к этому «державному воронку», как он ее называл. Было что-то магическое в ее облике, в черноте ее обложки и кровавом бархате внутренней обшивки.

Изменялась политическая ситуация в стране, изменялись названия службы безопасности, сменяли друг друга, кто уходя на заслуженный отдых, а кто — навсегда исчезая в камерах следственных изоляторов, ее шефы; менялись здания и кабинеты… Но черная бериевская папка, этот «державный воронок», словно посох дьявола, оставалась все той же. И ни один из шефов госбезопасности, уходя со своего поста, не решался то ли унести ее, хотя бы совершенно пустую, с собой, то ли уничтожить; точно так же, как ни один из новоназначенных, принимая дела у своего предшественника, не решался отречься от нее, как от черной метки, от сатанинского наследия…

Кстати, хотя папка именовалась «бериевской», на самом деле основал ее еще приснопамятный Ежов. И когда этого «вдохновителя ежовщины» арестовывали, то — по преданию — в «державном воронке» уже хранилось досье на… Берию и даже на самого Кобу. Когда же арестовывали Берию, обнаружили досье и на предшественников его, и на всех возможных претендентов на этот пост; а также все то же, только значительно разбухшее, досье на самого «вождя всех времен и народов».

Но особой гордостью Корягина стало им же, на досуге, составленное досье на ведущих конструкторов и ученых страны. Из его материалов неотвратимо вытекало, что не кто иной, как талантливейший авиаконструктор Андрей Туполев являлся «организатором и одним из руководителей «Русско-фашистской партии», за что и получил свои пятнадцать лет лагерей. Кстати, по совместительству он еще и подрабатывал в качестве французского шпиона, но это уже так, мелочовка. Главное, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, где же на самом деле зарождался в тридцатые годы истинный фашизм и кто его основатель!

Другое дело — пионер ракетно-космической техники Валентин Глушко. Этот был пропущен через Лубянку и Бутырку всего лишь как «злостный вредитель и враг народа». Зато величайший организатор производства советской космической техники Сергей Королев, крестный отец Гагарина, под жесточайшими пытками сознавался, что мудро руководил им же созданной троцкистской организацией, планировавшей свержение сталинского режима. Причем Королева энкавэдисты пытали с такой ненавистью, что до суда он дошел с сильнейшим сострясением мозга, сломанным носом и прочими следами жесточайших побоев.

Побывал в качестве «лагерной пыли» и всемирно известный космический биофизик Александр Чижевский. Но этому поделом. В своем учении он докатился до того, что стал адептом «вреднейшего буржуазного учения о влиянии космической энергии на жувую природу». Это ж надо было додуматься до такой «вредительской антисоветчины»! Был еще создатель советской водородной бомбы академик Сахаров… Впрочем, стоит ли углубляться?

Если бы к этой папке, этому «державному воронку», имел доступ Хрущев, он тоже прочел бы немало интересного о самом себе. Как, впрочем, и Брежнев. Однако к материалам этой папки их так и не допустили. На какое-то время она попросту исчезла в секретном сейфе кагэбисткого тайника. Кстати, была у «державного воронка» и еще одна тайна.

Переходя из рук в руки и не предаваясь никаким архивам, папка неизменно — как напоминание о былом величии службы безопасности — хранила списки расстрелянных генералов, адмиралов, маршалов, а также членов ЦК, правительств, верховных советов… Некоторые из этих списков еще «помнили» руку Сталина, к другим прикреплялись оригиналы или копии документов, косвенно изобличавших того или иного Хозяина, дававшего добро на аресты, расстрелы или концлагеря для очередных высокопоставленных «отщепенцев».

Так что менялись «вожди всех времен и народов», менялись владельцы «державного воронка» — который передавали из рук в руки, безо всякой описи и в состоянии полной секретности, или же просто находили в тайной секции служебного сейфа своего предшественника; однако смысл и предназначение самой папки оставались неизменными. Она должна была служить хоть какой-то, пусть даже очень зыбкой, гарантией того, что новоназначенный шеф ГПУ — НКВД — МГБ — КГБ сможет противостоять наезду на него Хозяина. Ибо в ней неизменно хранился компромат не только на всю систему и прежде всего на компартию, но и на него самого.

Вот и сейчас, захлопывая объемный «державный воронок», шеф госбезопасности вдруг поймал себя на крамольной мысли: уже самой этой папки достаточно, чтобы очередной Нюрнбергский трибунал признал КПСС и службу госбезопасности как «передовой отряд партии» — преступными организациями, повинными в истреблении и лагерном репрессировании миллионов людей различных национальностей. А следовательно, запретил вместе с коммунистической идеологией, их породившей.

— …Избирать Президента России! — вслух проворчал обер-кагэбист, возвращаясь к делам сегодняшним. — Мало им Президента СССР, что ли? Мир перевернулся! Это ж надо было дожиться до такого. Хорошо хоть не царь-батюшка!

Он приподнял папку, и хотел было отшвырнуть ее в сторону, но в последнее мгновение какая-то сила остановила его: «Не зарывайся, не зарывайся!..» Обер-кагэбист всегда испытывал почти мистический страх перед этим черным расстрельно-кладбищенским исчадием мести, заговоров и доносов; откровенных убийств и слегка припудренных судебными процедурами политических репрессий. Папка имела свою, Сатаной освященную, душу; над ней витал черный дух предначертанности и обреченности, и всяк обладающий ею становился не только обладателем власти князя тьмы, но и носителем его каиновой печати.

…А ведь прошло всего лишь чуть больше месяца, как он появился, этот Президент России. Во многих селах сибирских еще, наверное, и не подозревают о его существовании. Но, похоже, мало кто в Кремле по-настоящему понял, какая угроза исходит сейчас от этого, вроде бы республиканского масштаба, однако же ни с каким другим республиканским по влиянию своему не сопоставимого, лидера.

В том-то и беда, что националы вдруг открыли для себя: общаться с российским центром и с лидерами других союзных республик можно напрямую, не обращая внимания на окрики из Кремля. Именно это оказалось погибельным для властной советской пирамиды. Еще недавно союзные республики пребывали в роли просителей-нахлебников союзного центра, из которого, от щедрот своих, им что-то там, по каким-то лимитам, выделяли. Сегодня же сам Кремль чувствует себя просителем у союзных республик, способных заключить новый союзный договор с реальным центром в Белом доме Российской Федерации, а не с призрачным центром в Кремле.

…Да, в этом просматривалась и его, шефа госбезопасности, личная ошибка. Сотворяя гэкачепе, он со своими единомышленниками слишком увлекся личностью генсек-президента, да комбинациями типа: «Русаков — и Кремлевский Лука», «Русаков — и вице-президент Ненашев». И совершенно упустил при этом из вида, что ни в операции «Кремлевский Лука», с выходом на нового лидера — Лукашова; ни в операции «Евнух» — по сохранению у власти, но предельно усеченной, Русакова, новииспеченный Президент России Елагин не привлечен, не задействован, и, что самое страшное, по-настоящему даже не учтен.

И если Кремлевского Луку, с его полупролетарской внешностью, шеф госбезопасности сравнивал для себя с уставшим от жизни, стремящимся примирить всех и вся школьным учителем, который неожиданно, на волне социалистического народовластия, оказался на гребне этой самой власти… То восхождение Елагина случайным назвать нельзя было. Победив на выборах своего соперника, являвшегося «человеком Президента СССР и Политбюро», он тут же превратился в лидера всесоюзной оппозиции.

Ситуация конечно же парадоксальная. Президент России буквально взрывает всю ту Великую Российскую империю, которую, за многие столетия, кровью, потом и лагерями ГУЛага удалось сколотить на огромных просторах от Чукотки и Сахалина — до Карпат и Дуная… — вот что не поддавалось осмыслению шефа госбезопасности!

Елагин и его демократическая свора стремятся свести на нет ту имперскую Россию, которую он, Корягин, и его люди пытаются теперь спасти, рискуя при этом постами, свободой и жизнями своими. И, похоже, никто из тех, кто копошится сейчас на руинах империи, так никогда и не оценит по достоинству их жертвенность.

 

16

Вспомнив о распечатке записи разговоров Елагина, шеф госбезопасности машинально потянулся к «державному воронку». Бегло просмотрев имеющиеся там бумаги, он остановился на странице, увенчанной записью: «29 июля 1991 года. Ново-Огарево. Встреча президентов СССР, России и Казахстана».

Да, это была встреча трех президентов накануне отъезда Русакова в Крым. Три президента договорились тогда, что после возвращения генсек-президента из отпуска, здесь же, в Ново-Огареве, будут проведены переговоры руководителей суверенных государств, а главное, состоится подписание нового союзного договора. Даже дата определена была — 20 августа.

Пролистав несколько первых страниц, обер-кагэбист наткнулся на подчеркнутые жирным карандашом слова Елагина:

— Пойдемте на балкон, Владимир Андреевич. Мне кажется, нас подслушивают.

— Да брось ты! — легкомысленно успокоил его генсек-президент.

— Я это нутром чувствую. Все время такое впечатление, что кто-то стоит у меня за спиной.

— Ну, не может же этого быть! — сменил тон Русаков. — Неужели ты думаешь, что кто-то мог бы решиться на такой шаг — устанавливать здесь всевозможные «жучки»?

— Почему кто-то? Не составляет никакого труда определить, кто именно решился на это.

Отодвинув «державный воронок», Корягин достал из стола помеченную кассету, вставил во вмонтированный в боковом столике магнитофон и через несколько секунд оказался в одном из залов правительственной резиденции в Ново-Огарево.

— …Неужели ты думаешь, что он собирает досье на меня.

— По-моему, это давно всем известно, — парировал Елагин. — И мы с вами прекрасно знаем, с какой целью он это делает и при каких обстоятельствах собранные им сведения будут использованы.

«А ведь этот сукин сын явно имеет в виду меня… — поиграл желваками Корягин. — Причем говорит это, уже будучи уверенным, что их действительно подслушивают».

— Но здесь вроде бы все проверили, или, как говорят спецы, «прозвонили».

— Конечно же «прозвонили», как и повсюду, где вы бываете и где ведете переговоры. Вот только «прозванивают» те же люди, которые устанавливают подслушивающие устройства.

— Если это так… — послышался легкий азиатский акцент Кузгумбаева, — надо бы проверить. Разговор-то у нас конфиденциальный. Возможно, Борис Викторович прав: времена настали смутные.

— Отказываюсь в это верить, — уже совсем неуверенно обронил Русаков. — Хотя, кто знает…

Сверхчувствительная техника четко улавливала грузные, буквально проламывающие нежный паркет шаги Елагина, когда он, не ожидая окончательного согласия генсек-президента, двинулся к открытому балкону.

«Эти дилетанты даже представить себе не могли, что балкон «просвечивается» точно так же, как любой из двух залов и трех совещательных комнат резиденции!», — злорадно молвил про себя шеф госбезопасности.

— Для начала хочу услышать ясный ответ, — попытался взять инициативу в свои руки генсек-президент. — Вы, оба, — за новый союзный договор? Вы готовы поддержать ту редакцию нового договора, с которой только что ознакомились, или же опять начнутся какие-то там, извините, закулисные интриги?..

— Россия такой договор, несомненно, подпишет, — с явной хрипотцой, простуженно басил Елагин. — Тут, понимаешь ли, вопрос будущего России. Но есть союзные республики, в которых обрели голос не только националы, но и представители руководящей верхушки. И чтобы вести с ними успешные переговоры, вам прежде всего надо сменить некоторых людей из своего окружения.

— Ну, причем тут окружение? — в свойственной ему неторопливой манере возразил Русаков. — Вы же понимаете, что речь идет о принципах новой федерации, нового Союза; о тех полномочиях, которые уже сейчас можно безболезненно передать из союзного центра в республики. С некоторыми товарищами из руководства союзных республик эти вопросы мы уже обсуждали, и, должен вам сказать, что процесс пошел, это очевидно.

— Но следует учесть, что ситуация меняется. Все обещанные нами полномочия союзные республики и так уже взяли, — язвительно проворчал Президент России. — Причем без нашего позволения.

— …Согласен, взяли, но вступили при этом в противоречие с Конституцией СССР и союзным договором. Мы же предлагаем принять новый союзный договор и новую Конституцию, поставив весь это процесс на законные рельсы. Да, мы должны разделить полномочия, но при этом не следует резать по живому, не рвать те главные связи, которые позволят всем нам, содружеству суверенных республик, представать перед миром единым государством.

— Так оно и должно быть, — поддержал его Кузгумбаев. — Однако уверен, что согласятся с нашими доводами не все. Особенно яростно будут выступать против наших предложений прибалты.

— Переговорный процесс будет сложным — это понятно. И в каких-то, непринципиальных, вопросах центр может пойти на уступки той или иной республике, учитывая специфику ее развития и внутриполитическую ситуацию.

Как всегда, «прораб перестройки» говорил долго, неспешно и витиевато. Слушая его, Елагин нервно врубался ребрами ладоней в перила балкона, а Оралхан Кузгумбаев столь же нервно прохаживался позади них.

— …Да не нужны будут прибалтам никакие ваши уступки, Владимир Андреевич… — вдруг возразил Елагин. — Они просто не станут вести с вами переговоры до тех пор, пока во главе госбезопасности будет стоять Корягин, на совести которого вся эта провокационная возня в Вильнюсе. Ни одна из бывших союзных не захочет вернуться в Союз, в котором опять будет править КГБ, причем править всем, в том числе и союзным центром; и во главе которого все еще будет стоять одиозная фигура вечно рвущегося к власти Корягина.

Шеф госбезопасности проскрипел зубными протезами и потянулся к стоящей в специальной сигаретнице пачке, но в последнее мгновение отдернул руку и принялся теребить упаковку жевательной резинки. Он слушал. Он умел слушать очень внимательно. Но также умел никогда не забывать хотя бы раз услышанное.

— В общем и целом, я готов с вами согласиться. Но не могу же я взять и в одночасье сменить все президентское окружение! — неуверенно заупрямился Русаков. — Это же все ответственные товарищи. За ними стоят большие коллективы, и потом, они ведь ничем особым, незаконным не запятнали себя.

— Когда вы говорите о незапятнанности, то это касается и министра обороны? — Теперь уже с сарказмом поинтересовался Елагин. — В старом Союзе он еще кое-как мог восприниматься. Но только не в новом содружестве… Этот человек уже давно прослыл «ястребом» и консерватором, мыслящим временами «чешских событий» и ввода войск в Афганистан.

Шеф госбезопасности понимал положение Русакова. Он уезжает в Крым, в отпуск, а Президент России остается в Москве. И поскольку Москва — столица уже не столько Союза, которого, собственно, не существует, сколько России, то Елагин волен будет чувствовать себя в ней полновластным хозяином. Одна столица о двух президентах и двух государствах — случай, конечно, уникальный. К тому же — о двух соперничающих, не терпящих друг друга, президентах, уточнил он.

— А как после всей этой истории с рижским ОМОНом и прочими делами министром внутренних дел может оставаться Пугач? — вклинился в диалог президентов-россиян сын казахских степей. — И какой вице-президент из Ненашева? Ведь это же просто позор, что вторым человеком такой великой державы оказалось такое…

— Согласен, этот вопрос тоже давно назрел, — недовольно признал Русаков. — Но вы же понимаете, что я не могу решить его единолично. Нужно будет посоветоваться с членами Политбюро, с юристами; если понадобится, то посоветуемся и с руководством союзных республик. Я давно держу этот вопрос на контроле, но мы не можем выходить за рамки…

— …И конечно же надо немедленно расчистить руководство Гостелерадио, — беспардонно прервал его разглагольствование Кузгумбаев. — Причем начинать следует с председателя. Гостелерадио должно идейно цементировать нашу союзную державу, а не разрушать ее.

«Кузгумбаев — в роли спасителя русской державы! — беззвучно расхохотался шеф госбезопсности. — С чего вдруг такая ретивость у новоявленного потомка Чингис-хана?»

Корягин знал, что в Казахстане уже вовсю разворачивается националистическое движение, идет «очищение» государственных учреждений и высшего офицерского корпуса милиции от людей «некоренной» нации. Конечно, пока что все это делается деликатно, под различными предлогами, тем не менее во властных структурах республики уже все готово к тому, чтобы объявлять Великий Казахстан по-настоящему независимым государством.

— Пожалуй, вы правы, — выходил из состояния шока генсек-президент. — Председателя госбезопасности и министра внутренних дел мы уберем немедленно, еще до подписания новоогаревского договора.

Шеф госбезопасности приостановил воссоздание разговора, прокрутил пленку немного назад и вновь прослушал этот фрагмент.

«А ведь этот слизняк, — зло помянул он Русакова, — даже не пытается защищать нас, отстаивать. Он попросту сдает меня на растерзание этим нацменам…»

 

17

Сидя в своей крымской резиденции, Русаков вряд ли догадывается, что весь их кулуарно-балконный сговор с Елагиным записан и прослушан, размышлял шеф госбезопасности. А потому даже предположить не может, что именно это, «председателя госбезопасности и министра внутренних дел мы уберем», стало самым яростным толчком, заставившим его, шефа КГБ, пойти против генсек-президента, против Хозяина; что именно это его предательство заставило главу «тайной полиции» ретиво примкнуть ко всей той разношерстной публике, которая уже давно отреклась от «прораба перестройки», как от «предателя дела Ленина, отступника и ренегата»… — уж чего-чего, а ярлыков этот народец нахватался, как шелудивая собака — блох.

В тот день, когда в принципе было достигнуто согласие о создании гэкачепе, шеф госбезопасности по-дружески попросил Пугача на несколько минут заехать к нему — «появилась интересующая вас информация», — чтобы прокрутить фрагмент разговора президентского триумвирата, касающийся кадровых перестановок. И был немало удивлен, обнаружив, что на министра внутренних дел это не произвело — по крайней мере по внешним признакам — абсолютно никакого впечатления. Впрочем, это не было проявлением мужества; милицейский министр вообще вел себя непозволительно вяло и почти обреченно.

— Вы знали об этом? — насторожился шеф госбезопасности, кивая в сторону магнитофона.

— Нет, — покачал головой Пугач. — То есть не знал именно об этом заявлении. Но, в общем-то… Чего от него, от этого зас… еще можно было ожидать?

— Значит, нужно принимать решение.

— То есть? — все так же вяло и обреченно поинтересовался милицейский генерал. — Относительно чего… решение?

— Относительно власти, — как можно увереннее молвил Корягин.

— Насколько мне помнится, решения такого уровня обычно принимают не министры, а высшее политическое руководство страны: генсеки, спикеры, президенты, премьеры.

— Постановка вопроса, в общем-то… правильная, — многозначительно, с подтекстом, согласился Корягин. — Но лишь в том случае, когда высшее руководство страны все еще способно принимать реальные решения… в интересах страны. — Произнеся это, обер-кагэбист вдруг совершенно неожиданно прервал разговор и поднялся из-за стола. — Впрочем, это разговор особый, трудный, поэтому не стану больше отнимать у вас время. Хорошо держитесь, Константин Петрович. Не каждому удается.

«Пугалу» хорошо была известна эта поговорка обер-кагэбиста страны, и его резануло, что тот ведет себя с ним, как с подчиненным или допрашиваемым, однако, независимо от того, что творилось в дряхлой душе этого старого служаки, вслух он произнес только то, что мог произнести человек системы:

— И все же руководству, Петр Васильевич, виднее. И нам не дано знать его замыслы.

— Замыслы нам как раз известны, — по-садистски улыбнулся Корягин. И тут же высказал твердое пожелание оставить этот их разговор сугубо между ними.

Вернувшись из воспоминаний, обер-кагэбист вновь включил магнитофон. Наиболее интересные эпизоды Корягин любил прослушивать и прослушивать, открывая для себя, что всякий раз «прочитывает» услышанное по-новому — со вновь открывающимися нюансами, акцентами и подтекстами.

…Ту часть разговора, в которой Елагин убеждал Русакова отказаться от поста генсека, чтобы сосредоточиться исключительно на президентских полномочиях и не пребывать под прессом партийной идеологии, Корягин прослушивал со значительно меньшим интересом. Но и здесь был момент, который его заинтересовал уже как человека немного смыслящего в психологии.

Русаков не мог не понимать, что Елагин умышленно толкает его на этот шаг, зная, что, потеряв пост партийного вождя, Президент сразу же потеряет поддержку Политбюро и ЦК, то есть поддержку партии. Мало того, цэкашники обязательно постараются привести к власти кого-то из старой партгвардии, причем из тех, кто саму идею перестройки, на волне которой Русакова занесло в кабинет главы государства, будет воспринимать, как отступление от линии партии. И этот, новый, лидер партии сам будет идти на совмещение своей должности с постом Президента, чтобы, таким образом, вернуть партии реальную власть в государстве…

«Партии — реальную власть в государстве!» — вот девиз, под которым вся эта неистребимая партноменклатура мгновенно ополчится на «прораба перестройки» и его клан. Русаков не мог не понимать этого, тем не менее угоднически сдал Елагину и эту позицию. Нет, отречься от трона генсека, который столько лет вскармливал советских диктаторов, Русаков пока что не решился. Но и не возразил. Наоборот, заискивающе попросил у Елагина и Кузгумбаева совета… «Он, видите ли, решил нижайше посоветоваться!»

— Так, может… Как вы смотрите, если мне, оставив пост генсека, пойти на прямые всенародные выборы? Чтобы получить мандат Президента СССР не от Верховного Совета, как раньше, а непосредственно от всего советского народа, от избирателей всех республик? Вы же понимаете, что это будет аргумент, который не сможет поставить под сомнение ни один республиканский руководитель.

Но этим своим предположением он лишь насторожил обоих республиканских лидеров. Особенно Елагина.

— Не время затевать сейчас подобные выборы, — резко парировал он. — Прибалты на них попросту не пойдут. Некоторые кавказские республики — тоже. А разве не понятно, как отнесутся к этому в Украине, особенно в западных ее областях?

— Борис прав, — проворчал Кузгумбаев.

— Но здесь же мы получим прямое волеизъявление, — начал было закручивать свою полемическую шарманку Русаков, пытаясь, по своему обыкновению, втянуть обоих «республиканцев» в привычную для себя словесную трясину.

— И все же Борис прав, — бесцеремонно перебил его Кузгумбаев. — Затевая выборы, мы лишь потеряем время и, возможно, даже те позиции, которые все еще удерживаем. Нужно подписывать союзный договор и как можно скорее налаживать работу союзного правительства. Причем найти очень сильную фигуру на пост премьера.

— Вот-вот, премьера нужно менять сразу же после подписания, — пробасил Елагин.

— В этом я с вами полностью согласен, — признал Русаков. — Но времени мало. Кого вы видите на этом стратегически важном посту? Только так, откровенно.

Корягин зрительно представил себе, как в затянувшемся молчании Елагин и Кузгумбаев вопросительно переглядываются. Каждый из них понимал: наступает один из тех переговорных моментов, когда на поле сражения дипломатии можно выиграть значительно больше и убедительнее, чем на любом из полей битв.

— Ну, кандидатуры есть… — нерешительно произнес Кузгумбаев. — Мы ведь вступаем в совершенно иную формацию, в иную экономику: частный капитал, рынок, фермеры… Нынешний премьер Пиунов просто не способен вписаться в такие структуры. Тем более что он слишком часто появляется на экране телевизоров и в народе на него откровенная аллергия.

— А ты… Борис Викторович, — обратился Русаков к Президенту России, — кого видишь в этой должности?

— Да кого мы решим, того и «увидим», — по-простецки ответствовал Елагин. — Почему бы не назначить на этот пост, например, Оралхана Изгумбековича? Экономист, политик, опыт руководства огромным хозяйством огромной республики.

— Тебя, Оралхан Изгумбекович? — не сумел скрыть своего оскорбительного для Кузгумбаева удивления Русаков. Однако ответа не последовало. То есть он последовал, но после солидной заминки, которая понадобилась лидеру Казахстана, чтобы осмыслить услышанное.

Судя по всему, понял главный кагэбист страны, Елагин предложил кандидатуру Кузгумбаева, не согласовав ее с ним самим, и, таким образом, застал Отца Казахов врасплох. В то же время решиться на такую должность Кузгумбаеву было бы непросто. Среди руководитей среднеазиатских респубик — Казастана, Узбекистана, Таджикистана, Туркмении и Киргизстана — как раз развернулась упорная борьба за главенство в регионе. Традиционно лидерство там сохранял партийный вожак Узбекистана, причем лидерство это подкреплялось как экономическим потенциалом, так и особым отношением к нему руководителей Союза.

Но в последнее время это шаткое главенство все упорнее стал оспаривать Кузгумбаев, который не только имел за спиной огромную, по территории, рспублику, но и все ярче проявлял себя как личность, как руководитель новой, перестроечной, формации. А тут еще в «гонку за лидером» все активнее стал подключаться «Туркмен-баши», республика которого на глазах богатела от нефти и газа, угрожая превратиться в среднеазиатские «эмираты». К тому же он пользовался известным авторитетом у мусульманских правителей Ближнего Востока.

Все эти факторы, с одной стороны, подталкивали Кузгумбаева ко «въезду в Кремль», поскольку он стал бы первым премьером-азиатом за всю историю Союза, а с другой — порождали страх перед необходимостью оставить на длительное время республику, где у него уже укоренялась мощная оппозиция, в том числе и настроенная промусульмански. Тем более что начали проявляться некие сепаратисткие настроения у «русскоязычных», особенно в казачьих районах, расположенных по реке Урал.

— …Кузгумбаеву легче будет решать вопросы, находя общий язык с руководителем любой республики, — продолжал тем временем рекламировать кандидатуру своего протеже Елагин. — Это вам не аппаратчик-выдвиженец. Да и среднеазиатские республики, а также Азербайджан, сразу же доверительнее посмотрят на Центр.

— В этом что-то есть, — искренне оживился генсек-президент, понимая, что, приняв предложение Елагина, он обретает еще одного надежного сторонника в лице лидера Казахстана и в самом деле очень влиятельного в Средней Азии и на Кавказе политика. — Ты-то, Оралхан Изгумбекович, к этой идее как относишься? Принципиальных возражений не последует?

— Если мы с вами так решим… Если будет принято такое политическое решение, — не стал жеманиться Кузгумбаев.

— Тогда можешь считать, что оно уже принято, — вкрадчиво молвил Русаков, и шеф госбезопасности вяло ухмыльнулся: «А ведь настоящее гэкачепе было создано еще там, в Ново-Огареве! Во время сговора трех президентов, в ходе которого они поделили свои роли и посты, закулисно начав приводить к власти преданных им людей».

Подумав об этом, Корягин вдруг поймал себя на том, что это его обвинение в действительности звучит, как попытка оправдать свои собственные антиконституционные действия и потому очень уж смахивают на «последнее слово» подсудимого.

— А ведь тебя, парень, давно надо было бы сдать на растерзание «возмущенных народных масс», — мстительно обронил шеф госбезопасности, имея в виду Русакова, и выключая магнитофон. Еще через несколько мгновений нажал кнопку вызова своего порученца-полковника:

— Принеси-ка мне ситуационный анализ Первого главного управления.

— Есть принести ситанализ Первого управления, — тотчас же откликнулся порученец.

Первое управление, штаб-квартира которого находилась в поселке Ясенево под Москвой, занималось внешней разведкой. Подыгрывая армейским служакам, Русаков совершенно недавно намекнул, что внешнюю разведку надо бы вывести из-под крыла госбзопасности и, то ли присоединить к Главному разведуправлению Генштаба, то ли превратить в самостоятельную «контору». У Корягина это вызвало возмущение, поскольку он понимал: потеряв внешнюю разведку, его собственная «контора» превратится в глазах страны в некое жандармско-политическое управление, в новоявленное НКВД, в еще одно «детище Берии».

Особого толка от этой внешней разведки, в ее современном виде и в современной обстановке вроде бы и не было. Тем не менее там сгруппировалось немало истинных профессионалов, аристократов разведки, и само наличие их придавало госбезопасности определенный лоск, позволяло причислять ее к мировой разведывательной элите; оправдывать ее существование не только неблагодарной борьбой с внутренними национал-диссидентами, но и необходимостью широкой борьбы с «антикоммунистическим сговором Запада».

Сейчас для шефа госбезопасности важно было получить ситуационный анализ этого управления, чтобы знать, видеть реакцию на события в Союзе — и в западных странах, и в странах соцлагеря.

 

18

— Извините, товарищ Председатель Верховного Совета, но тут такое дело…

Ярчук оторвал взгляд от лежащих на столе бумаг и увидел перед собой бледное лицо помощника.

Первые слова тот обычно произносил, стоя почти у двери — старая партноменклатурная привычка. «Доложиться», выслушать и тут же скрыться за дверью. А то и скрыться, не докладываясь, поняв, что шеф не в духе. Однако на сей раз помощник подошел совсем близко, почти к приставному столу. И голос его показался Ярчуку каким-то странным, словно бы осипшим.

— Что там у вас?

— Да, понимаете… в приемной полно военных.

— Что значит «полно военных»? — вдруг по-армейски резко спросил Предверхсовета. — Выражайтесь яснее. Откуда они взялись?

— Если яснее. К вам на прием пришло сразу несколько военных, в основном генералов.

— Слава богу, что хоть не прапорщиков.

— Но встреча с ними запланирована не была, — помахал помощник перед своим лицом записной книжечкой, как самым веским аргументом.

— Так выгоните их. — Это конечно же было из мрачного юмора шефа. Что значит, выгнать генералов?! Если уж они приходят, то приходят. На то они и генералы. Но слова молвлены. И воспринимать их следует, как проверку на надежность и тест на сообразительность.

— С удовольствием выгнал бы, да только они не уйдут. К тому же настроены очень решительно.

«Если бы “очень решительно”, не ждали бы в приемной, пока их позовут, — подытожил для себя Ярчук. — Ворвались бы раньше тебя».

— Кто именно из генералов? — отчеканивал он каждое слово, уже сейчас настраиваясь на то, что разговаривать все-таки придется с генералами.

— Представился только один — главком Сухопутных войск генерал армии Банников. Он специально прибыл из Москвы, чтобы проинформировать вас о последних событиях в столице…

— А почему он решил, что я нуждаюсь в его информации?

— Я могу сказать генералу, что вы не желаете принимать его? — едва заметно ухмыльнулся помощник, прекрасно понимая, что на такой шаг Ярчук не решится.

— Вы станете передавать генералу только то, что вам будет поручено, — прекрасно уловил провокационность его вопроса руководитель парламента.

— Только это я и имел в виду.

«А вот у тебя, глава суверенной республики, собственного главкома Сухопутных войск Украины пока что нет, — признал Ярчук. — Хотя давно пора бы. А то ведь ни почты пока что, ни телеграфа под контроль так и не взято. Преданных тебе армейских частей тоже не существует… Чему только учили тебя в высших партийных школах?»

— И чего же хотят остальные генералы?

— Требуют встречи с вами.

— Уже требуют?

— Возможно, я неточно выразился. Словом, генералы просят принять их. Что им сказать? — Ярчук с ответом не спешил. Он тянул время. Пусть подождут, остынут, познают свое место. — Кстати, генерал Банников прилетел рано утром. Еще с воздуха он предупредил о своем прибыти наших, украинских генералов.

— «Украинских», говоришь? — мрачновато ухмыльнулся Ярчук, вновь вспоминая о «пятистах тысячах офицеров-украинцев» в составе Советской армии, численностью которых был так поражен.

Кстати, поначалу цифре этой глава суверенной респуб­лики не поверил: быть такого не может! Однако ее должным образом проверили, очевидно, сверив с данными, рассчитанными только на «особистов», пришедшими из Генштаба. Действительно, более пятисот тысяч офицеров являются украинцами. Причем учитывались, очевидно, лишь те, кто помнил о своем происхождении или не скрывал его. А сколько там еще «русских», с дописанной буквой «в» в конце исконно украинских фамилий: Петренков, Гарбузенков, Коваленков… Или же довольствуются фамилиями, типа неестественного «Рыбалко», вместо вполне естественного «Рыбалка», то есть рыбак.

Получив это подтверждение, Ярчук рассмеялся. Он представил себе лица тех особистов, которые стали обладателями столь убийственной цифири: «Пятьсот тысяч офицеров-украинцев?! Как допустили?! О чем, черт возьми, думали? Что, украинцы — прекрасные офицеры? Да, неплохие: дисциплинированные, исполнительные, храбрые, как показали “горячие точки”. Но ведь… украинцы же!»

— Так о чем, говорите, он предупредил наших «украинских генералов»? — спросил Предверхсовета помощника, подумав, что ведь и впрямь следует позаботиться, чтобы эти генералы как можно скорее ощутили себя «украинскими».

— Что всякие попытки невыполнения решений гэкачепе, или акты гражданского неповиновения, приведут к тому, что в Украине немедленно будет введено чрезвычайное положение.

— Ну, это не «московским банниковым» решать, — сжал кулаки Ярчук. Однако произнес это совершенно спокойно, а потому почти уверенно. — Кто там еще из военных?

— Знаю командующего Киевским военным округом генерал-полковника Череватова и члена военного совета округа генерала Жарикова.

«А этого, Жарикова, главком зачем прихватил? — задался вопросом Ярчук. — Для солидности? Чтобы задавить меня блеском эполет?»

— Есть там еще какой-то генерал и несколько полковников. Очевидно, ординарцы.

— Полагаю, что эти ваши «ординарцы» на самом деле офицеры госбезопасности и армейской разведки. «Ординарцы», видитие ли!..

— Из гражданских лиц — никого? Я ведь приглашал…

— Тоже прибыли. Вице-премьер Дасик и первый секретарь ЦК Журенко.

— Прекрасно. Вот эти двое гражданских пусть и войдут. Остальным ждать.

Он прекрасно понимал, что главный коммунист республики Журенко союзником его стать не может. Ни при каких обстоятельствах. А вот Дасик… Если только не струсит. «Правда, он всего лишь вице-премьер… Тем не менее представитель правительства. Можно будет сослаться на мнение, посоветоваться…» — размышлял он, глядя вслед удаляющемуся секретарю-референту.

— Стойте, — остановил он помощника. — Минут через пять после появления здесь гражданских, впустите Банникова, Череватова и Жарикова. И ни одним человеком больше. Никаких прочих генералов или полковников. Вы меня поняли?

— Понял, — дрогнувшим голосом произнес помощник, прекрасно понимая, что любой из этих генерал или полковников может попросту смять его, а то и прямо в приемной пристрелить, в силу, так сказать, «революционной целесообразности». — А если они вдруг?..

— Я сказал: ни одним больше!

«Пятьсот тысяч офицеров-украинцев, — теперь уже мечтательно повторил Ярчук. — Хотя бы одного из них сейчас сюда, в приемную. А ведь можно было позаботиться об усилении охраны. А еще лучше — о личной, национально сознательной охране».

— Так точно, понял: ни одним человеком больше, — повторил помощник, преисполняясь решимостью своего шефа. Причем повторил, уже приоткрыв дверь. Чтобы «эти самые» тоже слышали.

Первым переступил порог Журенко.

«С чем они пришли? — лихорадочно соображал Ярчук. — Не Журенко и Дасик, конечно, а генералы: — Довести какое-то особо важное решение гэкачепистов? Но какое? Все вроде бы известно. Что тогда? Арест? Вряд ли, не осмелятся. Разве что попытаются заставить меня создать свое, украинское, гэкачепе? Или, может, уже создали его из числа военных?»

Поздоровавшись, Журенко несмело как-то уселся на первый от стола Предверхсовета стул. Но, увидев, что вице-премьер занял место напротив него, тотчас же пересел в кресло у стены.

«Уступил место, — сразу же расшифровал этот его ход конем Ярчук. — Банникову уступил. Дабы не выставлять представителя ГКЧП на вторых ролях. А что же Дасик?»

Тот лишь удивленно посмотрел на самого правоверного коммуниста республики, но с места амбициозно не сдвинулся. Мол, если главный цэкашник решил уступить свое кресло генералу-гэкачеписту — это его личное дело.

«Значит, нас все-таки двое, — подытожил для себя Ярчук. — Даже если вице-премьер и предпочтет молчать… Пусть многозначительно молчит, лишь бы Банникову не поддакивал».

 

19

— Так чего хотят, эти… генералы? — поинтересовался Ярчук, демонстративно обращаясь к вице-премьеру. Именно к нему, как представителю реальной власти в стране.

— Угрожают введением в Украине чрезвычайного положения.

— Уже угрожают? — то ли переспросил, то ли иронично констатировал Ярчук. — Нервничают, оказывается, эти московские генералы.

— Ну, почему сразу «угрожают»? — резко возразил Журенко. — Они прибыли с решением гэкачепе, который берет власть в свои руки.

— А кто ему эту самую власть здесь, в Украине, собирается передавать? Вы, товарищ… Журенко? — исподлобья глядя в его сторону, спросил Ярчук. — Или, может, собираетесь приказать сделать это Верховному Совету?

— Но власть-то в стране…

— В какой стране, товарищ Журенко? Власть в респуб­лике Украине пребывает у того, кому эту власть дал украинский народ, то есть у Верховного Совета. А кто давал эту власть Банникову или Корягину в Москве?

Журенко саркастически ухмыльнулся и покачал головой: вот уж не ожидал услышать нечто подобное от вчерашнего секретаря по идеологии!

— Неужели вы думаете, что при вынесении этого вопроса на повестку дня Верховного Совета большинство депутатов проголосует против решений гэкачепе и введения в республике чрезвычайного положения?

— Для того чтобы голосование состоялось, надо сначала собрать этот самый Верховный Совет, а собрав, внести вопрос о постановлении ГКЧП в повестку дня.

— Ну и собирайте, — воодушевился Журенко, не обратив внимания на въедливую, иезуитскую улыбку Ярчука.

— Но, прежде чем вносить эти вопросы в повестку дня сессии парламента, их сначала следует обсудить в депутатских комиссиях, да выслушать мнение правительства.

— Можно сразу же вынести на обсуждение Верховного Совета, а министров пригласить.

— Думаю, до этого дело не дойдет. Уже хотя бы потому, что к тому времени ваш этот, как его там, — пощелкал пальцами Ярчук, делая вид, будто забыл название московского комитета путчистов, — ГКЧП сам решит свою судьбу.

— Что вы имеете в виду?

— Скорее всего, самораспустится. Или просто разбежится. Если только кто-то из президентов — Союза или Федерации — не прикажет своим спецназовцам разогнать его.

— Что-то я не понял, — вальяжно раскинулся в кресле Журенко. — Вы что, вообще не желаете считаться с тем, что власть в стране взял на себя?..

Ярчук хотел прервать его монолог, но в это время дверь резко распахнулась и в проеме ее появилась рослая фигура главкома Сухопутных войск Банникова.

По тому, как он вошел в кабинет, Ярчук сразу же определил, что генерал считает унизительным для себя и дальше ждать, когда ему позволят войти туда, куда он уже намерен был ворваться хозяином не только этого кабинета, но и страны.

«А ведь этот человек уже наверняка примеряет на себя эполеты военного диктатора Украины!», — подумал Ярчук, и слегка приподнявшись для приветствия, тотчас же опустился в кресло.

— Главнокомандующий Сухопутными войсками СССР, генерал армии Банников, — хрипловато представился ворвавшийся.

— Вижу, товарищ главком, вижу…

Они прекрасно были знакомы. Но если генерал решил представиться по всей форме, соблюдая протокол, это его личное дело. Так даже лучше. Тогда и разговор пойдет сугубо официальный.

— Довожу до вашего сведения, что прибыл в Киев, как уполномоченный представитель Госкомитета по чрезвычайному положению.

Вслед за Банниковым мимо помощника Предверхсовета в кабинет прорвались еще два генерала, которые представляться уже не решились; остальные военные остались в приемной. Одного из них Ярчук знал, это был командующий Киевским военным округом генерал-полковник Череватов. Второй, генерал-майор, очевидно, и был тем самым членом Военсовета округа.

— Уполномоченный — так уполномоченный, — саркастически улыбаясь, по-украински произнес Ярчук. И, переходя на русский, добавил: — А коль вы — уполномоченный, и уже прибыли, тогда садитесь, говорите, а мы будем внимательно слушать. Хотелось бы услышать, с чем вы к нам пожаловали.

Прежде чем опуститься в кресло у стола спикера парламента, главком вопросительно взглянул сначала на вице-премьера, а затем на первого секретаря ЦК, и Ярчук самодовольно отметил, что расчет его оказался верным. В эти минуты главком мучительно решает для себя, что означает присутствие этих чиновников. Как они настроены? А поскольку эти двое высших гражданских лиц республики вошли первыми и успели обменяться мнениями с Ярчуком, то неизвестно, к какому решению они все вместе пришли по отношению к ГКЧП.

— Леонид Михайлович, я уполномочен заявить, что с сегодняшнего дня вся власть в стране перешла к Государственному комитету по чрезвычайному положению, — почти после каждого слова Банников резко вонзался указательным пальцем в коричневатую полировку стола. Ох, уж эта привычка вещать; не говорить, а именно вещать, причем в приказно-директивных тонах.

— Ну, о том, что гэкачеписты так заявили, мы знаем, — невозмутимо уведомил его Ярчук. Но при этом одну руку положил на «Конституцию УРСР», а другую — на брошюру «Закона СССР…», в котором четко было расписано, кто, на основании чего и в каких ситуациях имел право вводить чрезвычайное положение в Союзе, в том числе и в Украине. — Однако попрос в том, кто, по каким законам и какой Конституции давал им это право? Вы можете назвать мне эти законы? Или, может, соответствующую статью Конституции?

— Причем здесь статьи? — мрачно проворчал генерал. — Законы — это хорошо, но мы исходим из реальной ситуации.

— Вы — из реальной, а мы из какой? Что в Украине происходит такого, чтобы возникла необходимость вводить здесь чрезвычайное положение?

— Сейчас не время дискутировать, Леонид Михайлович. И не для того я прибыл сюда…

Однако Ярчук не зря в течение многих лет определял каноны идеологической работы в республике. Он прекрасно владел основами полемики и неплохо улавливал психологические нюансы в поведении собеседника.

— Нет, вы все же объясните, — упорно дожимал он не склонного к полемикам и юридическим диспутам генерала, — какими такими статьями Основного Закона вы руководствовались, отстраняя от власти законно избранного Президента Союза; или создавая свой, этот, как его там? — вновь пощелкал он пальцами, обращаясь к вице-премьеру…

— Госкомитет по чрезвычайному положению…— услужливо подсказал тот.

— Вот я и говорю, — почти брезгливо поморщился Ярчук и каждый звук аббревиатуры стал произносить отдельно, причем разделяя саму аббревиатуру на две части — этот ваш Гэ Ка… Чэ Пэ. — А главное, назовите мне те статьи, которые позволили бы вам объявлять это ваше чрезвычайное положение в суверенной Украине.

В кабинете воцарилось напряженное молчание.

— Но вы же понимаете, что только введение чрезвычайного положения способно спасти от окончательного развала страну, армию, социалистический строй. — Рыхловатое, изрезанное продольными сабельными морщинами лицо главкома покрылось налетом суровости, взгляд стал еще более жестким, а кончик мясистого носа предательски побагровел.

Знал ли этот генерал, что в лице его просматривалось уже нечто гипертонически-отставное, совершенно неприличествующее действующему армейскому генералу? И что напускная суровость лишь усугубляла проявление этой «отставнической» гипертонии, а багровость выдавала в нем человека, давно распрощавшегося с тем возрастом, когда к медикам можно было входить без дрожи в коленках, не опасаясь, что вдруг возьмут и спишут?!

— В Украине причин для введения чрезвычайного положения нет. Если у вас, в Москве, такие причины появились, то это дело российского правительства и президента Российской Федерации. Но никак не этого, как его там… — вновь последовало вальяжное пощелкивание пальцами.

— …ГКЧП, — с явным осуждением в голосе подсказал на сей раз Журенко, прекрасно уловивший театральность такого поведения Предверхсовета.

Тем не менее Ярчук даже не взглянул в его сторону.

— Ну что касается российского Президента и правительства, то это — разговор особый, — нервно повел подбородком Банников.

— Почему же «особый»? Такой же, как и относительно Украины. К слову, только что мне звонил Президент России Борис Елагин.

— Уже звонил?! — насторожился Банников. — Что, действительно?

— Так вот, он как Президент Российской Федерации, официально заявил, что руководство республики никакое там, это ваше, как его там… ну да, — обратился на сей раз к промолчавшему вице-премьеру, — я и говорю: Гэ Ка… Чэ Пэ, — не признает. Чрезвычайное положение в республике не вводится, а государственным органам отдан приказ постановления этого вашего Гэ Ка… Чэ Пэ не выполнять. Затронул он и вопрос отстранения от власти Президента Союза. Эти ваши действия он считает государственным переворотом, точнее, путчем, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Елагин так и заявил, — вновь обратился Ярчук к вице-премьеру, указывая на него рукой, словно тот являлся свидетелем их разговора, — «Это — путч! А с путчистами мы разберемся быстро и жестко!»

— Но это говорил всего лишь руководитель Российской Федерации, — слегка дрогнувшим голосом парировал Банников. — И мы, центральные власти, очень скоро заставим его изменить свое мнение о ГКЧП. Тем более что речь идет не только о России. Стоит вопрос о сохранении всего нашего Советского Союза. Поэтому советую вам занять правильную позицию в этом вопросе. Лично вам, товарищи Ярчук, и Верховному Совету в целом.

— А мы тилькы так, мы завжды займаемо тилькы правыльну позыцию, — неожиданно перешел Ярчук на украинский язык. — У нас по-иншому нэ бувае и буты нэ можэ.

— Вот это уже другой разговор, — оживился Банников, прекрасно поняв сказанное Ярчуком. Генерал немало лет прослужил в Украине, он и женат-то был на этнической украинке, поэтому проблем в общении с украинцами у него не возникало. — Главное, ни в коем случае не допускайте каких-либо прений по этому поводу во время заседания Верховного Совета. Комитет создан — и это факт, не подлежащий обсуждению. Во главе Госкомитета по чрезвычайному… стоит вице-президент страны Ненашев, который осуществляет все властные полномочия главы государства.

— Да, но сам-то Русаков? Где он, что с ним, с какой стати отстранен от исполнения обязанностей?

— Народу уже все объяснено, — нервно прогромыхал Банников. — Войска приведены в повышенную боевую готовность и ждут приказа. Причем уточняю: приказа именно ГКЧП. Как только этот приказ поступит, армия выйдет из казарм и начнет действовать.

— Из казарм ее, конечно, вывести нетрудно, — задумчиво проговорил Ярчук, как бы размышляя вслух. — Но очень трудно будет вернуть назад в казармы. Да к тому же — вернуть без потерь. Особенно здесь, в Украине, тем более — в западных областях, где народ всегда оставался воинственным, а карпатские горцы — еще и неплохо вооруженными. Кому, как не вам, бывшему командующему Прикарпатским округом, знать это?

— Ваши слова следует расценивать?..

— …Всего лишь рассуждение политика, ответственного за судьбу суверенной республики, в которую вы прибыли и которой пытаетесь угрожать. Вы… пытаетесь… угрожать, — в точности копируя жесты генерала, тыкал указательным пальцем в стол Ярчук.

— Но, может быть, ввести не на всей территории Украины, — не стал ни оправдываться, ни нагнетать атмосферу Банников. — А хотя бы в ее западных, националистически настроенных областях и конечно же в Киеве. Повторяю: это лучше сделать официально, не заставляя нас, военных, действовать, как положено в подобных случаях.

— Вы все сказали?

— Считайте, что все.

— В таком случае вчитаемся в документ, который специально для нас, для Верховного Совета, разъясняет, что такое «чрезвычайное положение» в стране и в республике, кто и в каких случаях и на каких территориях его вводит. — И Ярчук спокойно, с обстоятельностью школьного учителя и непосредственностью хитрого сельского дядьки, принялся, абзац за абзацем, зачитывать генералам положения закона.

И пока он это делал, никто в кабинете не смел даже шелохнуться. Сам же Ярчук не сомневался, что до этого ни один из прибывших к нему не удосужился заглянуть в эти юридические святцы. Поэтому с каждой строчкой для них становилось все яснее, что никакой такой «Гэ Ка…Чэ Пэ», при существующих в Украине условиях, да к тому же при нормально функционирующих органах власти республики вводить чрезвычайное положение не имеет права.

— Как видите, то, что вы там, у себя, в Москве, — сделал он ударение на этом «у себя, в Москве», — ввели чрезвычайное положение — это действие преступно неконституционное. Подчеркиваю: преступно… неконституционное. И сам комитет ваш тоже неконституционен, а потому признать его на сессии Верховного Совета УССР мы не можем. Кстати, подобное признание тоже было бы неконституционным, — опершись одной рукой о стол и подавшись вперед, прямо к генералу, Ярчук каждое слово буквально вдалбливал указательным пальцем и в столешницу, и в его армейские мозги.

— Но есть же постановление гэкачепе. Там все объяснено, — еще натужнее побагровел Банников. — Конституция — конституцией, однако же обстоятельства сложились так, что Госкомитет вынужден был принять постановление, текст которого у вас имеется.

— Да, имеется, — постучал костяшками пальцев по столу Ярчук. — Вот он передо мной, текст постановления этого вашего Гэ Ка… Чэ Пэ. Однако давайте читать, что же в нем написано.

— Да на кой черт его читать?! — взорвался Банников, которому уже и в самом деле начала осточертевать эта обстоятельность «хитрого хохла», как называли Ярчука в коридорах московской власти.

— То есть как это?! Мы же должны знать, что нам приказывают выполнять. Вы как хотите, а читать все-таки надо. Если не желаете, чтобы мы вслух перечитывали все постановление, тогда просто покажите мне, где здесь сказано, что чрезвычайное положение вводится по всей стране, по всему Советскому Союзу. Есть здесь такие слова?

Банников привстал и потянулся к столу Предверхсовета.

— По-моему, есть. Должны быть.

— Так вот, их нет. Здесь говорится, что, цитирую: «… ввести чрезвычайное положение в отдельных местностях СССР, на срок шесть месяцев, с 4 часов по московскому времени…» И все, и ни слова больше!

— Вот идиоты, — едва слышно простонал генерал. — Сварганили, называется…

А тем времен Хитрый Хохол спокойно, вежливо дожимал его:

— В этом вашем постановлении Гэ Ка…Чэ Пэ, что, сказано, что Украина входит в зону действия чрезвычайного положения? Что она является той самой «отдельной местностью»? Сказано такое, или нет?

— Ну, так прямо там не сказано, — развел руками Банников, явно не подготовленный к тонкостям дипломатии, уже вовсю разводимой перед ним и генералами человеком, который даже среди дипломатов давно прослыл еще и «хитрым аппаратным лисом».

— То есть в постановлении Гэ Ка… Чэ Пэ не указано, что Украина является той самой «местностью», на которую распространяется действие чрезвычайного положения?

— Но там вообще не указано, какие именно республики…

— Тогда все-таки читаем еще раз. Здесь написано: «в отдельных местностях…» Даже не в республиках, краях и областях, а в «местностях». Но где здесь сказано, каких именно? И где уточнено, что оно вводится в Украине или в конкретных местностях Украины? Нет таких указаний. А чрезвычайное положение всегда, во всем мире, вводится с указанием конкретных территорий. Вывод: в настоящий момент чрезвычайного положения в Украине нет. Так?

— Пока что нет, — вынужден был признать генерал, не скрывая своей досады по поводу того, что там понаписывали эти кремлевские писаки. — Но его надо ввести.

— А знаете, почему здесь не указана Украина? Потому что никакая ваша Гэ Ка…Чэ Пэ не вправе ввести на территории Украины — как, впрочем, и на территории Литвы, Латвии или той же России — чрезвычайное положение. Их должны ввести соответствующие верховные советы. То есть в Украине его должен ввести Верховный Совет Украины. Ибо только он и может его ввести: всякое другое введение будет признано неконституционным. Причем неконституционным — исходя из советской же Конституции и советских законов. Спросите, почему я обращаюсь к ним? Да потому, что вторым пунктом своего постановления Гэ Ка…Чэ Пэ объявило: «Установить, что на всей территории СССР безусловное верховенство имеют Конституция СССР и законы Союза ССР…»

Все еще не отнимая пальца от строки постановления гэкапутчистов, Ярчук с артистическим удивлением обвел взглядом всех присутствующих, дескать, «но если же сам ГКЧП выдвинул такое требование, тогда о чем мы с вами здесь говорим?!».

— Только так, не надо разводить здесь демагогию, — поморщился Банников, — ведь ясно же…

Однако Ярчук решительно помахал перед ним указательным пальцем, а затем еще решительнее — покачал головой.

— Во-первых, это не демагогия, а юриспруденция. Прошу не путать! А во-вторых, ясно пока что только одно: введение чрезвычайного положения распоряжением этого вашего, как его там… является неконституционным. Как, впрочем, и появление самого комитета — тоже акт неконституционный. Следовательно, украинский народ вправе не подчиняться его решениям и приказам. И обвинить его в этом никто не может, поскольку народ живет по законам своей республики, по конституционным нормам. Так чего вы, явившись сюда, в кабинет Председателя Верховного Совета Украинской Советской Социалистической Республики, требуете?! — сделал он особое ударение на «Советской Социалистической». — Чтобы мы, люди, призванные следить за соблюдением Конституции СССР, грубо попирали ее? Этого вы, вместе с вашими генералами, непонятно зачем явившимися сюда, требуете?!

Несколько секунд Банников ошарашенно смотрел на Ярчука, затем оглянулся на своих генералов, как бы моля их о поддержке, и уж совсем надолго задержал растерянный взгляд на руководителе компартии Украины. Этот чертов хохол совершенно запутал его! Что он несет? Тут же все ясно. Создано ГКЧП, которое взяло всю полноту власти в стране. Именно так и инструктировал его, отправляя сюда, шеф госбезопасности Корягин.

А если госбезопасность полностью поддерживает гэкачепе, то причем здесь генсек-президент, верховные советы и конституции? Страну спасать надо! Компартию, весь соцлагерь, которых такие вот говоруны, как этот, перед ним сидящий, давно и безнадежно проср… Вместе со своим «прорабом перестройки», мать его!.. А Ярчук тут ему законы-бумажки почитывает!

Но Журенко, потупив глаза, промолчал. И Банников понял: а ведь этот партноменклатурщик боится, что, в случае победы гэкачепистов, с него-то первого и спросят, куда он, вместе со своим партаппаратом, смотрел и почему так рьяно поддерживал «главного прораба перестройки»? Причем поддерживал же, демократические преобразования приветствовал, на создание всяких там «рухов» и «фронтов» глаза закрывал. Спрос-то ведь будет жестким. Банникову вдруг открылось то главное, что объединяет сейчас «украинских товарищей», это — страх перед репрессиями, которые неминуемо последуют, как только гэкачеписты утвердятся в своей власти. Всем им уже мерещится «расстрельный» 37-й год… «И правильно мерещится», — вынужден был признать он.

— Ну, хорошо, — ударил он обеими каулаками по столу, — нет оснований вводить чрезвычайное положение во всей Украине. Но ведь понятно, что его надо ввести хотя бы в нескольких городах.

— В городах? — поджав губы, пожимает плечами Хитрый Хохол, вновь переходя на украинский. — В каких именно городах?

— Во Львове, например. Да что там «например»? Во Львове — обязательно! В Киеве конечно же. Ну, еще в некоторых краях, на «бандеровщине»…

— У нас таких краев — «бандеровщина», нет, — с иезуитской вежливостью замечает Предверхсовета Украины. — Как и в России почему-то нет краев, именуемых «власовщиной», «красновщиной», «семеновщиной», «шкуровщиной», хотя, казалось бы…

И тут Банников вдруг вспомнил, что Ярчук тоже откуда-то из тех краев, с «бандеровщины» — то ли с Галиции, то ли с Волыни; а вспомнив, запнулся на полуслове.

— Ну, я имел в виду, что вводить «чрезвычайку» следует в Ивано-Франковске, Хмельницке…

— Ще й у Хмэльныцьку?! — по-украински переспросил Ярчук, разыгрывая немыслимое удивление и этим еще больше раздражая Банникова. — Та якого ж це дидька мы там будэмо вводыты цей, як його там, надзвичайный стан? — обратился он теперь уже к Журенко.

— Ну, это как посмотреть, — неуверенно пожал тот плечами.

— А там и смотреть нечего. У нас там все спокойно. Все под контролем. С мест никаких тревожных сигналов не поступает. Кстати, вам, товарищ Банников, надо бы знать, что Хмельничина никакого отношения к Западной Украине не имеет, — Ярчук изобразил на лице победную ухмылку, и, не сгоняя ее, снисходительно осмотрел генералов. Как опытному шахматисту и политику, ему было ясно: эту партию гэкачеписты проиграли вчистую. — Мало того, все партийные организации во всех западных областых функционируют нормально. Да если мы объявим там чрезвычайное положение, нас засмеют!

— Но это лишь на первый взгляд там все спокойно, — попытался урезонить его Банников. — Мы же знаем, что там действуют целые организации «самостийныкив».

— Нет и нет… — словно бы не расслышал его Ярчук. — Ни в каких городах и областях Украины ничего вводить-объявлять мы не собираемся. Что, у вас там, в Москве, какой-то комитет гэкачепистов парад войск с танками и бэтээрами устроил? Вот, вы у себя в Москве и вводите чрезвычайное положение. Я же здесь этот вопрос даже на заседание Верховного Совета выносить не стану.

Едва он договорил эту фразу, как ожила внутренняя связь, и помощник сообщил, что на проводе Москва.

 

20

Услышав о звонке из Москвы, Банников сразу же приободрился и, одной рукой оперевшись о стол, а другой — подперев висок, почти победно посмотрел на Ярчука.

— Здрасте! — Ярчук готов был услышать все, что угодно, но только не это жлобско-вокзальное «здрасте».

— Здрас-те, — желчно ухмыльнувшись, ответил он, решив, что у кого-то там, в Москве, на почве гэкачепизма, уже, очевидно, крыша поехала. — Кто это? — спросил он, не скрывая иронии.

— Корягин говорит. Госбезопасность.

— Ах, это вы, товарищ Корягин? Председатель КГБ? Тогда действительно «здрасте». Слушаю вас, товарищ Корягин.

— Вы, очевидно, уже знаете, что создан Государственный комитет по чрезвычайному положению, во главе которого встал Ненашев.

— Это тот ли самый Ненашев, который до недавнего времени числился вице-президентом?

— Почему вдруг «числился»?

— Да потому что он грубо нарушил Конституцию СССР. — И, не давая возможности Корягину возразить, тотчас же спросил: — Почему этот ваш комитет не возглавил сам Президент?

— Так сложились обстоятельства, — скороговоркой как-то объяснил Корягин. — Решением ГКЧП предполагается ввести чрезвычайное положение, чтобы вывести страну из того кризиса…

— Извините, что прерываю, товарищ Корягин, но все это я уже слышал. Только что. От генерала Банникова. Который как раз сидит у меня.

— Да, он у вас? Банникову привет. — Ярчука вновь покоробило от наигранной простаковатости шеф-кагэбиста, но именно поэтому, в том же клоунадном тоне, повторил, уже обращаясь к генералам и словно бы самого главкома не замечая. — Банникову передают привет. От московского КГБ.

— Что там, в республике? — поинтересовался Корягин.

— Да ничего, все нормально, — Ярчук прекрасно понимал, что шеф госбезопасности явно тянет время, пытаясь спровоцировать его на откровенный разговор, вызвать какую-то действенную реакцию на события в Москве, на ГКЧП…

— Банников уже информировал вас? — послышалось из аппарата, поскольку Ярчук рискнул включить громкую связь.

— Во всяком случае, пытался информировать.

— И к какому мнению вы пришли?

— Пока что ни к какому. Сидим, дискутируем, — Ярчук умышленно говорил так, словно звонок главного идеолога и теневого руководителя путча его совершенно не заинтриговал.

И генерал-путчист Банников клюнул на это. Убедившись, что звонок всесильного шефа госбезопасности на руководителя Украины абсолютно никакого впечатления не произвел, он вдруг подумал: «А не рассчитывает ли этот хитрый украинский лис на поддержку каких-то республиканских структур: местного кагэбэ или милицейских спецназовцев? Слишком уж уверенно он держится. Подозрительно уверенно!»

— И по поводу чего, собственно, дискуссия? Если, конечно, не секрет?

— Ну, какие же могут быть секреты от кагэбэ? Да тут, собственно, и не дискуссия. Просто генерал Банников упрямо ссылается на какие-то решения гэкачепистов, угрожает, что введет в Украине чрезвычайное положение.

— Ну, вводить чрезвычайное положение в суверенной республике генерал не вправе.

— Так вот я и объясняю вашему гонцу-генералу, что вводить в Украине чрезвычайное положение он не вправе, — осклабился Ярчук, искоса взглянув на Банникова. — И вообще что-то у вас там с этим гэкачепе не вяжется. Существует же закон о чрезвычайном положении, в котором четко, конституционно расписано, кто на какой территории и при каких чрезвычайных ситуациях имеет право вводить такое положение. Так вот, все, что принято этим вашим гэкачепе, на которое ссылается его член, гэкачепист Банников…

— Я не являюсь членом ГКЧП, — неожиданно резко отреагировал генерал армии.

— О, так, оказывается, Банников еще и нечлен этого самого Гэ Ка…Чэ Пэ?! Тогда вообще непонятно, что здесь происходит! Словом, статьи этого постановления с законами Союза и республики, а также со статьями наших конституций — ну, совершенно не вяжутся.

— Там не все так просто, — проворчал Корягин.

Ссылаясь на непутевого генерала Банникова, с его гэкачепистами и чрезвычайным положением, Ярчук специально делал вид, будто не знает о том, что весь этот ГКЧП как раз и создан с благословения его собеседника. Он даже апеллировал к нему, как шефу службы госбезопасности страны, призванному защищать конституционный порядок, с призывом не допускать, чтобы к нему, спикеру Верховного Совета, прилетали какие-то «совершенно распоясавшиеся генералы».

— И потом, самое главное: мы с генералом Банниковым так и не смогли выяснить, где же сейчас находится Президент СССР и как он себя чувствует?! — почти патетически воскликнул Ярчук. — Нас всех, все руководство республики, тревожит его судьба. Притом, что никто толком не знает, где сейчас Русаков.

Поняв, что Ярчук попросту подставляет его — ибо Корягин для того и прислал его, Банникова, сюда, чтобы «местные товарищи» подобные вопросы не задавали и сами ими тоже… не задавались, — генерал-путчист нервно постучал кулаком по столу, стараясь привлечь внимание Хитрого Хохла. А когда тот взглянул на него, жестами показал, что это не телефонный разговор.

— Обо всем, что касается Президента СССР, — довольно громко проговорил генерал, — я вас сейчас проинформирую. Мы до этого пока что не дошли.

Однако Ярчук помахал рукой перед ним, дескать, «не мешай говорить!».

— Я-то думал, что вы уже в курсе, — нервно прокашлялся Корягин. — Дело в том, что Русаков серьезно болен.

— Если он болен, почему не опубликовано официальное сообщение с выводами медицинской комиссии? Это же глава государства. Вы там, в Москве, что, порядка не знаете? Это же общепринято. Во всем мире. Где он сейчас находится?

— Все еще в Крыму, — не решился вводить его в заблуждение шеф госбезопасности.

— Вот и я считаю, что в Крыму. Во всяком случае, был там. Перед появлением здесь Банникова, и иже с ним, я звонил Президенту СССР…

Пауза, которую выдержал при этом Ярчук, достойна была лучшей из постановок МХАТа. Он мысленно увидел, да что там, — он почувствовал, почти физически ощутил, как шеф госбезопасности вздрогнул и весь напрягся. В то же время спикер уловил, как Банников раздраженно взглянул на Журенко, мол, что ж ты, сволочь, промолчал, не информировал о том, что такой разговор между Ярчуком и Русаковым состоялся?!

Зато теперь главком понимал, почему Ярчук держится столь уверенно: у него состоялся разговор с Президентом Союза. То, что он услышал от Русакова… как раз и позволяло Хитрому Хохлу столь уверенно, и почти нагло, вести себя с ним, главкомом Сухопутных войск, представителем ГКЧП, специально присланным сюда из Москвы! А что именно Ярчук услышал он Русакова, предположить было несложно. Прежде всего он узнал, что Русаков отказался подписывать указ о введении в стране чрезвычайного положения.

Ладони Банникова стали липкими от пота. Еще несколько минут назад он чувствовал себя в республике всесильным представителем Центра, повелителем огромной армии, которая, по первому его приказу, поставит эту непокорную национал-хохляндию на колени, сотрет с лица земли. Теперь же он чувствовал себя всего лишь жертвенным бараном.

Неуверенность, с которой Корягин, реальный руководитель гэкачепистов, разговаривал с Ярчуком, буквально потрясла генерала. Такой бесхарактерности от шефа госбезопасности он не ожидал. Тем более что Корягин сам позвонил в Киев. Значит, какого-то же хрена он сюда звонил! Разве не для того, чтобы усилить эффект присутствия здесь представителя Госкомитета?! Но если так, тогда в чем дело?

Одно из двух, размышлял Банников: то ли генерал госбезопасности слишком увлекся «светомаскировкой», показывая, что во главе заговорщиков стоит не он, а вице-президент Ненашев; то ли в Москве что-то кардинально изменилось; там произошло нечто такое, о чем ему, главкому, попросту не доложили, о чем его не проинформировали.

— И что… он? — как-то вдруг сорвавшимся, неуверенным голосом спросил шеф госбезопасности, не выдержавший пытки этой паузой.

— Как только я узнал о приезде в Киев генерала Банникова, я вновь позвонил ему, — ответил Ярчук, хотя прекрасно понимал, что генерал-кагэбист интересовался содержанием его предыдущего звонка Президенту Союза. — Но телефонистка, — без доклада Президенту о том, кто именно ему звонит, подчеркиваю это, — заявила, что он занят, просил не тревожить, а позвонить чуть попозже. Что я и сделаю в ближайшие час-полтора. Хотя подозреваю, что у нее над головой уже стоит сотрудник госбезопасности, запрещая соединять с Президентом даже руководителей союзных республик.

Полностью солгать обер-кагэбисту Ярчук не решился, это принудило бы Корягина проверить факт связи. А вот полуправда, которую он только что изрек, заставляла и шефа госбезопасности, и генерала Банникова насторожиться.

— Кстати, телефонистка действительно сообщила, что Президент занят и что просит позвонить чуть позже, но о болезни его — ни слова молвлено не было, — обратил Ярчук внимание шефа госбезопасности на эту странность. — Что-то здесь опять не стыкуется? А ведь за безопасность главы государства отвечает возглавляемый вами Комитет госбезопасности.

— Как вы уже поняли, о болезни Президента пока что решено не распространяться, — неуверенно как-то промямлил всемогущий шеф госбезопасности. — Ну да ладно, это отдельный разговор. Привет!

— При-вет, — в том же иронично-снисходительном тоне попрощался с ним Ярчук. И, положив трубку, столь же иронично взглянул на Банникова.

«Странноватый звонок, — подумал он. — Что это, попытка морально поддержать Банникова и одновременно психологически нажать на меня как на спикера парламента? Если цель разговора была именно таковой, то у Корягина ни фига не вышло. И все присутствовашие в кабинете стали тому свидетелями.

Может, просто хотел разведать ситуацию и заручиться моей поддержкой? В любом случае, чувствует он себя, судя по разговору, не очень-то уверенно. В самом этом звонке улавливался некий психологический надлом, нервный срыв, попытка сотворить иллюзию контроля над ситуацией, развивающейся совершенно не так, как бы ему хотелось, и которая уже сейчас не вкладывается в планы и расчеты гэкачепистов».

 

21

Около десяти утра у проходной «Лазурного берега» остановился новенький БМВ с тонированными стеклами, и из него степенно вышел рослый, по-спортивному подтянутый господин лет тридцати пяти. Среднеазиатские черты лица его были облагорожены коротким, почти римским носом, тонкими, едва уловимыми шнурками губ и черешневыми, без какой-либо тюркской раскосости, глазами — большими, насмерть разочарованными и преисполненными презрения ко всему, ради чего этот мир сотворен, и ко всем, кто его имел неосторожность населять.

Спокойно, словно прицениваясь, осмотрев высокие массивные ворота, узорчато чернеющие под не менее величественной аркой в мавританском стиле, с двумя окаймляющими ее башнями, приезжий приблизился к двери одной из квадратных башен, в которой находился пост охраны, и нажал на звонок.

— Ты машину видишь, командир? — спросил он, выглянувшего из своей каморки охранника в черной униформе и в фуражке, скопированной то ли с американского полисмена, то ли с итальянских карабинеров.

— Допустим…

— А меня ты замечаешь?

— Только когда предъявишь разрешение на въезд.

— Вот оно, командир.

Охранник подержал в руках удостоверение, прочел: «Рустем Рамал» и, давая понять, что подобными документами его не удивишь, спокойно потребовал пропуск для проезда на территорию.

— Пропуска нет, командир. Что будем делать?

— Вы, конечно, можете пройти, но пока вы будете говорить с директором объекта или его замом, машине придется постоять у ворот.

Рамал полусонно взглянул на нагрудную нашивку — орел, восседавший на скрещенных мечах и надпись «Легионер», и не спеша, словно потянулся за сигаретами, достал из-под полы пиджака пистолет с глушителем.

— Не двигайся, командир. Пистолет на пол. Лицом к стене.

Легионер молча повиновался. Он пытался что-то объяснить, но пришелец томительно, как от зубной боли, сморщился и, войдя вместе с ним в комнату, увешанную огромным плакатом, рекламирующим охранную фирму ветеранов Вооруженных сил «Легионер», уселся на диван, приказав охраннику сесть за стол у бронированного окошечка.

— Поговорить надо, командир. Отвечать четко, не задавая лишних вопросов. Как ты уже понял, мы занимаемся уголовным делом, связанным с вашей фирмой. А дело там такое, что заниматься приходится службе безопасности.

Охранник дрожащей рукой снял фуражку и тыльной стороной ладони вытер холодный пот.

— Вот этого я и боялся, соглашаясь на службу в «Легионере», — пробормотал он.

— Раскаиваться и исповедываться будешь потом. Кто возглавляет фирму? Какие объекты находятся под вашей охраной?

— Но обо всем этом можно было узнать, не попадая на пост, — облизал губы охранник. Ему было за пятьдесят. Он наверняка закончил службу в чине прапорщика и в фирму его привела не потребность в риске и бойцовской самореализации, а «низменное» желание подзаработать.

Рамал сонно взглянул на свой пистолет с насадкой, затем на охранника, и взгляд его черешневых глаз сделался устало-безразличным. «Как же ты мне надоел! Как смертельно ты мне надоел!» — вычитал в этом взгляде охранник.

— Ну, хорошо-хорошо, я-то здесь при чем? Возглавляет фирму полковник в отставке Воронов. Замом у него — майор Ружин. Существует фирма два года, под охраной семь или восемь крупных объектов в районе Приморска и пару — в Крымске.

— В основном бывшие военные объекты?

— Как и этот «объект номер семь».

— Вы ведь давно знакомы с Вороновым?

— Служили вместе.

— Где расположен офис фирмы? Служебный и домашний телефоны Воронова, его домашний адресочек.

— Но я не имею права.

— Права определяем здесь мы, так что ты их имеешь, — спокойно, внушительно заверил его Рамал.

Лишь назвав адреса и телефоны, охранник заметил в левой руке Рустема миниатюрный диктофон. Выключив его, боевик поднялся.

— Меня зовут Рамал. Отныне работаешь на меня, в нашей охранной фирме «Киммериец». Вопросы потом. О нашем разговоре никому. Его не было. — Рамал вопросительно взглянул на охранника.

— Понял-понял, — заверил тот.

— Нет, ты все еще не понял меня, командир. Я сказал, что нашего разговора не было.

— Так я же сказал, что… понял: не было.

— Знаешь, что в тебе не нравится, командир? Твоя непонятливость. Объяснить еще раз? Нет? Тогда открывай ворота. В конце смены получишь одно из двух: либо свой пистолет, либо свою пулю. Все будет зависеть от степени твоей понятливости.

Вернувшись в машину, он уселся на заднее сиденье и подождал, когда створки ворот автоматически раздвинутся.

— Возникли проблемы? — спросил сидевший рядом с водителем Курбанов.

— Небольшой экспромт, Курбан-баши. Зато теперь я твердо знаю, с чего следует начинать.

— С охранной фирмы «Легионер».

— …Которая постепенно проглотит, вытеснит или растопчет все остальные охранные фирмы на всем пространстве от Тарханкута до Керчи. Получив под охрану десятки фирм, предприятий и объектов, мы получим всю информацию о них, а со временем — и сами эти объекты. Вопрос лишь в том, как это деликатнее сделать.

Курбанов не ответил. Машина подошла к его резиденции, и майор взялся было за ручку, но Рамал упредил его, вышел первым, открыл дверцу и, подставив руку под локоть шефа, помог выйти.

— Курам, — обратился он к тоже вышедшему из машины амбалу с фигурой борца сумо в расцвете сил. — Обеспечь охрану. В пределах двадцати шагов — ни один шакал…

Курам молча кивнул, воинственно оперся рукой о машину, и майор заметил, как она осела под тяжестью его веса. Даже могучий Рамал представал рядом с ним в облике стройного юноши.

Оказавшись в своих апартаментах, Курбанов прежде всего открыл небольшой сейф. Опечатанный пакет, о котором говорил ему Буров, был там. Вскрыв его, майор получил ключи и инструкцию, относительно того, как и где найти другой, более секретный сейф.

— Остаешься здесь, — приказал Рамалу, пошел в соседнюю комнатку, отодвинул стоящий там сейф и, действуя строго по инструкции, нажал на едва приметную кнопку.

Потайная, замаскированная под паркет, дверца, оказалась настолько тесной, что он едва смог протиснуться. Еще два ключа, которые были в пакете, идеально подходили к двум бронированным дверям, благодаря которым Виктор спускался в некий бункер. Взяв в нише у последней двери заранее оставленный кем-то фонарик, он осветил кирпичную стену сухого теплого подземелья. Если бы не указание в инструкции, ему и в голову не пришло бы искать здесь замаскированную дверцу стенного сейфа. Оказалось, что она справа от двери, там, где человек, вошедший в подземелье, чисто психологически искать не станет.

Открыв дверь ключом из пакета, Курбанов увидел три полки, на каждой из которых стояло по три объемистых «дипломата». Взяв один из них, он закрыл сейф и вернулся в предбанник. Код был указан в инструкции. Положив кейс на столик, майор открыл его и нисколько не удивился, увидев, что весь он выложен пачками долларов. Куда больше интересовал его лежащий сверху конверт. «Взнос Хозяина. Для начала. Распоряжаться, исходя из условий операции и понятий чести офицера. Отчету и разглашению не подлежит. Записку уничтожить. Буров».

Сжигая записку, Курбанов старался не думать о том, кто бы мог занести сюда эти «дипломаты», а значит, кто еще кроме него владеет секретом этого тайника. Это могла быть и Лилиан Валмиерис, и Виктория Гротова, а то и сам полковник, или еще кто-то, совершенно неведомый ему. Все еще сидя над раскрытым кейсом, Курбанов не спешил притрагиваться к деньгам. Он понимал, что отсюда, из этого подземелья, выйдет совершенно не тот человек, который сюда входил. Теперь у него были деньги и надежная «крыша», а рядом — люди, готовые идти на все. Новой бизнес-империи пока еще не существовало, но император уже примерял корону.

 

22

Из раздумий, навеянных звонком шефа госбезопасности, Ярчука вывел нагловатый бас Банникова. Разочарованный несостоятельным звонком из Москвы, причем звонком единственного из всей стаи путчистов, кто в самом деле способен был оказать нажим на зарвавшегося Ярчука, генерал решил, что ему не остается ничего иного, как самому дожать этого хитрого хохла. Причем дожать основательно.

— О чем бы мы тут с вами в дальнейшем ни говорили, теперь вам ясно, что Комитет госбезопасности уже принимает меры к наведению порядка. И что Госкомитет по чрезвычайному положению — не какая-то там группа заговорщиков, а полноправный орган государственной власти, который взял на себя всю ответственность за судьбу страны, судьбу всех народов Союза.

— А мы здесь, в Киеве, тогда чем занимаемся? — спокойно и, на удивление, твердо, спросил Ярчук. — Мы… для чего существуем, как не для того, чтобы заниматься судьбой того народа, который нам эту судьбу свою вверил? И кто вас просил, кто уполномочивал сотворять этот комитет, если ясно, что Президент Русаков свой пост не оставил и вице-президенту власть не передавал? И потом, где решение Верховного Совета СССР? Лушаков что, тоже вдруг тяжело заболел, и некому созвать сессию?

— Значит, так, — тяжело опустил на стол свой багровый кулачище генерал. — Эти ваши дискуссии пора кончать. Высшей властью в стране наделен сейчас Госкомитет по чрезвычайному положению. И поскольку положение это в самом деле «чрезвычайное», то гэкачепе имеет право вводить его по предложению командующих округами, то есть по требованию командования армии.

Вместо того чтобы хоть внешне как-то реагировать на его грозную трибунно-трибунальную речь, Предверхсовета Украины вперился глазами в какие-то бумаги на столе.

— А где здесь такое написано? — словно ясновидящий прошелся он пальцами обеих рук по листикам с постановлениями гэкачепистов. — Где тут сказано, что — по настоянию или требованию командующих округами? Нет здесь такого! Нет, понимаете?! Что вы опять начинаете запугивать нас тем, чего нет даже в документах ГКЧП? Чего там попросту нет?! — вдруг резко повысил голос Ярчук. — Против чего решительно выступает сам руководитель госбезопасности и, судя по всему, реальный руководитель вашего путч-комитета, который только что, при вас, звонил?

Ссылка на шефа госбезопасности вновь привела Банникова в смятение.

— Но так было сказано, — слегка опешил он.

— Кем сказано? Где? В каком документе? Кем утверждено? Где здесь подпись Президента или Председателя Верховного Совета? — яростно хлопнул ладонью по столу Ярчук, заставив сопровождавших Банникова генералов напрячься и втянуть головы в плечи.

— Но там имеются подписи членов ГКЧП.

— В таком случае вы, лично вы… кто вы такой? — не слушал его Ярчук. — Вот передо мной текст этого самого «Заявления советского руководства», датированного 18 августа 1991 года. Читаем фамилии людей, которые причислены к руководству страны. Ладно, Ненашев является — все еще явлется — вице-президентом СССР. Пиунов — премьер-министр, тоже объяснимо. А вот кто такой Вальяжнин? Лично я понятия не имею, кто это такой. И никто в республике имени этого не знает.

— Он — член Политбюро, первый заместитель председателя Совета обороны СССР, — подсказал один из генералов, но Ярчук даже не взглянул в его сторону.

— Вы слышали, он член Политбюро и первый зам… — вслед ему пробубнил Банников.

— Но дело сейчас не в нем. Меня интересует другое: где среди перечисленных советских руководителей фамилия «Банников»? Вот же официальный состав членов комитета. Он подан в том же постановлении от 18 августа, которое вы мне принесли. И где тут фамилия главкома Банникова?

— Да я же сам только что довел до вашего сведения, что членом комитета не являюсь! — окрысился генерал, однако Ярчук словно бы на какое-то время напрочь лишился слуха.

— Нет здесь такой фамилии — Банников! Не числится. Так кто вы такой? Нет, отвечайте, кто вы такой есть?!

Конечно же вся эта вспышка гнева, весь этот натиск были «игрой на публику». Но игрой профессионального политика, идеолога, человека, знающего психологию «подчиненного» и психологию толпы. Напасть, не дать опомниться, заморочить человека потоком красноречия, камнепадом обвинений, лавиной демагогии, щебнем каких-то ничего не значащих деталей и подробностей; при этом не дать собеседнику возможности выяснить, в чем, собственно, его обвиняют и чего от него хотят; не позволить ему ни оправдаться, ни перейти в контрнаступление.

— Ну, знаете, я бы попросил вас…

— Не надо меня просить. Вы ведь пришли сюда не просить, а угрожать, — не упускал инициативу из рук Ярчук. — У нас в республике стабильная, спокойная обстановка, а вы, человек, не имеющий никакого отношения к ГКЧП, прибыли, чтобы дестабилизировать ее. Причем прибыли, не согласовав это ни с Генштабом, ни с министром обороны, ни с кем бы то ни было. Вы тут мне все время угрожаете: «Решение ГКЧП! Нужно выполнять решение ГКЧП!» Вот эти документы, — похлопал он по листикам бумаги, — но здесь все не так, как вы излагаете. Вы все переврали.

— Что именно я переврал?! — покрылся багровыми пятнами Банников.

— Все, от начала и до конца. Кого вы представляете? Вы пришли сюда, заявив, что являетесь уполномоченным. А где документ, который удостоверяет это? Покажите хоть какой-либо документ, который бы подтверждал ваши полномочия. Даже в годы революции, в условиях военного положения, люди, которых посылали из Смольного в различные губернии России, приезжали туда, имея мандат, подписанный лично Лениным или кем-то из руководителей ревкома. А где ваш мандат?

Банников беспомощно оглянулся на безмолствующих генералов, на партийного лидера Украины, и все поняли, что никакого документа, подтверждающего полномочия, у генерала нет. Да, они могли объяснить это спешкой, особой ситуацией, которая сложилась в Москве, однако факт оставался фактом.

— Кто конкретно вас уполномочивал? — окончательно добивал генерала армии Ярчук, «наезжая» на него уже по третьему заходу. — Где ваш мандат? Предъявите его мне и присутствующим здесь руководителям республики. Почему мы должны верить только вашим словам?

— Да по радио же сто раз передавали! — изумился генерал. — Что еще нужно, чтобы понять?..

— То, что передавали по радио, — вот оно, у меня на столе. Но радио — это не документ. Сегодня они передали одно, завтра все это опровергли. Сегодня были гекачеписты, а завтра эти же гэка…путчисты. И вообще завтра откуда-то появится Русаков и объявит, что ничего такого, никакого гэкапутчизма не было, что это все придумали сволочные газетчики. Опять на журналистов все свалят — вот что произойдет буквально через два-три дня. Поэтому на стол сюда документ. Настоящий. Чтобы с круглой печатью, как положено. Тогда будем говорить.

— Но для того я сюда и прибыл, чтобы обсудить вместе с вами…

— Я не знаю, для чего вы сюда прибыли. Не… знаю! Если вы уполномоченный, должен быть мандат. Так и так, мол, уполномоченный такой-то. Кого вы здесь представляете? Корягина? Так он только что звонил. И сказал: «Здрасьте! Всем привет». Так и сказал: «Здрасьте! Всем привет!» А, как вам это нравится?! — саркастически рассмеялся Ярчук, осматривая всех присутствующих и как бы призывая посмеяться вместе с ним.

Вице-премьер неуверенно подхихикнул, но тут же сник под испепеляющим взглядом главкома.

— Позвонил, — никак не мог угомониться Ярчук, — поражая всех нас, в том числе, уверен, и вас, генерал Банников, своей несерьезностью. А главное, полномочий ваших руководитель и госбезопасности, и гэкапутчистов так и не подтвердил.

 

23

Поскольку генералы угрюмо, поопускав головы, молчали, Ярчук победно взглянул на Журенко. «Первый коммунист Украины» сидел неподвижно, тупо глядя на лежащую у него на коленях папку, из которой выглядывали кончики каких-то небрежно сложенных бумаг. Ощутив на себе властный взгляд Предверхсовета, «партайгеноссе» поднял глаза, мельком посмотрел на него, затем на Банникова, и вновь опустил голову.

«Теперь он уже вмешиваться не будет! — открыл для себя Ярчук. — Хотя Банников конечно же рассчитывал на его понимание и помощь. Почему же теперь он угас? Понял, сколь жалким представляются полномочия этого безмандатного генерала? Или, может, подействовало то, как я держался в разговоре с шефом госбезопасности? Подействовало; конечно же не могло не подействовать! Вот он, партноменклатурный жук, и решил выждать, чтобы не оказаться замаранным…»

— Нет, лично вас, Валентин Петрович, — неожиданно благодушно произнес Ярчук, обращаясь к Банникову, — я, конечно, знаю. Но сейчас вы для меня не «Валентин Петрович», а представитель гэкапутчистов. Я — глава суверенного государства. А вы прибыли сюда и начинаете угрожать мне армией! Кто вам давал право натравливать армию на законную власть страны? Вы что, для этого прибыли сюда? Устраивать здесь переворот, военный путч? Заговор против конституционной власти? Провоцировать конфликт между демократическими силами, между коммунистами и армией? Вы этого добиваетесь?!

Банников снова пытался вставить что-то свое, как-то объяснить ситуацию, взять инициативу в свои руки, но у него этого не получалось. Тактика базарного натиска, к которой очень умело прибегал Ярчук, буквально выбивала его из седла. А ведь в самом деле еще несколько минут назад все было предельно ясно. Он, генерал, прибыл сюда, чтобы построить перед собой всех этих зарвавшихся украинских «дерьмократов» и показать им, кто есть кто в этой стране; и существует ли сила, способная прекратить весь этот бардак…

— Значит, так, — в очередной раз прервал его на взлете генеральского красноречия Ярчук. — Давайте не будем заострять этот конфликт. Потому что я сейчас же свяжусь с министром обороны и Председателем Верховного Совета СССР и потребую, чтобы вас немедленно отстранили от должности главкома. Отстранили! По дороге сюда, — не давал он генералу опомниться, — я беседовал с Елагиным. Он сам позвонил мне и решительно заявил, что никакого «гэкачепе» Россия не признает.

— Да слышали мы уже все это, слышали! — буквально взревел сопровождавший Банникова генерал-майор, чью фамилию Ярчук успел забыть. — Страна гибнет, а мы тут говорим черте о чем!

— …Потому что в России, как и в Украине, — демонстративно проигноривоал его реплику Ярчук, продолжая свой монолог, — есть законно избранная власть. Значит, Россия вас не признает, Президент СССР и все его структуры вас тоже не признают. Возникает вопрос: чего вы добиваетесь? Кто вы такие? Вот будут у вас официальные документы, я их изучу, затем встречусь с Президентом Русаковым, тогда и поговорим. А пока что власть в Украине будет одна — Верховный Совет. И вот, Кабмин, — указал рукой на мгновенно зардевшегося вице-премьера Дасика, — в лице его руководства, такую позицию полностью поддерживает. Правильно я говорю, товарищ Дасик?

— Да-да, конечно, — едва слышно и явно растерянно подтвердил тот.

— Но у вас может возникнуть така ситуация, когда вы уже не в состоянии будете… — опять принялся запугивать его Банников.

— Если в республике возникнет какая-то нештатная ситуация, то в резерве имеется командование наших, украинских, военных округов. Вот генерал-полковник Череватов, например, — поставил Ярчук в неловкое положение командующего Киевским округом. — Мне его мандат не нужен. Точно так же, как и ему не нужно никакое гэкачепе. Потому что у него есть министр обороны. Так вот, с ним, как с командующим округом, мы и будем советоваться. Верно я говорю, Степан Николаевич?

Череватов передернул плечами, словно за ворот ему насыпали железных опилок, исподлобья взглянул на главкома и, нерешительно поднявшись, глухим сдавленным голосом и с явной неохотой подтвердил:

— Так точно. Будем советоваться, решать… Если ситуация окажется нештатной.

— Вот и все, — подытожил Ярчук, давая понять, что сумел окончательно изолировать непрошеного гостя из Москвы. — И что мы тут накаляем обстановку и создаем проб­лемы там, где их не существует? Так что ничего мы сейчас, товарищ Банников, решать не будем. И не смею вас больше задерживать… товарищ Банников.

Выдержав несколько напряженных мгновений, путчист нервно поднялся, отодвинул кресло так, что оно чуть было не перевернулось, и нехотя направился к двери.

— Ну-ка, свяжите меня с Президентом СССР! — почти угрожающе проговорил Ярчук, нажимая кнопку переговорного устройства. — Что они тут из Москвы каких-то гэкапутчистов мне, понимаешь ли, присылают!

 

24

Выпроводив посетителей, Ярчук откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, несколько минут сидел так, расслабившись, в полном бездумии. Нет, первый раунд конечно же был за ним. Он выиграл его начисто, прежде всего психологически задавив противника.

Но он понимал, что все еще только начинается. Ярчук ведь не сомневался, что и командующие двумя другими военными округами, Одесским и Прикарпатским, перейдут на сторону гэкапутчистов так же безропотно, как перешел командующий Киевским. А кто в Украине может противостоять их вооруженной силе? Милиция? Так ведь министр внутренних дел СССР — тоже активный путчист.

Вполне возможно, что командиры отдельных воинских частей то ли открыто перейдут на сторону суверенной Украины, то ли попросту закроют своих солдат в казармах. Как в свое время закрыли своих старшие офицеры чехословацкой армии — во множестве своем оказавшиеся выпускниками советских военно-учебных заведений. А ведь тогда Москва вот так же, нагло, вводила войска в Чехословакию.

Конечно же в Украине найдется немало офицеров, готовых выступить против гэкапутчистов. Но кто они, эти командиры; где расположены их части и кто способен их сейчас выявить? Остаются разве что некоторые общественные демократические организации, да несколько едва зарождающихся партий. Ну, еще Народный Рух. Это, конечно, сила, но сила пока что разрозненная, безоружная и идеологически разношерстная. Словом, не доведи господь, чтобы дело дошло до гражданской войны.

— Держишься? — спросил Ярчук руководителя своей пресс-службы, когда тот вошел к нему по вызову.

— Пока что держусь.

— Что значит: «Пока что…»? Держаться нужно твердо. Немедленно свяжись с телевидением. Пусть готовят эфир для моего обращения к народу.

— Обращаться будете прямо сейчас?

— Чего тянуть?

— А… текст «Обращения»?

— Что «текст»? — Ярчук знал, что подготовка любого текста была для его помощника бичом божьим. — Текст готов. Его подготовила сама жизнь. Впрочем, садись и пиши. Потом подшлифуешь… Текст будет кратким, как выстрел.

Произнеся это, Ярчук вновь прошелся взглядом по первому абзацу «Заявления советского руководства», основного документа, подтверждающего создание гэкачепе, и принялся диктовать тезисы «обращения». Когда диктовка была завершена, пресс-секретарь хотел задать какой-то вопрос, однако Ярчук сухо упредил его: «Не теряй времени, иди и корректируй».

— «…В целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса, политической, межнациональной и гражданской конфронтации, хаоса и анархии, — продолжил Ярчук чтение документа, как только шеф пресс-службы исчез, — которые угрожают жизни и безопасности граждан Советского Союза, суверенитету, территориальной целостности, свободе и независимости нашего Отечества…»

Президент Союза не с ними — вот та, самая слабая, позиция, которая превращает организаторов гэкачепе в обычных путчистов, размышлял Ярчук. Если бы им удалось склонить на свою сторону Русакова, который, в общем-то, правил уже совершенно номинально… они были бы непобедимы. Всех, кто выступил бы против них, гэкапутчисты задавили бы Конституцией, демагогией и армейскими штыками.

Но Президент согласия не дал. Почему? Где он? Скорее всего, весь этот спектакль только на то и рассчитан, чтобы «коварные гэкачеписты» потопили в крови освободительные движения Прибалтики, Украины, Закавказья, а потом, в роли ангела-спасителя, весь в белом, восстал он, Президент Русаков? Со все той же идеей «обновленного Союза», но с уже более жесткими положениями, чем предполагалось до путча: «Ведь вон же до чего довели страну! До гражданской войны, считай, довели. По живому резать начали!». А коль так, значит, срочно нужен твердый, решительный и полномочный Центр.

Вызвав референта, Ярчук приказал ему немедленно дозвониться до доросской резиденции Президента. Важен был сам факт связи. Хотя бы два-три слова, услышанные от самого Русакова… И тогда его «Обращение к народу» имело бы совершенно иной вес и совершенно иную направленность.

Впрочем, накалять страсти тоже нельзя. Найдутся горячие головы, пойдут митинги. Нет, его тактика будет однозначной: мы — суверенная республика. Украинцы мирно трудятся на своих рабочих местах, жизнь идет в обычном ритме. И то, что происходит в Москве, на суверенную украинскую державу не распространяется.

Ярчук понимал, что национал-демократы этого призыва к спокойствию никогда ему не простят. По их понятиям, он должен был бы сразу же решительно осудить гэкапутчистов и призвать народ к неподчинению его решениям, нацелить всех патриотов на защиту независимого Украинского государства. Но какое ж оно независимое, если вся армия и все силовые структуры в нем все еще подчинены Москве?

Совершенно очевидно, что больше всего генералы опасаются Западной Украины. Наверное, понимают, что при первых же попытках развернуть аресты, «гэкачепистов» начали бы истреблять там, как бешеных собак. И вообще долго в Украине они бы в любом случае не господствовали. Но пролилась бы кровь.

«…Незамедлительно расформировать структуры власти и управления, — вновь обратился он к другому документу, «Постановлению № 1 Государственного комитета по чрезвычайному положению в СССР», — военизированные формирования, действующие вопреки Конституции СССР и законам СССР… Приостановить деятельность политических партий, общественных организаций и массовых движений, препятствующих нормализации обстановки».

«Ну, незаконных военных формирований у нас пока что, слава богу, нет, — заметил про себя Предверхсовета Украины. — Пока что… А вот то, что вы решили приостановить действие партий и массовых организаций… Это в Украине уже “проходили”, причем не раз. Это грабли, на которые предшественники ваши, братцы, наступали очень опрометчиво».

«…Проведение митингов, уличных шествий, демонстраций, а также забастовок не допускается, — прочел он — В необходимых случаях вводить комендантский час, патрулирование территории, осуществлять досмотр, принимать меры по усилению пограничного и таможенного режима».

— Хорошо бы усилить этот режим и на границе Украины с Россией… — с мрачной иронией заметил Ярчук, причем произнес это вслух. А, наткнувшись на следующий абзац постановления гэкапутчистов, гомерически рассмеялся: «Установить контроль, — написано было там, — над средствами массовой информации, возложив его осуществление на специально создаваемый орган при ГКЧП СССР».

Ярчук отчетливо представил себе, какую реакцию вызовет эта методика контроля над прессой во властных структурах и особенно в прессе западных стран. И вряд ли найдется после этого хоть одно правительство, которое решится признать гэкапутчистский режим, не рискуя тотчас же быть отправленным в отставку.

— Президент Союза не отвечает. Точнее, с ним нет связи, — доложил через несколько минут референт.

— Было бы странно, если бы он отвечал. Впрочем, может, это и к лучшему, что не отвечает. Чем дольше он будет молчать и оставаться недоступным, тем страстнее будет желание народа игнорировать решения гэкапутчистов, пока им не представят пред ясны очи самого… царя-батюшку. Потому что, невидимый и замалчиваемый, он превращается в мученика. А мучеников у нас уважают. Даже тех, кто сам себя в одного из таких мучеников превращает.

— Попытаться еще раз? — мало что понял из его монолога, или же сделал вид, что не понимает, референт.

— Зачем? Припечет, сам позвонит.

— Может, он действительно отрезан от мира, отключены все средства связи?

— Вы так предполагаете? — взглянул на него поверх очков Ярчук.

— Иного объяснения не существует.

— Существует, причем множество.

— И все же связь — это связь. Никому и в голову не могло прийти, что Президента можно лишить правительственной линии связи, которая действует при любых условиях, — возмутился референт.

— А, с другой стороны, чего он стоит как Президент сверхдержавы, если связь с ним можно прервать, отключив два городских телефона в его спальне?

Референт, из кадровых кагэбистов, вежливо склонил голову и, сделав вид, что ничего этого не слышал, тоном истинного служаки произнес:

— Хорошо, Леонид Михайлович, со временем я еще раз попытаюсь связаться с резиденцией Президента в Крыму.

 

25

Уже сообщив Ярчуку, что на телестудии его ждут и машина готова, шеф пресс-службы тут же положил перед Ярчуком листик с несколькими абзацами тезисов выступления, которые сводились к констатации фактов: тогда-то создан ГКЧП, в него вошли такие-то люди, принято такое-то постановление. А также к выводу — в суверенной Украине чрезвычайное положение не вводится!

Пробежав его взглядом, Ярчук уже поднялся было, чтобы идти, но потом вдруг вновь опустился в кресло и достал из папочки отливающий синевой лист финской, почти гербовой, бумаги. Немного подумав, он написал:

«Секретарю партийной организации аппарата Верховного Совета УССР. Ярчука Леонида Михайловича. Заявление.

В связи с тем, что ситуация в стране обострилась, идет внутрипартийная борьба и создан не предусмотренный Конституцией ГКЧП, притом что центральные органы партии не высказывают своей позиции относительно его создания и деятельности, считаю невозможным для себя дальнейшее пребывание в рядах КПСС.

Считаю также, что в этот тяжелый для страны час, ЦК КПСС оказался не на высоте положения, он, по существу, предал демократию и должен нести за это ответственность».

С минуту Ярчук сидел с ручкой, занесенной над бумагой, словно самурай, который все никак не может решиться на ритуальное харакири. То, что он должен будет написать в следующую минуту, раз и навсегда отрезало ему путь к отступлению. Он, старый партийный функционер, еще недавно — главный идеолог Украины, должен был сейчас порвать с партией, порвать с коммунистической идеологией, раз и навсегда оказаться вне партийной номенклатуры, благодаря которой, он, простой сельский парень, совершил это головокружительное восхождение: от сельского пастушка — до секретаря ЦК и, наконец, до председателя парламента…

Так, может, все-таки не стоит писать это заявление? Во всяком случае, не стоит с ним торопиться?

«Да теперь это уже не “торопиться”, — мрачно парировал самому себе. — Это уже вдогонку. После беседы с генералом Банниковым, для армейского генералитета, для госбезопасности и членов гэкачепе ты уже чужак. Поэтому, если они победят, тебя арестуют среди первых, вместе с националистами. Если же победят демократы, они никогда не простят твоего примиренческого отношения к ГКЧП и никогда не забудут, что в свое время ты, именно ты, был “коммунистическим Геббельсом Украины”, как тебя уже не раз называли и левые, и правые. Поэтому заявление о выходе из партии, датированное 19 августа, в первый день путча… Это будет лихо. Таким не каждый “руховец” похвастается, не говоря уже о партноменклатуре».

И все же, еще несколько мгновений поколебавшись, он так и не решился прямо, без каких-либо обиняков, написать, что выходит из партии. И под пером его родилась формула, достойная «Первого Лиса» и «Самого Хитрого Партхохла Украины», как его успели назвать в одной из правых газет России: «Написать это заявление меня принудили не собственные убеждения, — старательно, почти каллиграфически выводил он, чувствуя, как нервно и предательски подергивается рука, — а резкое падение авторитета партии и невозможность сделать что-либо такое, чтобы преодолеть консервативные силы в руководстве партии».

Конечно же он понимал, что это заявление обязательно где-нибудь опубликуют. И что у всякого, кто его прочтет, — независимо от взглядов, партийной принадлежности и идеологической ориентации, — появится ухмылка. Да Ярчук и сам, перечитав свое отречение, ухмыльнулся. Зато появлялся мощный аргумент в полемике с теми, кто попытается обвинить его в предательстве, отступничестве и приспособленчестве.

Он ведь как бы и не отрекся от коммунистических идей, он ведь вышел из партии не «по каким-то там антипартийным убеждениям», а только потому, что, по убеждениям своим оставаясь коммунистом, вдруг осознал, что не способен бороться с консервативным ядром партии, с партийными бонзами. А не это ли делает честь всякому коммунисту, верящему в перестройку партии и государства, в демократизацию КПСС, в «коммунизм с человеческим лицом»?

И если консерваторов в конце концов победят и утвердится линия «перестройщиков» во главе с Русаковым… у него появится веский довод для того, чтобы безболезненно отозвать это свое заявление. Ввиду того, что, дескать, устранено главное для него, верного ленинца, препятствие…

Поставив дату — 19 августа 1991 года, Ярчук взглянул на часы и решил, что следует указать даже время написания этого партотречения: «13 ч. 35 минут». Расписался. И, на всякий случай, постскриптумно дописал: «После разговора с представителем ГКЧП генералом армии Банниковым». Что тоже в будущем могло послужить ему, если не оправданием, то по крайней мере убедительным мотивом.

А полчаса спустя Ярчук уже сидел перед глазками нацеленных на него телекамер…

— …Украина является независимым суверенным государством, на территории которого действуют Конституция и законы Украинской ССР, — произносил он, стараясь придавать своему голосу некоей, не свойственной ему, властности. — Поэтому наша позиция в сложившейся политической ситуации — это позиция взвешенности и еще раз взвешенности. Это защита конституционных норм, защита законов. Все, что идет вразрез с этой позицией, которую одобрил народ, является для нас неприемлемым. Мы должны отстоять законы, защитить демократию, утвердить в обществе законный порядок, защитить интересы людей. Мы должны действовать так, чтобы не пролилась невинная кровь.

…Я хочу высказать надежду, что мы будем едины в своих действиях во имя демократии и гражданского мира, которые являются надежным условием утверждения и развития суверенитета в Украине. Именно наше единство станет гарантией против любых попыток, с чьей бы то ни было стороны, действовать вопреки положениям Конституции: подчинить общество властным или иным структурам в Центре и на местах, которые могли бы стать над законами…»

Закончив чтение наспех набросанного текста, Ярчук еще несколько секунд сидел, глядя в объектив кинокамеры.

Лицо его оставалось спокойным, но в то же время Предверхсовета Украины старался придать ему выражения холодной мужественности и взвешенности. Он знал, что телевизионщики не выключили камеру, что народ, к которому обращены эти слова, все еще видит его, и подумал, что, возможно, в эти мгновения выражение его лица говорит людям значительно больше, нежели все те слова, которые только что молвлены в его официальной речи.

Глядя, как вокруг него суетятся двое помощников режиссера, снимая микрофончик с пиджака и убирая микрофоны со стола, Ярчук вдруг забеспокоился: уж не вышло ли его заявление слишком взволнованным, не до конца отточенным и даже сумбурным? Вот, если бы была возможность повторить его в новой редакции!..

— Это был прямой эфир? — уточнил он у застывшей рядом с ним дородной женщины, с высокой грудью и широкими, слегка обвисающими плечами, которую он помнил, как слегка состарившуюся «комсомольскую богиню».

— Конечно же прямой, — обронила она.

— Действительно, прямой?

Дама удивленно взглянула на председателя Верховного Совета и все так же твердо и невозмутимо ответила:

— Мы ведь и с самого начала гэкачепистам не предавались. — А, выдержав небольшую паузу, добавила: — Теперь же, после вашего заявления, тем более ни за что не поддадимся. Не знаю, как на остальные, а на наш канал пусть не рассчитывают.

Ярчук хотел было объяснить, что она не так поняла его. Спрашивая о том, был ли эфир прямым, он имел в виду чисто техническую сторону, а не впадал в подозрение относительно того, будет ли его заявление передано в эфир. Однако вдаваться во все эти объяснения не стал.

— Вы — мужественный человек, — слегка коснулся он предплечья женщины, прекрасно понимая, что ее заявление о неподчинении решениям ГКЧП конечно же записано кагэбистскими тайнописцами. И что как режиссер она теперь очень рискует, возможно, не только должностью, но и свободой.

— Они там, в Москве, должны знать, — по-украински ответила режиссер, — что на сей раз у них это не пройдет. Еще раз залить Украину кровью мы этим кацапам не позволим.

«Нет, произношение у нее не западноукраинское, что объясняло бы такое отношение ее к русским, — признал Ярчук и, с любопытством взглянув на режиссера, стал поспешно прощаться. — Комсомольской богиней она тоже вряд ли когда-либо слыла, так, цековский работник. Впрочем, все может быть…»

Уже садясь в машину, он вспомнил, как однажды, в разговоре, состоявшемся в одном из «цэкашных предбанников», его коллега, секретарь ЦК компартии Эстонии по идеологии, высокомерно произнес:

«Учтите, что, оценивая ситуацию в Прибалтике, вы всегда должны помнить: в данном случае речь идет не об украинских, а об эстонских, латышских, словом, о прибалтийских коммунистах».

«Следует полагать, существует какая-то разница между украинскими и прибалтийскими коммунистами?» — поинтересовался тогда Ярчук.

«Причем принципиальная, — столь же высокомерно объяснил эстонский цэкашник, с виду очень смахивающий на прибалтийского барона. — Прибалтийский коммунист — это прежде всего эстонец, латыш или литовец, а уж потом… коммунист. Украинские же коммунисты к судьбе своего народа, к национальным интересам своей страны — по крайней мере в массе своей — совершенно безразличны. Они даже стесняются признавать себя украинцами. В том-то и суть, что коммунисты-украинцы убеждены — настоящими коммунистами они могут считаться, только когда всеми возможными усилиями будут погашать любое проявление национального самосознания, любое желание народа видеть свою республику в числе независимых государств».

«Ну, положим, так мыслят далеко не все украинские коммунисты», — попробовал было возразить Ярчук, настороженно посматривая на стены, которые конечно же «прозванивались» кагэбистами на каждом квадратном метре.

«Все, все! — нахраписто возразил эстонец. — В Прибалтике человек сначала осознает себя эстонцем, а затем уже — коммунистом, а в Украине он сначала коммунист, а затем уже, если только решится признать это, — украинец. Надо научиться познавать национальные особенности своих коммунистов, чтобы учитывать их в пропагандистской работе».

«Да уж, познали, вот только не учли…» — загадочно и неопределенно как-то заметил Ярчук.

Однако все это воспоминания. А вот, что касается «Обращения», с которым он только что выступил… Оно и в самом деле получилось не таким, каким хотелось донести его до народа; как оно должно было прозвучать. Однако особого значения это уже не имело. Главное, что обращение главы Украины к народу состоялось. И в нем нет ничего такого, что вызвало бы болезненную реакцию у гэкапутчистов, но в то же время нет и намека на признание их полномочий.

«Украина — государство суверенное, и то, что происходит в Москве, граждан Украины не касается…» — вот под каким ракурсом просматривается основная мысль, основной постулат текущего момента. И поскольку он все-таки просматривается, остальное пусть каждый прочитывает между строк моего обращения и истолковывает, как заблагорассудится».

— Что слышно о Президенте Союза? — поинтересовался он у своего референта, выпив ритуальный стакан минералки в комнате для официальных лиц, в которой он решил несколько секунд отдохнуть, а главное, избавиться от грима.

— Никаких сообщений не поступало, — достал тот из кармана миниатюрный транзисторный приемничек в кожаном футляре. — Молчит, следовательно… И по радио никаких известий о нем не поступает. Сплошные догадки и предположения.

— А вот почему молчит, почему не пытается связаться хотя бы с руководством Украины или Крымской области — это действительно пока что загадка для всех, — признал Ярчук.

— Словом, ситуация пока что не меняется.

— Почему же? Очень даже меняется. Я бы даже сказал: коренным образом.

Понял ли его референт? Это уже не имело особого значения. Если раньше молчание Русакова его огорчало и даже угнетало, то теперь, после обращения к украинскому народу, оно его вполне устраивало. Поскольку служило еще одним аргументом того, что известная встревоженность и резкость «Обращения» вполне оправданы.

— Может, вам есть смысл вылететь в Крым? — несмело предложил референт, когда в комнате для официальных лиц они остались только вдвоем.

— В Крым, прямо сейчас?

— Согласитесь, что ситуация странная. Если Президента лишили связи и взяли под домашний арест, то получается, что действовали путчисты на территории суверенной Украины. Но тогда у мировой общественности возникает вопрос: «Почему же власти этого суверенного государства даже не попытались вмешаться в ситуацию? Не потребовали предоставить им возможность связаться с Русаковым? Не побывали в резиденции советского лидера?»

— Согласен, такие вопросы неминуемо возникнут, и вместе с ними возникнет вопрос: «А не заодно ли это руководство с гэкачепистами?»

— Именно это я и имел в виду, хотя, из деликатности, не озвучивал. Так что, распорядиться, чтобы готовили к отлету ваш самолет?

— Как вы себе это представляете?! — вскинул брови Ярчук. — Оставить Киев? Очень многие, обрадовались бы, узнав, что в столице меня нет. Что я оставил ее хотя бы на несколько часов. — Предверхсовета недоверчиво взглянул на референта: уж не провоцирует ли его на эту поездку? Не по собственной инициативе, понятное дело, провоцирует, а по чьей-то подсказке.

— Визит может быть кратким, и мы бы его не афишировали.

— …И потом, с какой стати я подамся туда? Разве что прибыть на полуостров, нанося официальный визит главе дружественного государства, СССР? — уже как бы рассуждал сам с собой Ярчук. — Но слишком уж неудачное время для подобных визитов. К тому же моя поездка явно ударила бы по позициям российского президента Елагина.

* * *

…Нет, утверждался Ярчук в своей уверенности, уже впав в привычное для себя молчание. Это даже хорошо, что пока что Президент Союза безмолвствует, ибо молчание его дает возможность главам суверенных государств, и прежде всего России, проявлять очень важную для их имиджа, для становления их государств и… для окончательного распада Союза — инициативность.

— Надо полагать, что уже завтра в Киеве будет созвана сессия Верховного Совета? — сунулся к Ярчуку с микрофоном какой-то журналист, перехватив его в коридоре, почти на выходе из здания.

— А что, разве в этом есть необходимость? — ответил Ярчук вопросом на вопрос, прекрасно понимая, что для журналистов, желающих истолковать его поведение, сейчас имеет значение буквально все: насколько подавленным или, наоборот, спокойным он выглядит, как держится, что и как говорит, не избегает ли встреч с прессой…

— Ну, как же… — замялся журналист. Он-то считал, что ответ вполне предсказуем: Ярчук завтра же попытается собрать депутатов Верховного Совета. — В связи с ситуацией в стране.

— В какой стране? — осадил его Ярчук.

— Во всей. В России, в Москве.

— А вы, собственно, какую страну представляете?

— Украину. Я — киевский журналист…

— Тогда о какой такой ситуации в «нашей стране» ведете речь?

— Прежде всего я имел в виду Украину, — стушевался журналист

— А что в Украине происходит такого, что может требовать введения чрезвычайного положения? — слегка повысил голос Ярчук. — Есть хоть какие-то признаки того, что в стране происходит что-то из ряда вон выходящее? Сами видите — народ в отпусках, на дачах, на пляжах… Тогда в чем дело?

— Понял: путч — проблема россиян, а в суверенной Украина ничего особого не происходит, — по-заговорщицки ухмыляется журналист. — По крайней мере из ряда вон выходящего.

И Ярчук понял: теперь уже этот журналист — на его стороне. Этот, во всяком случае, хотя бы этот, — обвинять его в противодействии гэкачепистам не станет.

— Но в Москве-то?.. — все же попылся газетчик хоть что-либо выведать у Предверхсовета.

— А что… в Москве?

— Нервничают в Москве, товарищ Ярчук.

— Вот это правильно подмечено: в Москве действительно нервничают. И длится этот процесс очень долго. Спешат, а потому нервничают. Но это — в Москве. А нам, в Киеве обитающим, спешить некуда. Мы умеет ждать. В Киеве всегда умели ждать и… выжидать. Нас к этому приучали столетиями: «Не торопиться поперед батьки в пекло, не высовываться, не зарываться…» Всегда было так, что нервничали мы… здесь, в Киеве, решая для себя: «Что там, в Москве, опять происходит?» Теперь же пусть нервничают в Москве.

— Решая для себя, что это происходит у них там, в Киеве… — в тон Ярчуку, продолжил его мысль журналист.

И наградой ему стала загадочная, непостижимая в своем хитросплетении, как сама душа украинца, — улыбка… главы подневольного государства, который почувствовал пока еще слабый и пока еще повевающий пороховой гарью и кровью, запах свободы.

 

26

Прибыв в Москву, главком Сухопутных войск решил направиться не в Министерство обороны, где должен был бы доложить о своем визите в Киев маршалу Карелину, а в Главное управление комитета госбезопасности. Он прекрасно уяснил для себя, что в гэкачепе старый маршал оказался на вторых ролях, на которые сам же себя, в силу своей совармейской инертности, и поставил.

Мало того, еще вчера генерал армии Банников понял, что шеф госбезопасности Корягин, который и был реальным организатором этого переворота, действиями министра обороны откровенно не доволен. Точно так же, как и сам «маршал маршалов» был недоволен обер-кагэбистом, и всем тем, что он затеял. Ничего не поделаешь, маршал до сих пор так и оставался служакой образца 41-го года, то есть сталинского образца и сталинской закваски. И с этим вынуждены были считаться все, кто с ним соприкасался.

Обладая огромной военной силой и огромной властью, военный министр, в то же время помнил, что вся эта могучая, несокрушимая сила и вся эта власть на самом деле реально подчинена не ему, а генсек-президенту. И потому привык к четким приказам, четким решениям, а главное — к тому, что все основные вопросы решаются где-то там, наверху, а его дело — солдатское. Впрочем, такого же мнения придерживался и Банников.

…То, что в аэропорту, который, на удивление, жил своей обычной жизнью, его встретил не кто-то из штаба Сухопустных войск, а полковник Буров, начальник охраны президентской резиденции в Крыму, поразило Банникова, как громом небесным. Он прекрасно помнил, как именно этот человек мешал их «группе московских товарищей» вести переговоры с Президентом. Именно полковник придавал Русакову уверенности в том, что он все еще находится под охраной госбезопасности и что опасаться ареста ему нечего.

— С чего вдруг?! — буквально прорычал Банников, которому уже само нынешнее появление в Шереметьевском аэропорту Бурова, причем в гражданском облачении, показалось одной из форм издевательства.

— По приказу председателя госбезопасности Корягина, — четко отрапортовал полковник. — Велено встретить, охранять, сопровождать.

— Прямо с Крыма, что ли, прилетел? Специально для того, чтобы меня сопровождать? — подозрительно покосился на него Банников и мельком оглянулся на шедшего чуть позади адъютанта. Не нравилось ему это явление охранника президентской резиденции, в принципе не нравилось.

— Из Крыма прилетел утром. Меня ознакомили с приказом о присвоении звания генерал-майора и тотчас же велели встретить вас, что и выполняю.

— Так вот, можешь быть свободен, полковник, — проигнорировал Банников сообщение о генеральском звании Бурова.

— Не могу, поскольку получил приказ генерала армии Корягина. Причем прибыл сюда с машиной для вас. Насколько я понял, ваша машина… задерживается.

— Или же ее умышленно задерживают. Но в любом случае выполняй мой приказ! — буквально взъярился на него Банников. — И продолжай оставаться цепным псом этого самого … прораба перестройки, мать его.

Но тут же был поражен, заметив на лице новоиспеченного генерал-майора суровую, волевую ухмылку.

— В крымской резиденции генсека-президента я тоже выполнял четкий приказ и инструкции председателя КГБ. Неужели это не понятно? Я, конечно, оставлю вас, но хотел бы спросить: у вас что, мало врагов? Так вот, их не так мало, как вам кажется. И очень странно, что вы упорно стремитесь нажить себе еще двух врагов. В чьих именно лицах — догадайтесь сами.

Сказав это, Буров направился к разъездной машине Комитета госбезопасности, которая ждала его в условленном месте, возле аэропорта, но успел ступить лишь несколько шагов, как услышал за спиной грозное:

— Стоять, генерал-майор!

Уже после визита в доросскую резиденцию, генерал Ротмистров просветил Банникова, что полковник из охраны Русакова не случайно ведет себя так вызывающе. За этим что-то стоит. В последнее время пути первого кагэбиста страны и Бурова стали пересекаться все чаще, и теперь Корягин рассчитывает на полковника, как на исключительно «своего» человека и в военной разведке, и в президентской охране.

А еще Ротмистров поведал, что это по настоянию Корягина уже почти ушедший в отставку полковник Буров, который, по замыслу руководства и «Аквариума», и госбезопасности, должен был срочно переквалифицироваться на крупного экспортно-импортного бизнесмена, вдруг вернулся на службу, да к тому же с явной перспективой на получение генеральских эполет. Вопрос о которых, кажется, уже решен.

Но самое любопытное, что некая крупная бизнес-структура, на которую, очевидно, ставит не только Корягин, но и кто-то из предпочитавших не засвечиваться членов Политбюро, по-прежнему остается, хотя и негласно, за счастливчиком Буровым. Причем базируется она в Крыму, неподалеку от Дороса.

«Так вот каким странным узлом оно все завязывается?! — поразился тогда Банников. — Значит, в самой верхушке КГБ и партноменклатуры уже поняли, что с социализмом пришло время прощаться, поэтому срочно бросились переквалифицироваться в бизнесмены?!»

«По армейской терминологии это называется — “перейти на заранее подготовленные позиции”, — напомнил главкому генерал госбезопасности Ротмистров. — И еще один факт, исключительно для вас, и без права на розглашение. В день назначения в охрану президенткой резиденции Буров получил дополнительно задание: вместе с группой аналитиков из госбезопасности “просчитать” политическую, военную и “националистическую” ситуацию, которая может сложиться в результате введения в стране чрезвычайного положения. И, в частности, во время перехода власти к некоему комитету национального спасения, защиты Конституции, или что-то в этом роде».

То есть получается, — сказал себе Банников уже теперь, находясь в аэропорту, — что о готовящемся перевороте Буров знал еще задолго до его начала? Как, по всей вероятности, знал и о том, какая роль отводится в нем генсек-президенту Русакову.

«Да они попросту подставили тебя, генерал! — вдруг открыл для себя Банников. — Русаков ни на минуту не забывал, что находится под крылом у первого кагэбиста страны. Они нагло сговорились, что до поры до времени Президент будет разыгрывать из себя жертву заговорщиков, поэтому-то во время переговоров с группой “московских товарищей” Русаков напропалую “ломал комедию”, выставляя себя поборником конституционной нерушимости».

 

27

Вернувшись в свой служебный кабинет, Ярчук сразу же взялся за только что положенную референтом на его стол папку с официальными сообщениями и обзорами различных информагентств. Прежде всего его внимание привлекло лежащее отдельно от общей стопки сообщений «Обращение к гражданам России», подписанное Елагиным, а также премьер-министром и исполняющим обязанности Предверхсовета Российской Федерации.

«В ночь с 18 на 19 августа 1991 года, — говорилось в нем, — отстранен от власти законно избранный Президент страны. Какими бы причинами ни оправдывалось это отстранение, мы имеем дело с правым, реакционным, антиконституционным переворотом.

…При всех трудностях и тяжелейших испытаниях, переживаемых народом, демократический процесс в стране приобретает все более глубокий размах и необратимый характер. Народы России становятся хозяевами своей судьбы. Существенно ограничены бесконтрольные права неконституционных органов, включая партийные. Руководство России заняло решительную позицию по союзному договору, стремясь к единству Советского Союза, единству России».

«И все же… “к единству Советского Союза”, — ухмыльнулся про себя Ярчук. — Хотя могли бы уже понемногу забывать о нем…»

«…Такое развитие событий, — вновь углубился он в текст “Обращения”, — вызвало озлобление реакционных сил, толкало их на безответственные, авантюристические попытки решения сложнейших политических и экономических проблем силовыми методами. Ранее уже предпринимались попытки осуществления переворота…»

«Стоп-стоп! — запнулся на полуслове Ярчук. — Что они тут пишут? “…Уже предпринимались попытки переворота”? Странно. Когда, кем и с какой целью? — прошелся взглядом дальше по тексту, однако никаких разъяснений не нашел. — В самом деле, странно. Делая подобные заявления, надо бы конкретизировать, иначе идеологически они провисают, не создавая нужного эффекта».

«…Все это заставляет нас объявить незаконным пришедший к власти так называемый Комитет… — Это уже что-то существенное, — признал Ярчук. — По крайней мере четко и ясно. — …Соответственно объявляем незаконными все решения и распоряжения этого Комитета. Уверены, органы местной власти будут неукоснительно следовать конституционным Законам и указам Президента РСФСР. Призываем граждан России дать достойный ответ путчистам и требовать вернуть страну к нормальному конституционному развитию.

Безусловно, необходимо обеспечить возможность Президенту страны Русакову выступить перед народом. Требуем немедленного созыва Чрезвычайного съезда народных депутатов СССР.

Мы абсолютно уверены, что наши соотечественники не дадут утвердиться произволу и беззаконию потерявших всякий стыд и совесть путчистов. Обращаемся к военнослужащим с призывом проявить высокую гражданственность и не принимать участия в реакционном перевороте. До выполнения этих требований призываем всех ко всеобщей бессрочной забастовке…

Не сомневаемся, что мировое сообщество даст объективную оценку циничной попытке правового переворота».

Ярчук взглянул на дату. Там было указано: «19 августа 1991 года, 9.00 утра».

Это «9.00 утра» конечно же выходило за рамки традиционной формы подобных решений. Но в данном документе оно было уместным. Очень даже уместным.

Откинувшись на спинку кресла, Ярчук запрокинул голову и, закрыв глаза, несколько минут сидел так, предаваясь размышлениям, навеянным теперь уже этим, московским «Обращением».

Сам тот факт, что оно было принято еще в 9 утра первого дня путча, — очень важен. Он — на все времена, и для руководителей всех прочих экс-советских республик засвидетельствовал, что Президент и двое остальных должностных лиц России в первые же часы после сообщения о путче определили свое отношение к нему четко и недвусмысленно.

Ярчук понимал, что именно этот документ может очень помочь ему. В Украине все и всегда решалось по принципу «как в России». Но с небольшим уточнением: «Если в Москве стригут ногти, то в Киеве отрубают руки». Впрочем, это уже детали. Пока что Россия — вот она… В лице своих высших руководителей выступила против путчистов. «Правый, реакционный антиконституционный переворот», — вот как это определено. А значит, выступая против путчистов, он, Ярчук, выступает не против сохранения обновленного Союза, и не с националистических позиций, а в поддержку законного Президента Союза. Причем выступает вместе с руководством России, которое уж в чем в чем, а в национализме обвинить никто не решится.

Это украинцы, если только они любят Украину, тотчас же превращаются в «украинских буржуазных националистов»; те же, кто любит Россию, всегда предстают в ликах «русских советских патриотов».

Но в то же время елагинское «Обращение» таило в себе и серьезную опасность. Если он, Ярчук, напрямую решится разыграть его сегодня, как политическую карту, неминуемо встанет вопрос: почему точно такое же заявление не подписал он? Почему оно не принято? Почему не созван Верховный Совет, почему действия гэкапутчистов не осуждены?

«Однако для России не существует проблемы выхода из Союза, у нее, имперски настроенной, нет проблемы независимости, — проскрипел он зубами, открывая глаза и вновь склоняясь над столом. — Для того же Елагина Советский Союз — и есть не что иное, как Великая Россия».

Ярчуку же не нужно было напрягать фантазию, чтобы представить себе, что будет происходить на заседании сессии. Понятно, что левые станут требовать признания гэкачепе и… отставки спикера парламента Ярчука; а правые — немедленного выхода из СССР, объявления полной, реальной независимости Украины и вновь-таки отставки спикера парламента Ярчука.

Но, если в вопросе «признания гэкачепе» общего языка они не найдут, то уж в стремлении сместить спикера Ярчука они окажутся единодушными. И ничто им не помешает. Ибо нет ничего страшнее для демократии, чем ситуация при которой крайне левые находят общий язык с крайне правыми. Как тут не позавидовать батьке Махно, с его на все века истинно украинским анархистским призывом: «Бей белых, пока не покраснеют, бей красных, пока не побелеют!»

«Чрезвычайное положение в Ленинграде, — задержал взгляд на одном из сообщений, которые просматривал теперь уже почти механически. — Состоялось выступление по Ленинградскому радио и телевидению коменданта Ленинграда генерал-полковника Виктора Самсонова. Он объявил, что создан комитет по чрезвычайному положению, в который вошли: Виктор Самсонов — командующий Ленинградским военным округом, военный комендант Ленинграда; Вячеслав Щербаков — первый заместитель мэра Ленинграда, председатель комиссии по чрезвычайным ситуациям; Яров — председатель Леноблсовета; Анатолий Курков — председатель УКГБ…»

— Полный джентльменский набор, — вслух прокомментировал Ярчук. — Это ж надо: председатель управления КГБ… Курков! Одна фамилия чего стоит.

К тому же, размышлял он, само создание этого комитета идет вразрез с заявлением руководства России. Такой разнобой может привести к тому, что в России появятся две столицы: демократическая — в Москве, и «гэкачепистская» — в Ленинграде. Суверенной Украины это вроде бы касаться не должно. Да только не следует впадать в иллюзию. Как только в России разгорится гражданская война, она сразу же охватит всю Украину, где будет протекать во сто крат ожесточеннее.

«В Ленинграде, — вернулся он к тексту сообщения, — вводится особый порядок назначения и смещения руководителей предприятий. Запрещены увольнения рабочих по собственному желанию».

— Что-что?! — вслух изумился Ярчук. — Запрещены увольнения рабочих по собственному желанию?! А кто может запретить такое?! И как это можно запретить?!

Да они что там, в своей России, совсем уже… офонарели?! Впрочем, что с них взять, обхватил он голову руками, если во главе комитета снова оказался один из этих, из гэкапутчистских, генералов?! Они хоть понимают, что это уже чистокровный фашизм? Впрочем, почему фашизм? Это нечто страшнее. Это уже, считай, чистой воды коммунизм-фашизм сталинского пошиба. Запретить человеку увольняться с работы по собственному желанию! Бред какой-то!

«Вводится ограничение на использование видео- и аудиоаппаратуры и различной множительной техники. Устанавливается контроль над средствами массовой информации. Вводится ограничение в движении транспортных средств, вводится особый режим пользования всеми средствами связи…»

 

28

Ярчук все еще продолжал знакомиться со свежей дипломатической почтой, когда дверь неслышно открылась и так же неслышно в ней появилась фигура референта Василия Глорова.

— Чем порадуете? — настороженно вскинул голову Предверхсовета. Каждое появление в двери референта он воспринимал теперь, как новобранец — сигнал боевой тревоги.

— Всем, чем велит служба! — заученно ответил Глоров, но, встретившись с мрачным взглядом шефа, тут же извинился, уведомил, что занес подборку новых сообщений и, положив стопку бумаженций на стол, попытался уйти столь же неслышно, как и появился.

— Кстати, по поводу вот этого сообщения… — уже на выходе остановил его Ярчук, потрясая листиком бумаги. — О чрезвычайном положении в Ленинграде…

— А, в «колыбели революции»… Там и на сей раз попытались отличиться своей маниакальной «архиреволюционностью». Того и гляди, из «Авроры» палить начнут.

— И пусть палят. Из всех имеющихся поблизости орудий. Но именно этой, пусть даже пока что словесной, пальбой мы непременно должны воспользоваться.

— Простите, чем воспользоваться? Чрезвычайным положением в Ленинграде?.. — не мог уловить связи Глоров. — Но ведь оно срабатывает против наших позиций. Ленинградцев нам теперь начнут ставить в пример. Если там областной орган гэкачепистов уже создан, то почему он не создан в Киеве?

— Правильно, действия ленинградцев сработают против нас, если только мы не развернем их орудия, да против них же.

Обычно Ярчук говорил медленно, словно бы слишком уж старался подбирать такие слова, которые, при всей своей многозначительности и многозначимости… ровно ничего не значили. Но, похоже, что так было раньше. События, связанные с гэкапутчистами, решительно изменили этого человека, буквально на глазах превращая из полупартийного функционера — в полноценного государственного деятеля.

— И как мы это сделаем? — все еще пребывал в полном недоумении Глоров.

— По-пропагандистски. «Ленинградское сообщение» следует немедленно размножить и раздать: в газеты, на радио, телевидение… Просто размножить и разослать, чтобы оно оказалось на столах у всех депутатов Верховного Совета, у руководителей всех творческих союзов, всех общественно-политических и студенческих организаций. От решений ленинградских путчистов за версту веет таким махровым коммунист-фашизмом, что комментировать его уже не имеет смысла. Кто бы ни прочел их, тотчас же ужаснется. Кому в Украине захочется проснуться завтра при подобной, из России же насаждаемой, власти?!

Ярчук уже смолк, а референт все еще продолжал утвердительно кивать. В своем шефе он уважал именно этот талант — всегда и во всем оставаться идеологом, психологически изворачивая наизнанку любую, казалось бы, самую погибельную для него ситуацию.

— В прессу это сообщение отдавать… официально? С нашей «сопроводиловкой»?

— Что значит «официально»? — вкрадчиво переспросил Ярчук. — Разве мы теперь вправе диктовать прессе, что ей публиковать, а что нет?

— Однако высказать свое пожелание, рекомендовать, посоветовать… Этого права нас никто не лишал.

— Главное, сделать так, чтобы оно попало в редакции большинства наших газет, причем самого разного толка, вплоть до районных и многотиражек. Просто попало. Дальше журналисты за него сами ухватятся, и не важно, из каких побуждений и с каким прицелом.

— Ухватятся — это точно.

— Сами-то вы читали это решение ленинградских гекапутчистов?

— По долгу службы.

— И что подсказывает ваше кагэбистское чутье контрразведчика? — Этим «контрразведчика» Ярчук попытался как-то смягчить определение «кагэбистское чутье», однако Глоров то ли не уловил нюанса, то ли сумел скрыть свои чувства. — Как откликнется на такое решение коммунистов «колыбели революции» сегодняшняя Украина?

— Что значит, «как»? Украина — это вы, — мгновенно ответил Глоров. — Как вы, лично вы, отреагируете, так и будут преподнесены Москве и всему миру реакция и позиция Украины.

— «Украина — это я!» — иронично отреагировал Ярчук, хотя согласился, что в принципе референт прав: позиция республики будет определяться сейчас его собственной позицией. — Любой из династии Людовиков содрогнулся бы от такого величия.

— Разве позиция США не определяется позицией американского Президента?

Ярчук взглянул на Глорова усталым взглядом человека, вынужденного выслушивать старый, банальный анекдот.

— Я спрашивал вас, как референта и офицера службы безопасности: «Как это сообщение будет воспринято украинцами»? — четко, по слогам, и явно подавляя в себе раздражение, объяснил он Глорову. — Ваш оперативный прогноз, господин бывший оперативный работник госбезопасности.

— Отвечаю: будет воспринято так же, как обычно воспринимаются подобные «психозные заскоки» коммунистов в Украине, — не задумываясь, но так же четко и членораздельно ответил референт. — «Комуняку — на гиляку!» — На какое-то мгновение они встретились взглядами, и референт, этот тридцативосьмилетний лысеющий блондин из бывших кагэбистов-интеллектуалов вдруг понял, что слишком поспешил с выводами. Как-никак — перед ним вчерашний компартийный идеолог Украины. — Извините, но… — пробормотал он.

— Вот именно, — спокойно признал Ярчук. — Народ украинский так и скажет. Вот только наша задача в том и состоит, — уточнил он, — чтобы до «гиляки», до самосудных ветвей с петлями, дело не дошло.

— Понятно, Леонид Михайлович, — молвил референт, однако на сей раз уходить не спешил. Он обратил внимание, что шеф взял в руки очередное сообщение, поэтому решил дождаться его реакции.

— Москва. 11.45, — принялся за чтение вслух Ярчук. — Колонны демонстрантов выходят на Манежную площадь. Они несут лозунги: «Фашизм не пройдет!», «Членов ГКЧП — под суд!», «Свободу…». А что у нас, референт, в столице, в других городах, митингов пока что нет? — спросил, не отводя глаз от текста.

— Пока… нет. Но, очевидно, появятся. Должны появиться.

— В том-то и дело, что не должны. Во всяком случае, пока что — не должны. Самое страшное для Москвы — это наше спокойствие, наше, я бы даже сказал, безразличие. У себя, в Украине, мы гэкапутчизма не допустили, а московского не признали. То, что происходит в России, — это дело россиян. Мы, украинцы, им не указ, но и они нам — тоже!

Глоров кивнул и понимающе промолчал. «Не зря же в Москве тебя называют “хитрым партхохлом”!» — мысленно произнес он, однако озвучиванию подобные восторги референта по поводу поступков шефа не подлежали. Это был истинный служака — безукоризненно воспитанный, расчетливо знавший цену доверия любого «вышестоящего», умеющий это доверие завоевывать и столь же умело им распоряжаться.

— Позвольте идти по делам службы?

— Идите. Нет, вот что… Свяжите меня с Предверхсовета СССР.

— С Лукашовым? Честно признаюсь, уже пытался выйти на связь с ним, так сказать, по долгу службы; предвидя, что захотите пообщаться же после общения с Елагиным. Но попытка оказалась безуспешной.

— А вы попытайтесь еще раз, и тоже по долгу службы, — едва заметно ухмыльнулся Ярчук.

Как и Глоров, он прекрасно знал, что с Кремлевским Лукой всегда труднее было связаться, нежели с Президентом СССР, не говоря уже о папе римском.

— Попытаюсь, Леонид Михайлович, — по-украински заверил референт. — Как велит служба.

Ярчук удивленно посмотрел на референта и поиграл желваками. Этот парень работал с ним уже полгода, но все еще оставался полной загадкой. Нет, все, что Ярчуку положено было знать о происхождении, учебе и послужном списке россиянина Глорова, он, конечно, знал. Но этого оказалось мало. Всякий раз, когда Ярчуку приходилось давать этому человеку какое-то важное поручение или доверяться какой-то своей мыслью, он задавался одним и тем же риторическим вопросом: «Так все-таки, на кого он в самом деле работает?».

Этого парня ему, понятное дело, рекомендовали. Ненастойчиво, конечно. Хотя, по опыту своему партаппаратному, Ярчук знал: чем ненавязчивее «органы» рекомендуют в штат какого-то человечка, тем принципиальнее реагируют на отказ взять его.

Правда, на сей раз протекцию составил полковник госбезопасности, которого Ярчук давно знал и с которым его связывала давняя, но сдержанная, со всеми полагающимися недомолвками, дружба. Однако этого было мало… Полковник тоже мог заблуждаться. И потом, было бы странно, если бы «органы» навязывали ему Глорова не через давнего знакомого. К тому же в последнее время сам Глоров работал не «опером», а сотрудником аналитического отдела контрразведки.

— Вы неплохо владеете украинским языком, — тоже на родном, материнском похвалил Ярчук референта. — Специально подучиваете?

— А я его никогда и не забывал. Тем не менее основательно подучиваю, вы правы. Чтобы знать в тонкостях.

— То есть хотите сказать, что вы… украинец?

— Если по анкете, то русский.

— А по душе, по духу?

— Фамилия деда моего — Глоря. Из рода сотника Полтавского казачьего полка Глори, родившегося на хуторе Глоря неподалеку от Опишни, что на Полтавщине.

— Вон оно что! — вмиг просиял Кравчук. — Теперь многое проясняется. Странно только, что раньше казачий корень в вас не проявлялся.

— Потому что служил там, где, заботясь о чистоте наших с вами корней, очень хорошо умеют подрезать крону, товарищ Предверхсовета.

«А ведь и в самом деле странно, — подумалось Ярчуку. — До сих пор, то есть пока без особой боязни можно было демонстрировать свой украинский патриотизм, парень этот вел себя сдержанно и почти скрытно. А вот сейчас, когда всяк в Украине сущему, под угрозой репрессий со стороны коммунист-путчистов, приходилось определяться, по какую сторону баррикад стоять, неожиданно раскрылся».

Причем с его стороны это не игра, не кагэбистская уловка, продолжил свои мысленные изыскания Ярчук, которому давно хотелось познать: кто же рядом с ним, кто ходит в ближайших помощниках. Теперь он понимал, что судьба свела его с прекрасно подготовленным офицером госбезопасности, профессиональным контрразведчиком, с русской фамилией и украинской казачьей душой, который уже не раз демонстрировал готовность до конца оставаться преданным ему, преданным Украине.

— Раньше украинское во мне действительно не проявлялось, товарищ Ярчук, — словно бы вычитал его мысли Глоров. — Но когда-то же должно было…

— Сейчас вы убийственно откровенны.

— Не желаю, чтобы вы и дальше мучились сомнениями из-за моей, «для благозвучия», подправленной кем-то фамилии и моего кагэбистского прошлого.

— Вот это мне давно хотелось услышать от вас, — признался Предверхсовета. — Получается, что вы уже не подосланный ко мне «кацап-кагэбист», как вас тут кое-кто именует, а вроде бы как «наш человек»?

Глоря-Глоров поначалу слегка улыбнулся, а затем вдруг не удержался и громко, по-казарменному, хохотнул.

Ярчук удивленно взглянул на него.

— Прошу прощения, товарищ Предверхсовета, — это «предверхсовета» Глоров, кажется, сочинил сам, умудрившись насадить его среди чиновничьей братии. До него подобного словца Ярчуку слышать не приходилось; для кратости, говорили просто: «председатель».

— И все же?..

— Давно хотелось услышать от вас именно это: «Вы — наш человек».

— Потому что никак не могли понять, с какой стати я приблизил вас к себе?

— Вот именно, с какой?

— Но вы же прекрасно помните, по чьей рекомендации оказались в моей приемной.

— По этому поводу с полковником выпито соответствующее количество коньяку и прочих напитков. Но ведь дело не только в рекомендации. Кроме всего прочего, вас вполне устраивало именно то, что с вами будет работать человек с русской фамилией. На которую обязательно будут клевать все те, кто считает вас «предавшим дело коммунизма и переметнувшимся в лагерь националистов». Конец цитаты. Уж кого-кого, а россиянина-кагэбиста Глорова в украинском буржуазном национализме обвинить никто не решится.

— А что, разве я не имел права рассчитывать на вас, как на определенный буфер между мной и моими «русскоязычными» оппонентами?

— Имели. Однако не решались. Очевидно, полковник предусмотрительно не захотел выдавать вам полную информацию. Или же вы предусмотрительно не захотели получать ее.

— Зато в любое время и любому «русскоязычному» могу сказать: «Господи, да какой же я националист? Посмотрите, кто там у меня в главных референтах!»

— Вот теперь-то мы наконец все выяснили. А время такое, что в наших отношениях нужно все до конца выяснить и окончательно определиться, с кем ты и куда идешь.

Выдержав паузу, Предверхсовета приподнялся, и они со старшим референтом вежливо, чинно, на англо-японский манер, раскланялись.

 

29

…Нервно прокрутив ленту своих воспоминаний, Банников исподлобья осмотрел приближавшегося к машине Бурова, с одним-единственным вопросом во взгляде: «Так что ты за птица на самом деле, а, цепной пес президента?!»

— Что тут, в Москве? — примирительно спросил он, принимая приглашение Бурова сесть рядом с водителем, притом, что на заднее сиденье генерал-майор подсаживался уже третьим. О недавней стычке главком, таким образом, предлагал забыть.

— Начался ввод войск.

— Понятно, что начался, ну и?..

— Пока что — без особых эксцессов.

— Ну, это пока, — «оптимистично» заметил Банников.

Буров промолчал, а затем молвил:

— Позвольте вопрос, товарищ генерал армии?

— Слушаю.

— В Киеве референтом у Ярчука служит один наш человек. Глоров его фамилия. Он вам не встречался?

— Референтами не интересуюсь, — отрубил Банников, однако его адъютант тотчас же подсказал:

— Я выяснил: Глоров — это тот, что встречал нас в приемной Ярчука. Молодой такой, подтянутый….

— И как он вел себя? — спросил Буров.

— По-холуйски, — вновь грубо отреагировал Банников. — Он не у Ярчука служит, он служит Ярчуку. И вообще, если он ваш человек, то делайте так, чтобы не он был референтом у Ярчука, а Ярчук — у него.

— Все не так просто… было, при той системе.

— Так, действуйте уже при этой. Вспомнил я этого Глорова. Сразу же уловил в нем офицера. Но с какой целью он там вертится, если ни словом, ни делом нам не помог?

— Пусть внедряется, входит в национальные круги. Он нам еще пригодится. Не исключено, что со временем доведем его до кресла первого лица Украины.

Банников вскинул брови и внимательно присмотрелся к выражению лица Бурова.

— Даже так? Ну, тогда глубоко зарываетесь, — то ли одобрил, то ли, наоборот, упрекнул его Банников. — Кстати, это правда, что вы и некоторые ваши люди работали в группе аналитиков, готовивших обоснование для гэкачепистов?

— Я бы не сказал, что это было обоснование, — возразил Буров.

— Упустим тонкости. Мы не дипломаты. Меня интересует другое: то, как развиваются сейчас события, особенно в Москве, хотя бы в допустимых чертах, соответствует вашим прогнозам?

— Трудно сказать, товарищ генерал армии.

— Почему… трудно?

— Потому что они пока что… не развиваются.

Банников уловил в словах Бурова нотки разочарования и настороженно оглянулся на него.

— Но это — пока что.

— Время уходит. Исходя из «классики», все должно решаться в первые часы. По Кабулу знаю.

— Вы были в группе, захватывавшей президентский дворец в Кабуле, тогда, в первый день?

— Так точно. Именно в этой группе. Тогда еще молодым лейтенантом воздушно-десантных войск.

— Ну, Москва — это вам не Кабул.

— Но ведь и операцию планировали, исходя из условий Москвы, а не Кабула. С учетом действий групп захвата, расстановки политических сил, наличия возможных очагов сопротивления, реакции москвичей…

— Тогда чего нам теперь не хватает, в этой нашей операции?

— Оценивать, как и корректировать, ход операции можно, только зная ее истинный замысел, ее план и главных действующих лиц. Поэтому судить вам. Я ведь всего лишь аналитик, а вы, очевидно, один из разработчиков плана.

— Какого еще плана? У меня такое впечатление, что его, плана этого, вообще не существует.

Буров мрачновато ухмыльнулся. Он мог бы признаться, что у него создалось точно такое же впечатление. И если не признался, то лишь потому, что надеялся получить дополнительную информацию.

— Такого не может быть. Не должно. Очевидно, мы не все знаем, в том числе, не знаем, существует ли какой-либо запасной вариант.

— Не может быть запасного варианта, если основной план не разработан. Но если в данном случае некий план все же имеется, то лишь самый поверхностный, по пьяни русской сварганенный. Да и сам Госкомитет по чрезвычайному положению клеили из тех, кто под руку подвернулся, причем подвернулся в самый последний момент. На моих глазах это происходило. Половина членов комитета узнала о его создании, когда уже надо было ставить подписи под постановлением самого этого гэкачепе. А резиденцию в Доросе как блокировали? Словно в пионерскую «Зарницу» поиграться решили! Стыдоба — да и только! Отсюда и результат.

— М-да… — покачал головой Буров. — А ведь так быть не должно… Все-таки в вашем штабе профессионалы сидят.

— О штабе тоже не позаботились. Ленин, вон, какую империю сокрушил. Но там была организация, партия была. И Смольный — со штабом, как полагается. Как считаешь, генерал, в нынешней ситуации… еще что-то можно изменить? Тебя ведь специально на таких ситуациях натаскивали: вражеские штабы, шахские дворцы.

— Вы были правы: мы в Москве, а не в Кабуле, и не в каком-нибудь африканском бантустане. А значит, о происходящем мне судить не положено.

— Тогда ты дерьмо, а не профессионал. — А, немного помолчав, наивно поинтересовался: — И все же? Ведь должны же у тебя возникать какие-то умовыводы.

— Натиска не хватало, — не помнил обиды Буров. — С самого начала не хватало натиска и авантюризма, если уж вас интересует мнение спецназовца-профессионала. Но лишь как спецназовца, а не политика.

— Понятно, девственность сохранить пытаешься.

— Разумно дистанцируюсь от того, к чему не причастен.

— Что, в самом деле не причастен? — оглянулся на него Банников.

— В самом…

— Вообще? Ни на какой стадии? Или просто… все еще осторожничаешь?

— Ни на какой стадии. Использовали на самых второстепенных ролях, не посвящая в общий план замысла. То есть в самой операции как бы использовали, не раскрывая… впрочем, кажется, я слишком разговорился.

— Так ведь не с врагом же говоришь. Но если все так препаскудно, тогда, какого хрена? Почему кагэбэ не привлекало для разработки самой операции тебя, таких, как ты? Генералов-спецназовцев имеем, а ведем себя, как группка необученных бунтарей-повстанцев. Что, в верхушке госбезопасности уже ни одному из вас не доверяют?

— Не ко мне вопрос, товарищ главком. А что касается генералов-спецназовцев, думаю, сейчас их попытаются привлечь. Но только теперь, когда поймут, что без них не обойтись.

— Ну и что… спасете положение?

— Теперь уже только усугубим. Потому что, привлеченные два-три дня назад, мы бы готовили группы захвата и переворот по классике. Я привлек бы парней, которые такие объекты, как московский Белый дом, Кремль, президентская резиденция в Доросе, прошли бы по зачету как «разминку». Не бравирую — факт. Но теперь-то ситуация иная. И не на территории противника действуем. Ни переворотом, ни вводом ограниченного контингента теперь уже не отстреляться.

— Трудно не согласиться. Но ты не плачься, ты выход предлагай.

— В развитии событий только одно — гражданская война, с сильными сепаратистскими очагами на перифериях, давно очерченных рамками суверенной государственности. Ход, предусмотренный в наставлениях контрразведчика любой страны мира.

— Что же ты предлагаешь делать?

— На территории противника у нас было бы два варианта: уходить или… Как подобает солдатам, до последнего патрона… Но мы-то на своей территории, где каждый выстрел — это выстрел в свое Отечество. Поэтому здесь выход только один: сложить оружие. Другое дело, что слаживать желательно деликатно, пытаясь найти политическое решение конфликта, с переговорами, компромиссами и всем прочим.

— Но вы же понимаете, что все зашло слишком далеко.

 

30

— …Ну, что значит «зашло слишком далеко»? — проворчал Буров. — У революции свои законы, своя логика и свои понятия. «Слишком далеко» в революцию заходило только тогда, когда на Дону восстали друг против друга две армии — красных и белых. Да и то лишь потому, что обе эти армии состояли из русских солдат и офицеров. Но и тогда мы, красные, победили.

— Понимаю: законы и уроки истории… Но только развивается эта наша с вами история по каким-то слишком уж странным законам, пренебрегающим всякие уроки.

— Поскольку до войны дело пока не дошло, у нас еще есть время для передышки и перегруппировки сил, да и тактический простор немалый.

— Не уверен, — решительно покачал головой главком.

— Есть-есть. Без потерь, конечно, не обойтись; как всегда, в таких случаях, кем-то придется пожертвовать.

Банников угрюмо промолчал. Он прекрасно понимал, что при крахе гэкачепе в качестве жертвенного барана изберут его, а не главного кагэбиста, и уж тем более — не спикера парламента. Остальным спишут на политическую борьбу, на идейные порывы, стремление вывести страну из тупика. Только с ним все будет просто: обвинят в нарушении присяги и предательстве. И дай-то бог, чтобы обошлось отставкой и разжалованием, без наручников и этапов.

— И все же почему вы сочли этот переворот «изначально обреченным»? — попытался главком увести Бурова от подобного типа рассуждений. — Для меня важно: это ваше сугубо личное мнение, или же существовали какие-то прогнозы аналитической службы Главного разведуправления, которое вы все еще представляете?

— Чтобы предвидеть провал столь безалаберного мероприятия, никакой аналитической службы не требуется.

— И все же… Военная разведка знала о том, что назревает переворот? Да или нет?

— Такие вопросы офицеру этой самой разведки не задают, — лицо Бурова стало предельно суровым и сосредоточенным. — Неужели вам об этом неизвестно, товарищ генерал армии?

— Однако же существуют ситуации…

— Не существует ситуаций, — вежливо, но твердо ответил Буров, — при которых человек такого ранга, как вы, мог бы задавать подобные вопросы генералу разведуправления.

— Перед вами не человек такого ранга… перед вами я, совершенно конкретный главком Сухопутных войск, — неожиданно вспылил Банников. — И не нужно учить меня, какие вопросы я имею право задавать, а какие — нет. Вы, очевидно, забыли, что Главное разведуправление армии — всего лишь одно из подразделений Генштаба. Одно из подразделений. Хотя, не спорю, особое. И поэтому существуют люди, которые…

— Извините, товарищ генерал армии, но ГРУ для того и существует, чтобы таких людей, которые вправе были бы задавать нам подобные вопросы, не существовало. — И, почти не прибегая к дипломатической паузе, уже совершенно мягко и деликатно добавил: — Только, пожалуйста, не обижайтесь. Учтите, что профессиональную этику вы нарушили первым.

— Ладно-ладно, — словно при зубной боли, поморщился Банников. — Не время сейчас… выяснять степень воспитаности друг друга.

— А вот соображения, которые привели меня к выводу о бесперспективности вашего гиблого мероприятия, я могу изложить, — тотчас же попытался окончательно разрядить атмосферу Буров.

— Вот и попытайтесь, — процедил генерал армии, — с удовольствием послушаю.

— Чтобы взять власть в своей стране, — имею в виду, в мирное время, и без гражданской бойни, — мало подготовить группы захвата, иметь поддержку политиков и армии, а также действовать напористо и грамотно, исходя из мирового опыта подобных путчей и революций. Нужно еще иметь лидера. Ярко выраженную личность, сам приход к власти которой был бы оправдан и поддержан хотя бы частью народа.

— Вот теперь течение мысли улавливаю, и даже одобряю.

— Но в таком случае честно скажите: во главе вашего движения такая личность появилась?

— Какая именно? — нервно переспросил главком.

— Сильная, волевая, популярная в обществе.

— Нет, таковой не вижу. Однако существует ГКЧП, который объявлен высшим коллективным органом страны, ее штабом по спасению…

— В нашей стране этого мало. Тот, кто реально руководит действиями, по понятным причинам выходить на первый план не торопится, а тот, кто уже оказался на первом, увы… Словом, вы меня поняли.

Банников промолчал. Повторив про себя последнюю фразу Бурова, он попытался осмыслить ее, но для него это оказалось слишком сложно. То ли устал, то ли не до конца понял, о чем, собственно, речь. Да и мысленно он все еще был там, в Киеве. Встреча с Ярчуком возмутила генерала. Он почувствовал себя полководцем, которого какой-то местный правитель, князек, не имеющий ни армии, ни реальной власти, выставляет из страны, которую войска этого полководца давно и основательно оккупировали.

Первым желанием, которое обуяло Банникова, когда он вышел из кабинета Ярчука, было поднять войска, ввести их в столицу и все областные центры, в каждом из которых тотчас же передать власть в руки комитета по чрезвычайке.

Но когда он спросил командующего Киевским военным округом Череватова: «Как считаешь, генерал, все части твоего округа станут подчиняться приказам ГКЧП?», тот неожиданно ответил:

— Полагаю, что все, но лишь до тех пор, пока дело будет ограничиваться демонстрацией мускулов и патрулированием городов.

— Тогда в чем дело?! — на ходу прорычал Банников. — Почему мы должны терпеть этого говоруна, этого зарвавшегося спикера?!

— Вы находитесь в Украине, в которой отряды повстанческой армии сражались против отрядов НКВД и опытной, прошедшей фронт армии, до пятьдесят четвертого года, а глубокове подполье их службы безопасности существует и по сей день.

— Да какое там подполье?! — на ходу махнул рукой Банников.

— Есть Украина, а есть Волынь, Галиция, Закарпатье, где уже вовсю витает дух независимости. Без гражданской войны там не обойтись. И как тогда поведут себя десятки тысяч солдат-украинцев — это еще вопрос.

— Кстати, в Советской армии около пятисот тысяч офицеров-украинцев, — заметил тогда генерал, сопровождавший командующего округом.

— Не может такого быть! — не поверил Банников.

— Данные Генштаба, которые недавно легли на стол Ярчука.

— Куда же, в таком случае, смотрели в Министерстве обороны, на что рассчитывали? Получается, что украинцы способны сформировать свою армию из кадровых офицеров?

— Не исключено, что на это Ярчук и уповает. Возможно, уже через пару месяцев основные части здесь украинизируют и переформируют. Но уже сейчас поднимать войска можно лишь по специальному распоряжению высшего руководства суверенной республики.

— Какими вы все вдруг стали законниками, мать вашу! — вскипел тогда главком Сухопутных войск. — Пока мы будем в законы играться да конституции почитывать, от страны останутся одни воспоминания.

И все же командующий округом был прав. Как в принципе прав был и Ярчук, при всей ненависти к нему главкома. Он, Банников, — всего лишь командующий Сухопутными войсками. Но не министр обороны, и даже не член ГКЧП. Если бы Ярчук согласился на сотрудничество с госкомитетом, собрал сессию Верховного Совета и принял соответствующее решение — тогда да. Но ситуация развивается по иному сценарию. Президент и все руководство Российской Федерации решительно выступает против гэкачепистов. Президент страны от него открестился. По крайней мере официально…

…Едва они отъехали от Шереметьевского аэропорта, как попали в пробку. Машина армейской автоинспекции, с мигалкой, которая должна была прокладывать путь генеральской «Волге», оказалась бессильной: впереди сплошной колонной шли танки, бронетранспортеры и тяжелые грузовики с солдатами.

 

31

— На проводе Лукашов, — доложил референт Глоров по внутренней связи, однако, оторвавшись от информационных сообщений, Ярчук с таким удивлением взглянул на телефон спецсвязи, словно это не он добивался разговора с Кремлевским Лукой, а Лука — с ним. Во всяком случае, никакой — ни внутренней, ни деловой — потребности в разговоре со спикером парламента Союза он уже не ощущал.

— Как там у вас, Леонид Михайлович? — первым начал разговор Лукашов, сразу же перехватывая инициативу. Этот Кремлевский Лука всегда считал, что верховные советы республик — некое подобие филиалов Верховного Совета СССР, и разубедить его в этом было невозможно.

— У нас? — подчеркнуто удивился Ярчук. — А что у нас? В Украине — конституционный порядок. А вот что творится у вас, в Москве? Приезжают какие-то уполномоченные какого-то, извините, ГэКа…Чэ Пэ, требуют вводить чрезвычайное положение.

— Ну, это разговор особый, — попробовал было уйти от коварной темы Кремлевский Лука, но Ярчук ему этого не позволил.

— У вас там, в России, — подчеркнуто выделил это: «у вас там…», — что, Конституция уже вообще не действует, законно избранный Президент страны устранен от власти? В столицу вводятся войска? Что там у вас в конце концов происходит? — постепенно повышал он голос, становившийся все более жестким и начальственным.

Медлительный в разговоре, Лукашов попытался было что-то ответить, возразить, вставить хоть какое-то свое слово, однако уверенность и напор, с которым беседовал с ним Предверхсовета этой, видите ли, «суверенной Украины» буквально ошарашивали его.

— Вы же читали заявление советского руководства. Там все очень обстоятельно…

— Какого руководства?! Ка-кого еще руководства?! Что это за «постановление руководства страны», под которым нет подписи ни Президента, ни Председателя Верховного Совета СССР; притом, что оба этих должностных лица живы-здоровы и находятся в пределах страны?!

— Но вы же видите, какая ситуация создалась сейчас в Союзе…

— Эту ситуацию создали те же, кто создал это ваше ЧП. Кстати, ходят упорные слухи, что инициатором его создания были вы и Корягин.

— Это долгий и нетелефонный разговор, — нервно отреагировал Кремлевский Лука, с еще большей тревогой осознавая, что разговор явно пошел не по намеченному им руслу и что Ярчук уже относится к нему, как к основателю антиконституционного органа.

— Ваш ГКЧП — орган в сути своей неконституционный, — в ту же минуту озвучил его предположения Ярчук. — Поэтому Верховный Совет Украины, наши органы власти на местах, подчиняться ему… не могут, — несколько смягчил он формулировку, произнеся «не могут», вместо «не будут». — Где сейчас находится Русаков?

— Вы же знаете, что в Крыму.

— Я знаю, что он находился в Крыму, отдыхал в своей летней резиденции. Но так было до появления гэкапутчистов.

— Подбирайте, пожалуйста, выражения, — с благодушностью учителя младших классов упрекнул его Кремлевский Лука. — Что значит, «гэкапутчистов»?

— То есть в Крыму, судя по всему, Русаков находился до того, как был отстранен от власти, — проигнорировал его упрек Ярчук. — Но ходит много противоречивых слухов относительно того, где он сейчас и что с ним произошло. Вплоть до того, что его вывезли из Крыма и…

— Он по-прежнему в Крыму, — недовольно проворчал Кремлевский Лука. — Правда, серьезно болен.

— Какое «болен»?! Мы виделись с ним буквально три дня назад и даже бутылку распили. Что могло произойти с президентом страны, который находится под контролем лучших медиков, за три дня? Что такого могло произойти с руководителем Союза, что с ним уже невозможно связаться по телефону, а диагноз становится государственной тайной даже для первого лица республики его пребывания?

— Ну, знаете, по-моему, вы, Леонид Михайлович, изначально избрали не тот тон.

В какое-то мгновение Ярчуку показалось, что Кремлевский Лука вот-вот бросит трубку. Лукашов, очевидно, и сам намеревался сделать это, однако в последнее мгновение воздержался. «Украинский фактор» — это всегда было слишком серьезно, чтобы пренебрегать им. Кремлевский Лука прекрасно понимал: если украинские власти ГКЧП не поддержат, здесь, в Москве, демократы во главе с Елагиным сразу же воспрянут духом. И при этом прежде всего будут ссылаться на Украину.

— Мой тон соответствует той ситуации, которую вы создали в стране, совершая государственный переворот. Совершенно неорганизованный и бездарный переворот, должен вам заметить.

— Ни о каком перевороте речь не идет. Наоборот, мы пытаемся спасти страну, восстановить ее целостность, сохранить социалистический строй. Что же касается ГКЧП… Мы исходим из того, что полномочия его временные. Будет восстановлен порядок, установится главенство Конституции СССР, и тогда…

— Какой такой «порядок», Федор Иванович?! Газеты закрывают, вводится цензура. Чрезвычайное положение устанавливается по воле армейских генералов. В Ленинграде уже до того договорились, что запретили рабочим увольняться по собственному желанию. Это что, тридцать седьмой год, или, может, восстанавливатся режим военной блокады?

— Рабочим запрещено увольняться по собственному желанию? — переспросил Кремлевский Лука. — Это ж где так написано, в какой газете?

— Не в газете, а в официальном постановлении Ленинградского ГКЧП, которое получено по правительственной связи и сейчас, вот, лежит передо мной на столе.

— Что они там?! Ну, знаете, бывает, — замялся Кремлевский Лука, одинаково огорченный и тем, что какому-то идиоту пришло в голову вписывать подобные пункты в постановление, а главное, тем, что референты не поставили его в известность об этом постановлении ленинградских «спасителей Отечества». — И потом, какие бы перегибы на местах ни допускались, решения ГКЧП Союза выполнять все равно надо.

— Я официально заявляю, — не стал вступать с ним в полемику Ярчук. — Мы здесь, в Украине, никогда не поддержим того, что вы там, у себя в Москве, заварили. Единственное решение, которое способно вернуть страну на путь предыдущих договоренностей относительно «обновленного Союза суверенных государств» — это немедленно созвать сессию Верховного Совета СССР и пригласить на нее Русакова. Тогда все сразу же прояснится — и в связи с его болезнью, и относительно его отношения к ГКЧП. Если он откажется от должности Президента, значит, станет понятно, почему обязанности его исполняет Ненашев.

— Правильную мысль подсказываете, — с меланхолической невозмутимостью признал Кремлевский Лука, и Ярчук ужаснулся: «А ведь я подсказываю идею, реализация которой может свести на нет все то, чего мы здесь, в Украине, достигли, добиваясь суверенитета! Ну, соберут они сессию, заставят Русакова отойти от дел, а затем официально, и теперь уже вполне законно, приведут к власти свой ГКЧП. Что тогда?!» — Вы-то собираетесь проводить заседание своего республиканского Совета? — прервал его размышления Кремлевский Лука.

— Проведем. Но депутаты вас тоже не поддержат. Собирайте Верховный Совет СССР, и…

— Правильно, правильно, — поспешно согласился Кремлевский Лука. — Мы такого же мнения… Очевидно, можно было не спешить с созданием ГКЧП, найти иное решение, но группа товарищей из высшего руководства страны…

— То есть КГБ и армейские генералы, — уточнил Ярчук. — Я-то надеялся узнать, что лично вы к этому не причастны.

— Можете так и считать. По крайней мере в тех ситуациях, которые нам с вами выгодны.

«“Нам с вами”, — обратил внимание Ярчук. — Это ж как следует понимать? Он что, уже и меня в гэкачеписты свои записал?!»

— Но все же я хотел бы услышать от вас конкретно, по существу… — резко настоял Предверхсовета Украины. — Как коллега. Насколько вы лично?..

— Вы же прекрасно понимаете, что по самой должности я вынужден быть причастным ко всему, что происходит в этой стране. Поскольку пост у меня особый.

— В таком случае, обращаясь исключительно к должности, я еще раз говорю: «Украина вас не поддержит. Вы и ваше гэкачепе… на Украину можете не рассчитывать», — отчеканил Ярчук.

— Если говорить откровенно, то мое личное отношение к ГКЧП… — начал было Кремлевский Лука, но, словно бы спохватившись, прервал свой монолог на полуслове. А затем, после нервной паузы, произнес: — Вам, товарищ Ярчук, я тоже не советую высказываться столь категорично.

— А что же вы советуете?

— Хорошенько присмотреться к моей позиции.

— Что к ней присматриваться? Она ясна. А что касается Украины, то, как я уже сказал, она вас не поддержит, — завершил Ярчук, опуская трубку на рычаг. Ему очень не хотелось, чтобы Кремлевский Лука сделал это первым. Для Ярчука это было принципиально.

«Итак, что мы имеем? — углубился в рассуждения глава Украины, откинувшись на спинку кресла и полузакрыв глаза. — Ясно, что Лукашов действительно поддерживает самую тесную связь с путчистами. Но почему же тогда не входит в число их руководителей? Ведь это же реальная возможность пройти путь до первого лица страны; реальная возможность сменить на этом посту Русакова.

Другое дело, что Кремлевский Лука не уверен в успехе путча, как не уверен и в том, что удастся обойтись без крови. Большой крови. Он же слишком любит себя, чтобы прийти к власти, не будучи любимым народом».

Но если отношения Луки к путчистам все же просматривалось контрастно, то все еще основательной загадкой оставалась другая цепочка этой истории, другой ее сюжет: отношения между Кремлевским Лукой и Президентом СССР; те отношения, которые сложились на сегодняшний день, исходя из последних событий, и которые позволили бы препарировать истинные цели путчистов…

«Послушай, — вдруг сказал себе Ярчук, — а может быть, все это они вдвоем и задумали — Президент и Кремлевский Лука?! Причем «генератором идей» является конечно же Лука. Пугливый, нерешительный, склонный к отвлеченным размышлениям, а потому вечно неуверенный в себе Русаков всего лишь дал себя уговорить. И теперь они выжидают в кустах по обе стороны костра, в котором в роли «общественных каштанов» выступают так называемые «гэкачеписты», то есть те, кто, полагаясь на их поддержку, позволил себе засветиться.

Сотворив для себя такую разгадку переворота, Ярчук едва заметно повел подбородком и хищно ухмыльнулся.

А ведь ты прав, сказал он себе, вряд ли автором сценария этого заговора мог быть Президент. Скорее всего, это «творение» на совести Луки. Но зачем ему это? Что значит, «зачем»? Мало ли соблазнов. Из сугубо патриотических побуждений, например. Желание предстать в роли спасителя Отечества…

Нет, добро на путч они, конечно, давали вместе, но только при этом Кремлевский Лука просчитывал свои собственные варианты, а Прораб Перестройки — свои. Но… если бы Кремлевский Лука просчитывал их без спешки и глубинно, то обязательно связался бы со мной. Решать свои кремлевско-имперские дела без Украины? Рискованно и безнадежно. Хотя… раскрывать свои кремлевские секреты украинцу-импероненавистнику еще более рискованно и… безнадежно.

Так и не найдя приемлемого для себя объяснения всему происходившему в Москве, Ярчук устало, двумя пальцами, помассажировал переносицу. «Это как зашедшая в патовую ситуацию вязкая шахматная партия», — сказал он себе. А такие партии он — «подпольный гроссмейстер», как, пребывая в юморе, называл самого себя Ярчук — прерывал в самом начале тупика, даже если соперник на ничью не соглашался и приходилось признавать себя побежденным. В таких, откровенно патовых, ситуациях он терял азарт. А какой смысл играть без азарта?

 

32

Положив ладони на стопки долларов, словно монах, принимающий постриг, — на Святое Писание, Курбанов закрыл глаза и ощутил, как руки его наполняются огнем и тяжестью, властью и властностью. Воспользовавшись этими деньгами, он уже навсегда отрезал себе путь назад. Отказавшись от них — сразу же обрекал бы себя на гибель.

Он не принадлежал к тем людям, для которых деньги — фетиш, смысл жизни. Вот и деньги, владельцем которых он с этой минуты становился, были для него всего лишь средством достижения цели, его орудием и оружием. Они были той основой, которая позволяла майору проникнуться уважением к самому себе и которая давала ему власть над друзьями и врагами, над теми, кто ему предан и теми, кто его предал, либо решится когда-нибудь предать.

«Ты решил и решился. Это твой шанс и твой крест, и никто, кроме тебя самого, не способен определить, насколько он праведен и насколько преступен».

Когда Курбанов вернулся в комнату, где верховный советник (в этот титул бывший «афганец» возвел себя сам) Рустем Рамал ждал его с кейсом в руке, тот медленно поднялся и, став по стойке смирно, выждал, пока Курбанов закроет чемодан в сейфе и вернется к столу.

— Так, говоришь, начинать следует с охранной фирмы?

— Как прикажете, Крым-баши.

«Крым-баши?!» — не осталось незамеченным для Курбанова это обращение.

— Тогда начинаем сегодня же.

— Уже начали, Крым-баши.

Курбанов подошел к бару, откупорил бутылку коньяку и налил себе и Рамалу. Поначалу Рустем только отпил, но заметив, что хозяин свою рюмку осушил, последовал его примеру.

— Ты знал об этом подземелье?

— Нет, Крым-баши, — ответил Рамал, немного поколебавшись, и Курбанов понял, что лжет.

— И знал, какая сумма там покоится?

— …Потому как знать не положено, Крым-баши, — тут же оправдал свое поведение лейтенант.

Курбанов сел за стол и движением руки предложил сесть Рамалу, однако тот, почтительно склонив голову, продолжал стоять. Он служил. Он демонстративно, с восточным подобострастием, служил, подчеркивая то положение, тот уровень, на котором должен осознавать себя в эти минуты его шеф. Только теперь Курбанов понял, что имел в виду Буров, когда при встрече сказал ему о Рамале: «Только что из Туркменистана. Советник президента Туркмен-баши. Азиатская школа, пройти которую дано не каждому…» или что-то в этом роде, дословно вспомнить он уже не мог.

А еще Буров дал понять майору, что возврата в Туркменистан, в Азию для Рамала нет. И поскольку он остался без хозяина, то теперь должен был сотворять себе нового.

Несколько минут Курбанов сидел молча. И все это время Рамал не сводил глаз с его массивного, широкоскулого, с раздвоенным подбородком, лица. Лишь когда Курбанов устремлял на него свой тяжелый, пронизывающий взгляд голубовато-стальных глаз, медленно, почтительно склонял голову.

— Мы никогда впредь не будем возвращаться к этому разговору… Очевидно, я и не должен был задавать его. Но поскольку все же задам, то потребую, чтобы ответ был правдивым. Он никак не повлияет на наши отношения, ни сейчас, ни в будущем.

Рамал едва заметно повел подбородком, хрипло прочистил горло и проговорил:

— Именно так, Крым-баши.

— Если бы я вернулся без кейса, то есть отказался от этих денег… ты обязан был бы пристрелить меня?

Песочной струей стекали секунды, однако Рамал все не отвечал и не отвечал. Курбанов налил себе еще немного коньяку, выпил и, выложив перед собой громадные тяжелые кулаки-гири, поглядывал то на них, то на советника.

— Я задал тебе вопрос.

— Слышал, Крым-баши. Я уже ответил на него, Крым-баши.

— То есть?..

— «Именно так». Из подземелья вы могли выйти только с кейсом. Или же совсем не выйти. Отказаться вы могли в Москве. Тогда вы уже никогда не вернулись бы в Крым, и вам никогда не пришлось бы спускаться в это подземелье.

Говорил Рамал медленно, чеканя каждое слово, опадавшее в сознание Курбанова девятью граммами расплавленного свинца.

— Спасибо за откровенность.

— За откровенность не благодарят, за откровенность казнят покровительством.

— Прекрасно сказано, по-восточному мудро. Но в таком случае возникает еще одно условие.

— Слушаю и внемлю, — без какого-либо налета иронии молвил Рамал.

— Если ты когда-нибудь вспомнишь о моем «вхождении в подземелье»… Если ты решишься вспомнить о нем… Пусть даже не вслух, или хотя бы мысленно… Я тотчас же пристрелю тебя.

Запрокинув голову, верховный советник какое-то время задумчиво смотрел в потолок, словно обреченный, решивший перед казнью насмотреться на небо.

— Именно так вы и должны будете поступить, Крым-баши. Ибо так велит гнев повелителя.

 

33

«Ну что ж, — размышлял главком Сухопутных войск, заторможенно как-то созерцая всю ту безумную демонстрацию военной мощи, которую начали здесь, в столице, без его приказа и ведома. — В конечном итоге поездка в Киев имеет свои прелести. По крайней мере во вводе бронетехники на Красную Площадь тебя обвинить не смогут. Хотя, кто там потом будет разбираться, где именно ты был? Твои войска? В твоем подчинении находятся? Твои подчиненные командуют ими? Вот и отвечай за них!»

— Что они делают?! Нет, вы посмотрите, что они вытворяют! — вдруг не удержался водитель, напрочь забыв, что везет сразу трех генералов. — Они что там все, по штабам этим ядерным, охренели, что ли?! Не понимают, что эта техника способна натворить на улицах Москвы, если начнутся стычки?!

— Никаких стычек не будет, — обронил Банников, глядя, как наперерез им, застопорив движение, идет еще одна колонна боевых машин пехоты и танков. — Не посмеют. Против такой силы переть не посмеют.

— Почему же не посмеют? — заело водителя. — Разве в городе вся эта бронесила чего-нибудь стоит? Не во вражеском, в бою добытом, а в своем, русском, городе, да к тому же в столице?! Или, может, командиры этих частей рассчитывают палить по москвичам из орудий и давить толпу гражданских гусеницами?

— Помолчите, прапорщик, — прервал его монолог полковник, порученец Банникова.

— А ведь он прав, — процедил Буров, вступаясь за водителя.

— Какого черта прав?! Ничего он не прав! Кто против такой силы попрет?! Позабиваются по подъездам и будут сидеть тихо. Разве что по кухням коммунальным судачить станут.

— Даже во вражеском городе танки и бронетранспортеры — это всего лишь пылающие коробки. А в Москве, при нулевой эффективности и притом, что солдаты в подавляющем большинстве своем не знают города, зато знают, что вся эта толпа — свои, советские… Они попросту растеряются. И будут оппозиционеры вытаскивать их из танков да смотровые щели брезентами и куртками закрывать.

— Не нагнетайте обстановку, генерал-майор, — в такт и в тон лязганию гусениц пробасил главком. — Никаких жертв не будет. Это же демонстрация, — обернулся он к Бурову. — Всего лишь демонстрация…

— Чего? Техники, что ли?

— Силы. Обычная, превентивная демонстрация силы, — нервно постучал главком кулаком по бардачку, и все поняли, что оправдывается он уже не перед ними, сидящими в машине, а перед теми, кто будет предъявлять ему это обвинение официально, то есть перед прокуратурой, прессой, народом, перед самим собой. — И приказа открывать огонь — у солдат нет. Да и снарядов в машинах нет. Патроны для личного оружия — те, конечно, имеются. Тут уж, как водится. Однако приказа на огонь они не получали.

— Когда в солдат полетят бутылки с зажигательной смесью, а смотровые щели водителей позакрывают брезентом и одеялами, они откроют огонь без всякого приказа, — обреченно произнес прапорщик. — В моем послужном почти два года «афгана» в воздушно-десантных войсках. Я знаю, что это такое.

— Отставить! — взъярился Банников. — Я сказал, что это всего лишь демонстрация силы. Устрашение для тех, кто не подчинится. А вы, прапорщик, ищите дорогу. Ищите способ добраться до штаба. Не можем же мы до утра простоять на какой-то там на обочине!

И тут вдруг всех удивил все тот же полковник-порученец. Он повел себя как переагитированный солдат, решивший, что в этой гражданской войне ему лучше сражаться по ту сторону баррикад.

— Прошу прощения, товарищ генерал армии, но бывают случаи, когда самое разумное — лишний часик простоять где-нибудь на обочине, всеми забытыми и никем не замеченными. И не надо было вам торопиться с возвращением из Украины. В конце концов у нас там три округа. А время такое, что самый раз проинспектировать их. Особенно Прикарпатский округ, тем более что когда-то вы им командовали.

В салоне машины воцарилось неловкое молчание. Банников понимал, что и полковник, и прапорщик-афганец по-своему правы. Как понимал и то, что теперь, когда выяснилось, что водитель — из афганцев, да к тому же из десантников, с ним следует вести себя уважительнее.

— Совет, может быть, и дельный, — неожиданно спокойно проворчал он. — Да только слишком уж запоздалый. И вообще если бы вчера я был в Москве, я бы сделал все возможное, чтобы всю эту «гусень» поганую в город не вводить. Ведь перепашут же все: асфальт, мостовые…

— А что касается инспектирования Прикарпатского военного… — неожиданно нарушил обет молчания генерал-майор, с которым Буров знаком не был и который, хотя и представился, но имя его сразу же было забыто. Судя по всему, он оказался всего лишь попутчиком, с которым Банников вместе вылетал из Киева. — Это как раз неплохой вариант. К нему еще не поздно вернуться.

— Было бы не поздно, может, и вернулся бы, — хрипло проворчал Банников.

Теперь он и сам вспоминал о пребывании в тихом, спокойном Киеве, как о спасительном реанимационном сне. Ведь никто же его из Украины не отзывал, никто не приказывал. В суете путчистской о нем бы попросту забыли. И вернулся бы он в опаленную Белокаменную уже после всего этого путч-борделя. К тому же вернулся бы чистоплюйчиком.

— Но ведь можно же организовать какой-то повод для возвращения, — молвил генерал.

— Организовать телефонный звонок от начальника разведки округа или одной из его армий, — дело не сложное, — продолжил свои размышления вслух Банников, — но… Только недавно прочел в книге этого вашего предателя из ГРУ Резуна-Суворова, — с явным наслаждением бросил он булыжник в огород Главного разведуправления в лице Бурова. — Там он как раз о Прикарпатском говорит. Почти дословно помню: «В Прикарпатском военном округе грандиозные изменения. Нагло умер командующий Прикарпатским военным округом генерал-полковник Бисарин». Кстати, — добавил от себя Банников, — я этого генерала знал и когда-то служил под его командованием. — Командование военным округом принял генерал-лейтенант танковых войск Обатуров. И сразу же в штабе военного округа начались массовые увольнения людей Бисарина и замена их людьми Обатурова. И сразу же волна изменений покатилась вниз, в штабы армий…» И дальше — в том же духе.

— Не слишком ли старательно изучаете труды одного из самых подлых предателей Родины? — подколол его Буров.

— А там немало поучительного. Сказано много такого, чего не сказал, и уже вряд ли когда-либо скажет публично, любой другой «грушник», вы, например, генерал Буров. Другое дело, что не надо было допускать, чтобы этот мерзавец настолько расписался, что его на десятки языков переводят и издают.

— Не так уж и просто это было сделать. Не те времена, да и под охраной он был; считайте, в подполье, в течение многих лет пребывал…

— Оправдать можно, что угодно. Поэтому в детали ударяться не будем. А коль уж дожились до того, что даже приговоренного к расстрелу перебежчика расстрелять не сумели, — тогда извольте читать и изучать.

— …Ибо это и есть тот взгляд, — уточнил Буров, — который отныне будет доминировать во взглядах на нас противника. А разведчик всегда должен дорого платить тому, кто поможет ему разгадать логику мышления, рассуждений и восприятия его страны и его разведки контрразведывательными службами противника.

— Не ты один, Буров, подобными байками действия своих развед-предателей оправдываешь. Но если хочешь изложить что-то конкретное по Украине — изложи.

— Самое время поменять командующих всеми украинскими округами. И в первую очередь — Прикарпатского.

— Да «свой» там командующий, свой, — равнодушно заметил главком. — Из штабистов тоже пока что менять никого не нужно

— Они вроде бы все «свои», — медлительно подключился к разговору безымянный генерал-майор. — Но как только Ярчук пообещает кому-либо из них, что оставит на старом теплом посту или с повышением в Киев переведет, например, на пост замминистра обороны, — он тут же заявит: «Не я Союз разваливал, не мне и на амбразуры ложиться». И согласится служить Независимой Украине.

— Ты, генерал, прав, — признал главком. — В Украине войсками должны командовать исключительно «наши» люди. Даже в том случае, если она действительно станет независимым государством. Но ведь ты же у нас инспектор, вот и поделись с министром обороны своими инспекторскими наблюдениями.

Колонна бронетехники, пересекающая им путь, тоже почему-то остановилась, и там, на перекрестке, в ста метрах от машины главкома, образовалась непроходимая пробка, которая изрыгала сейчас ревение сотен моторов да сатанинскую какофонию машинных клаксофонов, на которые жали уже исключительно от бессильной ярости. А над всем этим столпотворением угрожающе витали клубы чадного дизельного дыма.

— В Украине сейчас все активизируется, — возбужденно убеждал генерал-инспектор, опасаясь, что пробка начнет рассасываться и о нем попросту забудут. А когда еще выпадет возможность изложить все то, маниакально наболевшее, что гложет его в последние месяцы, причем изложить самому главкому? — Всегда найдется какой-нибудь полковник, который предаст, а за добровольцами там дело не станет. Они в течение месяца такие дивизии развернут, да так по горам укрепятся…

— Короче, что вы предлагаете, генерал-майор? — не выдержал его натиска Банников. — Расформировать его, этот Прикарпатский военный округ, что ли?

— Ну, я бы прежде всего…

— Панику гнать — все мастера, — не дал ему высказаться главком. — Чуть что — сразу в панику.

— Да я не из паникеров. Но работать надо в округах. Там основа армии, поэтому…

— А чем занимается наша разведка, мать вашу?! — вновь обратился главком к Бурову. — У нас ведь мощная армейская разведсеть, от батальона включительно, — все еще не давал ему возможности излить душу. — И что же? Общие фразы да предположения. Вы нам факты давайте. Да-да, факты, аналитику, рекомендации. А паниковать… паниковать мы все научились…

— Но вы не поняли меня. Я ведь потому и говорю, — опять ринулся в бой генерал-инспектор, однако Буров, которому уже надоела его словоохотливость и которому очень не хотелось, чтобы эта стычка переросла в конфликт, вполголоса одернул его:

— Прекратите, ради бога, не время сейчас. И так уже нервы у всех на пределе.

— Вот именно, — поддержал его Банников, прогромыхав это свое «вот именно» таким басом, словно перед ним в одном гигантском каре выстроили весь взбунтовавшийся и предавший отчизну, «насквозь украинский» Прикарпатский военный округ.

 

34

Глоров, как всегда, появился неожиданно и неслышно. Он вторгся в размышления как раз в тот момент, когда Ярчук окончательно решил для себя, что ситуация не настолько патовая, чтобы отказываться от ее продолжения, и что стоит рискнуть. А значит, нужно идти на обострение ситуации, обострение отношений с Москвой. С нынешней Москвой, «гэкапутчистской».

Ни слова не произнеся, Глоров положил на стол перед Ярчуком диктофон.

— Хочешь, чтобы я повторил все, что только что сказал Кремлевскому Луке? — иронично поинтересовался Ярчук.

— Зачем? — это банальное «зачем» прозвучало так неожиданно, что Предверхсовета не сразу подыскал ответ.

— Не знаю. Вам виднее, — проговорил он уже без своей хуторянской ироничности и даже чуточку смутившись. — Зачем-то же вы…

— Вас, товарищ Ярчук, ваши разговоры — я никогда не записывал, и записывать не стану. Это вопрос принципа.

— Странно.

— Только что передала какая-то радиостанция, — постучал кагэбист пальцем по диктофону. — Не украинская, и, похоже, из тех, что не находятся под контролем гэкачепи… гекапутчистов, — решил хоть чем-то угодить шефу.

— Почему вы решили, что неподдконтрольная?

— По комментарию, последовавшему после сообщения.

— Значит, уже появились радиостанции, которые гэкапутчистам не подчиняются? Телевидение этого сообщения не передавало?

— Московские каналы — под контролем гэкапутчистов.

— Понятно. Крутите.

Референт включил запись и, отойдя, уселся на краешек приставного стола, чтобы проследить за реакцией Предверхсовета и дождаться указаний.

— «Указ Президента России», — донеслось из диктофона.

— Это уже интересно, — оживился Ярчук.

«…В связи с действиями группы лиц, объявивших себя Государственным комитетом по чрезвычайному положению, постановляю:

Первое. Считать объявление Комитета антиконституционным и квалифицировать действия его организаторов как государственный переворот. Второе. Все решения, принимаемые от имени так называемого “Комитета по чрезвычайному положению”, считать незаконными и не имеющими силы на территории РСФСР. На территории Российской Федерации действует законно избранная власть в лице Президента, Верховного Совета и Председателя Совета Министров, всех государственных и местных органов власти и управления РСФСР».

«Эт-то уже серьезно… — проговорил про себя Ярчук. — Это уже гражданская война, по крайней мере в Московии. Причем то, что с таким антипутчистским манифестом выступил президент России, а не руководитель одной из национальных республик, принципиально меняет ситуацию».

«…Третье, — продолжал тем временем Елагин. — Действия должностных лиц, исполняющих решения указанного Комитета, подпадают под действие Уголовного кодекса РСФСР и подлежат преследованию по закону. Настоящий указ вводится в действие с момента его подписания».

— Эт-то действительно серьезно, — повторил Ярчук, но уже вслух.

— И мы уже на грани гражданской войны.

— Они, — мягко, вкрадчиво, уточнил Предверхсовета Украины. — Они там, в Москве, находятся сейчас на грани войны. А наше дело — не дать втянуть себя в эту авантюру.

— Что почти невозможно.

— Без аналогичных указов Верховного Совета Украины — да, это будет невозможным.

— …Принять которые в нашем пророссийском и прокоммунистическом Верховном будет очень трудно.

— «Пророссийском и прокоммунистическом»? — переспросил Ярчук. Все же взыграло в нем что-то от компартийного идеолога. — В общем-то, вы правы. Ладно, увидим по ситуации…

Забирая свой диктофон, референт встретился взглядом с Ярчуком. Он явно чего-то ждал от Предверхсовета — оценки Указа Президента России; похвалы за то, что записал выступление Елагина по какой-то антисоветской радиостанции…

— Так все же, — словно бы вычитал его мысли Ярчук. — По какой радиостанции прозвучало это выступление?

— По-моему, по «Эху Москвы» или что-то в этом роде. В любом случае надо бы опубликовать этот указ в нашей прессе.

— Вот и займитесь этим. Только не от моего имени, не от моего… — слегка поморщился Ярчук, перехватив на себе не то удивленный, не то осуждающий взгляд референта. — Действуйте исключительно по своим каналам.

— Чтобы в нужный момент у вас оставалось право отстраниться от этого решения, — понимающе кивнул Глоров.

— Да, и отстраниться… если понадобится, — решительно подтвердил Предверхсовета. — Это политика, и вы знали, на что шли.

— Знал, естественно. Опубликуем, действуя по моим каналам, — попадая в неловкое положение, Глоров всегда начинал говорить рублеными, чеканными фразами. — Можно лишь сожалеть, что у нас, как в России, пока что нет своего президента.

— Кто знает, может, в этом наше счастье. Ибо неизвестно, как бы этот самый президент Украины повел себя в данной ситуации, и тогда…

— Я имел в виду, что президентом должны были бы стать вы, Леонид Михайлович…

— Я?.. — хмыкнул Ярчук. — Может, и я. Но не обязательно. Им может стать кто угодно. Словом, как карта ляжет.

— Неужели не задумывались над этим политическим ходом?

— Мало ли над чем я задумывался, — раздраженно проворчал Ярчук. — Не по Конституции все то, о чем вы сейчас говорите…

— Простите, Леонид Михайлович, но ведь до недавнего времени половина россиян и слова такого — «президент» правильно выговорить не умела; говорили «призидент». И ничего, как видите, очень быстро свыклись, смирились. Есть процессы, которые нужно инициировать. Один из них — процесс конституционной реформы, предусматривающей введение президентского правления в Украине.

— Но не сейчас же! — изумился Ярчук, совершенно не придавая значения тому, что подталкивает его к такому решению не генерал госбезопасности, не кто-либо из влиятельных депутатов, что было бы хоть как-то объяснимо, а… безвестный референт.

«Но ты же столько лет проработал в ЦК! — одернул себя. — И прекрасно знаешь, что масса “судьбоносных” — если не для страны, то для кого-то конкретно — решений инициировалась никому не ведомыми инструкторами ЦК, или завотделами обкомов. Даже если эти решения противоречили здравому смыслу и были на грани криминальной авантюры, они выдавались потом чуть ли не за “линию партии”, и “проводники” этой линии, показывая пальцем вверх, словно бы на небо, вполголоса сообщали: “Так решено. И тут уж ничего не поделаешь”».

— Разве вы не согласны, что президентское правление усилит статус Украины, — по-мефистофелевски наседал на председателя Безвестный Референт, — укрепит саму ее государственность? Появится личность, способная объединить нацию, инициировать основные положения национальной идеи, а главное — брать власть, а вместе с ней — брать на себя ответственность за эту самую власть.

— Но не сейчас же! — несильно, с интеллигентской вялостью, стукнул кулаком по столу Ярчук. Однако голос, которым он произнес это, был зычным и напоминал голос отчаянного игрока, решавшего: ставить или не ставить «на все»?

— А я уверен, что ничто не помешает вам стать Президентом. Причем именно сейчас, когда приобретает престижность президентская власть в России. Помните: «Когда в Москве стригут ногти, в Киеве отрубывают руки»? Ваши слова.

— Не мои. И не отсюда они, — поморщился Ярчук. — Это из другого сценария. И потом, что ты можешь знать, — впервые за все время их совместной работы обратился к референту на «ты», — о том, как в Москве «стригут ногти» и как, а главное, кому и что именно, отрубывают при этом в Киеве?..

— Прошу прощения, — не очень-то стушевался Глоря.

И тут у Ярчука вновь закралось подозрение: а не провокация ли это, затеянная госбезопасностью? А что… подтолкнуть его к президентству, создать на этой основе внутриполитический конфликт в Украине, вызвать негодование. Подумать только: вчерашний компартийный идеолог, который на корню губил саму идею украинской государственности, сегодня вдруг пытается провозгласить себя президентом этой самой Независимой Украины!

— Но вы-то хоть представляете себе, что произойдет, если я действительно стану Президентом Украины?

— В республике появится хоть какая-то видимость порядка. Хоть какая-то стабильность.

— Но вам всем это очень усложнит жизнь.

— Кому как… Команде это усложнять жизнь не должно, — заметил Глоров.

— Какой еще… команде?

— Вашей… команде, товарищ Ярчук, президентской.

— Но…

— …Которую еще только следует создать. И не стоит бояться этого понятия. Вся элита Запада входит в политику, да и в экономику тоже командами.

— Это понятно. Не ясно другое: из кого будет формироваться такая команда? Сейчас, здесь, в Украине.

— По нынешним временам основу должны составлять бизнесмены. Солидные люди с солидными деньгами. Весь нижний эшелон должен состоять из бизнесменов и руководителей крупных предприятий. Высший эшелон следует формировать, естественно, из ведущих политиков.

— Но еще неизвестно, как народ…

— А почему вы решили, что президент должен управлять народом? — расплылся в снисходительной улыбке референт. — Господь с вами, Леонид Михайлович! Президент должен управлять не народом, который никогда преданным ему не станет, а… командой преданных ему политиков и управленцев, которых он обязан сделать преданными. А уж команда возьмет на себя все те хлопоты, которые вызваны управлением страной, народом; определением внутренней и внешней политики.

Помолчав, Ярчук с интересом посмотрел на Глорова. Только теперь он начинал понимать, что за человек взращивается у него под боком.

— Допустим, — медленно и неуверенно произнес он, отодвигая от себя выключенный диктофон, как бы опасаясь, что и в таком состоянии он способен увековечить его слова для ненужных ушей. — …Такая команда создана. Каковым видите в ней свое место?

— Если позволите, именно я и возьмусь за создание такой команды. Подберу, организую, сплочу. Мое направление — работа с кадрами.

«У Сталина, когда он задумал отстраненить от управления страной “вождя мирового пролетариата”, чтобы самому прийти к власти, тоже основным направлением была работа с кадрами, — вспомнилось Ярчуку. — Генеральный секретарь — это ведь поначалу была должность больше техническая, нежели руководящая. Сравнение, конечно, не очень удачное, тем не менее поучительное. Чем этот образованный, вышколенный референт от госбезопасности хуже вчерашнего недоученного семинариста Иосифа Джугашвили по кличке “Коба”»?

— Время такое — перемен. Оно случается раз на столетия, если не реже. И тот, кто упустит это время, — упустит свою судьбу. В команде Елагина это прекрасно понимают. Ну а что касается заявления этих гэкапутчистов из Ленинграда… По-моему, они так и не поняли главного — что время партноменклатурной коммунистической демагогии ушло.

— Какое же настало?

— Время личностей и время команд; время бескровных, экономических революций и время успеха, — по-евангельски напророчивал Глоров. — И коль уж Господь не избавил нас от необходимости «жить в интересное время перемен», которого так опасались еще древнекитайские философы, то следует увидеть в этом «интересном времени» свой собственный интерес.

 

35

Опустошив рюмку, майор вновь взялся за бутылку коньяка, но, сдержавшись, поставил ее на место. Свою порцию священного сакэ камикадзе Курбанов — он же Курбан-баши или Крым-баши — уже употребил. Ритуал соблюден. Самолет его, с заправкой «в один конец», готов к полету. Пора выруливать на взлетную полосу. Банзай!

Набрав номер сотового телефона начальника райотдела майора Крамара, он медленно произнес:

— Подполковник, срочно нужны данные на всех руководителей охранных фирм Южного берега. И прежде всего — фирмы «Легионер».

Крамар хорошо помнил, какие звезды украшают его милицейские погоны, однако разочаровывать Курбанова не стал. Если Хозяин назвал его подполковником — ему виднее. Еще вчера ему позвонили из всесоюзного МВД и популярно объяснили, кому, в реальности, он должен служить. Сегодня то же самое ему объяснил невесть откуда появившийся «авторитет» Рамал, возражать которому — все равно, что подписывать себе приговор.

— Подготовим. Что еще?

— К восемнадцати ноль-ноль быть у меня, со сведениями и своими людьми. Для знакомства.

— К восемнадцати не смогу…

— Я сказал: к восемнадцати, — хрипло, гортанно взорвался Курбанов. И это был первый случай, когда он решился не просто повысить голос, но и приказать кому-либо из местных руководотелей.

Запнувшись, майор выдержал паузу. Он пока еще не совсем осознал, что происходит, но что что-то произошло — это он уже понял.

Когда он положил трубку, Рамал взял у него новую записную книжку и, словно факир из рукава, достал откуда-то миниатюрный фотоаппарат. Разворачивая страницы и совершенно не обращая внимания при этом на Курбанова, он спокойно переснял на пленку те немногие записи, которые там появились.

— Крым-баши не должен повышать голос, когда говорит с людьми, которые обязаны бояться его шепота, — назидательно и в то же время совершенно безынтонационно произнес он, вежливо возвращая записную книжку. — Крым-баши не должен звонить своим людям, для этого у него есть помощники, есть Рамал. Крым-баши не должен заниматься мелким делом. Он должен определять большие дела. Рамал здесь для того, чтобы взять на себя все мелкие, все, что может отвлекать Крым-башу, втягивать в суету, мешая предаваться величию. Крым-баши не должен снисходить до мелких операций — для этого есть Рамал и майор Крамар, есть Лилиан и Виктория Гротова… Крым-баши должен оставаться безгрешным, ни во что не замешанным, как ангел-хранитель.

«Откуда он узнал о Гротовой?» — удивился Курбанов, поскольку не успел познакомить с ней помощника. Но тут же понял, что, выскажи он это вслух, Рамал тотчас же заявит: «Крым-баши не должен удивляться». А когда не удержался и, для эксперимента, все же спросил, то в ответ услышал:

— Крым-баши не стоит удивляться. Он может себе позволить удивляться только тогда, когда его люди не знают чего-то такого, что им положено знать.

— Ты мудрый человек, Рамал.

— Мудрый вы, Крым-баши. Никогда не стоит говорить своим людям, что они мудры. Они только потому и считаются вашими людьми, что мудры. Если же они глупы, вы не должны слышать их имена.

— Прав был Буров: сразу же чувствуется туркменская муштра, школа самого Туркмен-баши.

— Буров не совсем прав. Необходимую «школу» я прошел еще до того, как оказался в окружении Туркмен-баши. Именно поэтому я и попал… в его ближайшее окружение. Со мной вы можете быть откровенны, Крым-баши. Я — ваш верховный советник. И поскольку сотворять ваше окружение, вашу команду приказано мне, то и знать это окружение должно только меня. Попасть к вам человек может только через Рамала. Только через меня он может рассчитывать когда-нибудь подступиться к вам; или же не подступится никогда. Крым-баши должен освещать своим могуществом, как луна в полнолуние. Но и недосягаемым для всех, кроме Рамала, он тоже должен быть… как луна в полнолуние.

— Принято, верховный советник, принято, — процедил Курбанов. Нет, замечания, советы, которые давал Рустем Рамал, не оскорбляли и не унижали его. Майор прекрасно понимал: уроки, которые преподносит ему сейчас этот «человек из окружения Туркмен-баши», бесценны, как и весь многовековой опыт восточных правящих дворов, где в основе всего — величие правителя, его всемогущество и непогрешимость.

— У вас густой хриплый бас, Крым-баши. Он внушителен. Он запоминается. Это голос, способный внушать не только страх, но и… любовь. Научитесь говорить, не выражая своих чувств и эмоций. Мой друг Курам может говорить, Рамал может говорить, — он выдержал многозначительную паузу — даже генерал Буров может говорить. Однако Крым-баши говорить не должен. Он должен внушать и повелевать.

«Даже Буров может всего лишь “говорить”? Странно, — подумалось Курбанову. — Сей шакал из поднебесной просто так, к слову, подобные имена не упоминает. И если он все же упомянул, то дал понять: теперь для него хозяин не генерал Буров, который может, как и все прочие смертные, “говорить”, а он, Крым-баши Курбанов…»

— Мысленно можете называть меня, как вам заблагорассудится, Крым-баши, — вдруг сразил его своей проницательностью Рамал. — Главное, не в том, чтобы вы никогда не говорили о Рамале с презрением, — это право каждого Хозяина; главное в том, чтобы вы никогда не думали о нем с недоверием. Ибо недоверие всегда убийственнее презрения.

— Не знал, что ты умеешь читать мысли.

— Я умею читать не мысли, а лица. Но, к сожалению, не только я один. Поэтому лицо Крым-баши должно быть таким, чтобы никто, никогда и ничего не смог прочесть по нему. У вас крупное, волевое внушительное лицо. Когда Буров решил выбрать из числа своих людей человека, который бы стал Крым-баши, он попросил это сделать Рамала. Прежде чем остановиться на вашей кандидатуре, я просмотрел восемь кандидатов. А прежде чем увидеть вас лично, я увидел десятки ваших фотографий. В том числе и присланных уже отсюда, из Крыма.

— Значит, выбирал меня… ты?! — забыв обо всех уроках Рамала, майор начал медленно приподниматься. Он был потрясен. И черт с ним, с лицом, на котором в эти мгновения Рамал мог прочесть все, что угодно — от святых заповедей до таинств чернокнижия.

— Не я выбирал, Крым-баши. Судьба. Рок. Небо. Рамал всего лишь помогал Небу.

— Значит, окончательно выбор был сделан только сейчас, во время моей поездки в Москву?

— Приглашение в Москву — как раз и стало выбором.

— А что с остальными?

— К моменту испытания осталось только трое из них. Реальных. У каждого оказались свои слабости. Кого-то из них перебросили в Сибирь. Двоих, которые попытались выйти из-под контроля и переметнуться к местному криминалитету, пристрелили. Еще один пристрастился к наркотикам, поэтому его сожгли в крематории. Кажется, предварительно забыв пристрелить. Однако вам не стоит вспоминать о них, Крым-баши. О них будет вспоминать Рамал, если только они когда-либо понадобятся. Особенно те двое, что оставлены в Крыму, но уже не на первых ролях, а в массовке. В том числе известный вам Зотов, по кличке «Зомби».

— Я не знал, что и он — тоже?

— Он как раз оказался первым, на кого ставил Хоз… — вновь осекся на полуслове Рамал, — то есть на кого ставил Буров. — И Курбанов понял, что запинание на полуслове — нарочитое, и что эта утечка информации — тоже подсказка, тоже своего рода урок.

 

36

Появившись в своем служебном кабинете, шеф госбезопасности потребовал все имеющиеся сообщения о событиях в стране. Прежде всего Корягина интересовало отношение к гэкачепистам в союзных республиках, а также в автономиях и регионах России. Только оценив соотношение сил и ситуацию в целом, можно было решать, как вести себя дальше и к каким мерам прибегать в самой Москве.

Пока помощники готовили для него папку с необходимыми материалами, Старый Чекист стоял у окна, по-наполеоновски скрестив руки на груди и, покачиваясь с пятки на носок, рассматривал освещенные утренними лучами вершины крыш, на которых уже появлялись сорванные ночными ветрами желтые листья; часть шоссе, по которому медленно продвигалась колонна крытых грузовиков… А еще — ломоть белесого неба, на котором сквозь оттепельно-снежное облако четко вырисовывались бездонные и безучастные ко всему, что происходит на этой планете, голубоватые полыньи космоса, в глубинах которых проявлялись две запоздалые звезды.

«А ведь, судя по всему, зарождающийся день окажется решающим, — подумалось шефу госбезопасности. — Все, вокруг чего мы темнили в течение нескольких предыдущих дней, сегодня должно было предаться просветлению».

Корягин понимал, что прошедшая ночь стала ночью раздумий и для тех, кто готов идти с ним до конца, и для тех, кто готов умереть на баррикадах, но с условием, что, умирая, сможет наблюдать его, шефа госбезопасности, агонию. Словом, это была ночь заговора, ночь надежд и отчаяния, ночь судьбы.

Да, минувшая ночь была «ночью судьбы», остановился Старый Чекист на этом, как ему показалось, роковом определении. Лично он в эту ночь пришел к твердому решению: в конечном итоге власть должна оставаться в его руках. Он не станет добывать ее ни для опереточного диктатора Ненашева, ни для Кремлевского Луки, ни для престарелого маршала Карелина, примерявшего на себя мундир военного усмирителя нации; не говоря уже о Прорабе Перестройки.

До поры до времени он как шеф госбезопасности вынужден был оставаться в тени, дабы избегать обвинения в приходе к власти военной хунты, в том, что в стране произошел кагэбистский переворот. Еще вчера утром он обдумывал, как бы, оставаясь теневым лидером, упрочить позиции своей конторы, мысленно задаваясь вопросом: «Да какая еще власть нужна ему, всемогущему председателю Комитета госбезопасности, если и так все структуры власти снизу доверху пребывают под его колпаком?»

Однако судный день «явления ГКЧП народу», который заставил вздрогнуть и напрячься не только всю страну, но и весь мир, воочию убедил его: Советский Союз, особенно сейчас, пребывая в стадии национального развала и демократического разгардияша, — не та страна, которая способна признать некий аморфный, коллективный орган власти, а тем более — подчиниться ему на условиях чрезвычайного, а по существу, военного положения. Ситуация подсказывает: требуется всенародный лидер, нужна по-настоящему сильная личность.

Но в том-то и дело, что в старой замусоленной колоде выбирать уже не из кого. Русакова в эту ипостась не вернуть, да он никогда такой личностью и не был. Лукашов по-прежнему ведет двойную игру, пытаясь конституционно подстраховаться на случай любого исхода этой политической заварушки. Конечно, в какой-нибудь другой стране на роль сильной личности мог бы претендовать министр обороны. Да в том-то и дело, что маршал Карелин буквально поразил вчера Корягина своей отстраненностью от событий, как и своим унтер-офицерским стремлением выполнять приказы. Не отдавать их, сообразуясь с политической и военной ситуацией в стране, а именно выполнять.

Как вообще могло случиться, удивлялся Корягин, забывая о своем собственном преклонном возрасте, что во главе Министерства обороны такой супердержавы оказался престарелый, апатичный маршал, доживающий свои армейские дни с одной мечтой — как можно почетнее уйти на заслуженный отдых? «Однако же по-настоящему заслуженный отдых в партноменклатуре заслуживают не годами и стажем, а преданностью», — презрительно ухмыльнулся шеф госбезопасности, некстати вспомнив, что и ему тоже недавно намекнули по поводу заслуженного… Причем решился прибегнуть к этому тот, кто только и мог решиться — Президент, да и то деликатно, в виде совета. Но Корягин знал: такие советы-намеки случайными не случаются.

— Здесь вся наиболее важная информация, товариш генерал армии, — послышался у него за спиной голос референт-адъютанта.

— Положите на стол. События отслеживать и каждые два часа докладывать. В экстренных случаях — докладывать особо.

— Есть, товариш генерал!

«Еще пару недель такого разгула демократии, и пришлось бы слышать: “господин генерал”, — криво улыбнулся Старый Чекист. После всех тех раздумий, которыми он только что предавался, Корягин вдруг взглянул на открывающийся перед ним город, как завоеватель, которому уже позволено было осмотреть окраину древней столицы с вершины подмосковного холма. — А ведь для любого, пусть даже самого безудержного воителя наиболее вожделенной столицей, которую предстоит завоевать и удерживать, всегда является столица его собственной страны», — вдруг афористично открыл для себя главный гэкачепист, возвращаясь к столу и принимаясь за ознакомление с бумагами.

«Москва. К 17.00 бронетранспортеры расчистили подступы к Манежной площади. Убраны развернутые демонстрантами поперек Тверской улицы троллейбусы, бронетехника встала на всех вливающихся в Манежную площадь улицах. С одного из бронетранспортеров выступил не назвавший себя генерал с просьбами к собравшимся расходиться…»

«Генерал… с просьбами к собравшимся расходиться»! — покоробило обер-кагэбиста. Это что еще за генерал такой, — тотчас же сделал себе пометку: «Выяснить: генерал на Манежной площади?» Если генералы начнут выступать с просьбами к толпе расходиться, очень скоро толпа попросит генералов убраться. Вообще из Москвы. И вот тогда уж…»

«…Однако поредевшая было, с уходом части людей к Дому Советов, толпа снова растет. На Тверской из окон Моссовета разбрасывают в собравшуюся у здания толпу размноженное на ксероксе сегодняшнее обращение и Указ Президента РСФСР».

Старый Чекист устало налег на подлокотник и, сняв очки, помассажировал переносицу. Елагин — вот кто не станет задерживаться сейчас на пригородных холмах столицы, а сразу же ринется на Кремль! Причем ринется он туда с твердым намерением даже близко не подпустить к этой имперской святыни тебя, Корягин, и твоих гэкачепистов. А вот, кстати, и первый залп, — взял он в руки официальное, на бланке Комитета госбезопасности «Обращение Президента России к солдатам и офицерам Вооруженных сил, КГБ СССР, МВД СССР». И тут подсуетился, мерзавец! Вернее, подсуетилось окружение. Вот именно… «Окружение Елагина» — тут же пометил в своем «ежедневнике».

«Военнослужащие! Соотечественники! Предпринята попытка государственного переворота. Отстранен от должности Президент СССР, являющийся Верховным главнокомандующим Вооруженных сил СССР. Вице-президент СССР, премьер-министр, председатель КГБ СССР, министры обороны и внутренних дел СССР вошли в антиконституционный орган, совершив тем самым государственную измену — тягчайшее государственное преступление. Страна оказалась под угрозой террора…»

Дальше читать Старый Чекист не стал, и так все было ясно. Президента России лучше было бы иметь в союзниках. Однако кагэбист прекрасно понимал: если бы Елагин оказался в гэкачепе, ему, Корягину, в этом органе была бы отведена третьерядная роль. Так, а что там творится в республиканских вотчинах наших регионалов?

«Алма-Ата. Президент Казахстана выступил по местному телевидению с заявлением. В нем, в частности, говорится, что казахское руководство не собирается вводить в республике чрезвычайного положения. Вся полнота власти, в соответствии с принятой Декларацией о государственном суверенитете Казахстана и Конституцией Казахской ССР, принадлежит местным органам власти.

Кузгумбаев подтвердил приверженность политике укрепления суверенитета республики, принципам демократии и единства Союза… Казахский лидер призвал личный состав частей Советской армии, КГБ и МВД, дислоцированных в Казахстане, соблюдать верность конституционным нормам, уважать права личности и местные органы власти».

«Это он что, после визита в Алма-Ату Президента России так оборзел? — задался вполне естественным в этой ситуации вопросом Корягин. — Не слишком ли поторопился? Впрочем, симптом очень тревожный». Он помнил, что в последнее время авторитет Кузгумбаева в республике очень возрос, поскольку тому удавалось лихо балансировать между националистами и «целинниками», как неофициально именовали теперь почти всех русскоязычных; между химерией коварного, завуалированного слащавыми речами среднеазиатского сепаратизма и такой же химерией «обновленного Союза».

Бегло пройдясь по столь же тревожным сообщениям из Татарстана и Кавказа, шеф госбезопасности обессиленно ударил кулаком по столу. «Первое, что мы сделали бы, — решительно установил для себя Корягин, — так это раз и навсегда покончили бы с этим их “парадом суверенитетов”. Казахстан — суверенное государство! С ума сойти можно!» Однако, едва пережевав эту мыслишку, он вдруг открыл для себя, что произносит ее в каком-то неопределенном времени — «сделали бы», «покончили бы»…

Последней информацией, за которую зацепился его помутневший под запотневшими стеклами взгляд, стало сообщение из Нижнего Новгорода: «Попытку создать в масштабах области чрезвычайную комиссию из высших чинов, — («чинов»! — резануло Старого Чекиста. — Совсем обнаглели!») — КГБ, УВД и армии предпринял председатель Нижегородского областного совета. Однако его усилия были блокированы радикально настроенными депутатами областного и городского советов. На площади Минина и Пожарского состоялся митинг жителей Нижнего Новгорода, на котором были зачитаны последние указы Президента РСФСР и его “Обращение к гражданам России”. Утром 21 августа намечено созвать чрезвычайную сессию Нижегородского городского совета, в ходе которой большинство депутатов, скорее всего, решительно выскажутся против действий ГКЧП».

 

37

Поднявшись из-за стола, Курбанов грузно прошелся комнатой. Еще недавно он восхищался этой своей резиденцией, но теперь она показалась ему малой, тесной и непрезентабельной.

— Совсем забыл, — вдруг спохватился он, обращаясь к Рамалу. — Позвони-ка Бурову, доложи, что посылка из тайника изъята…

— Бурову должен звонить Крым-баши. Генерал не должен чувствовать, что для Рамала он уже не хозяин. Хозяину Рамал не может делать первый звонок, в котором будет сообщено, что операция «Киммерийский рассвет» начата. Об этом должен сообщить сам Крым-баши. До Хозяина нужно подниматься по ступеням. На первой ступени — вы, Рамал — на второй. К тому же этот звонок окажется важным для вас.

— Даже так? Любопытно.

Рамал подошел к телефонному аппарату, набрал номер генерала и передал трубку Курбанову.

— Слушаю, — донесся до Виктора усталый голос Хозяина.

— Курбанов говорит. Посылка получена.

— Это мой взнос, Курбанов.

— Долг платежом…

— Это не долг, — прервал его Буров. — Это взнос. — Курбанова осенило, что разницу ему еще только надлежит понять и уловить, очевидно, не без помощи всезнающего Рамала. — Это выше чем в долг, — прекрасно понял смысл его заминки-молчания генерал.

— Учту, товарищ полк… простите, товарищ генерал. Кстати, еще раз поздравляю с присвоением звания.

— Я мечтал о нем, — дрогнувшим голосом проговорил Буров, очевидно, забыв об «уроках Рамала». — Для меня это важно. Тем более что звание это присвоено под январский уход в отставку… Не хотел, чтобы меня вышвырнули из армии, как некоторых. Не мог так. В новом году предстоит командировка за рубеж. В качестве советника. Кстати, очень скоро тебе тоже сообщат о повышении в чине, под запас. Так что за тобой «поляна», господин полковник.

— Простите, подполковник. Я ведь всего лишь майор.

— В том-то и дело, что это будет внеочередное звание, полковник, внеочередное. Учитывая все прошлые заслуги. Спасибо, Истомин подключился к этому вопросу.

— Тогда будем считать это еще одним взносом.

— А вот это уже не взнос. Это в долг. И не мной одним дано. — Курбанов улыбнулся и покачал головой. Еще один урок. День великих, незабвенных уроков. — Свой взнос ты начнешь делать через полтора года. Счета тебе будут названы.

«Значит, на раскрутку мне дают полтора года. Не щедро. Но и на том спасибо».

— И еще. Твой «Лазурный берег» все еще пребывает в ведении Москвы, а не Киева или Симферополя. И «добро» на назначение тебя директором сего заведения уже дано.

— Меня?! — опешил Курбанов, и тут же метнул взгляд на прячущего коварную ухмылку Рамала. Ведь знал же, подлец, а молчал. — Меня — директором?!

— На два года вся эта «лазурь» отдается тебе на откуп. С видами на приватизацию. Но… Там дама. Ты знаешь, чья она профсоюзная ставленница?

— Если профсоюзная, значит, Ненашева?

— Так вот, она уволена.

— Радикальный подход.

— Основательный — так будет точнее. А все потому, что времени в обрез; нужно брать, все, что пока еще не взято другими. К слову, выселение дректрисы должно происходить деликатно. Заместителя подберешь сам.

— Найдем.

— Тогда с Богом. Да, как там Рамал?

— Рамал? — специально переспросил Курбанов, переводя взгляд на верховного советника. — В команду вписался. Замечаний нет.

— Ценный кадр.

— Я в этом уже убедился.

— Специально для тебя берег. — Рамал слушал все это, внешне никак не реагируя. Голова его была почтительно склонена. — А теперь — о главном, по поводу чего я как раз собирался тебе звонить. В какой готовности твой отряд «киммерийцев»?

— В полной боевой.

— Машины прибудут к двадцати одному ноль-ноль. К этому времени весь отряд, включая женщин-снайперов, должен быть готов к переброске в Дорос, на объект «Заря».

— Отряд будет готов.

— Дальнейшие инструкции получите непосредственно на объекте. Надеюсь к тому времени вернуться из Москвы. Все, конец связи.

 

38

Почти с отвращением отбросив папку на край стола, так что по инерции она слетела на приставной столик для посетителей, главный кагэбист страны навалился грудью на стол и закрыл глаза. Как бы ему хотелось сейчас уснуть, но с таким расчетом, чтобы проснуться уже дней через десять, когда весь этот кошмар с путчем и хождением по граням гражданской войны наконец-то завершится. Впрочем, хватит ли для этого десяти дней — в этом уверенности у Старого Чекиста не было.

— Товариш генерал, — возник в двери кабинета референт-адъютант, — к вам товариш Истомин, из ЦК партии. Он просит принять его.

Внутренне встрепенувшись, Корягин усилием мышц оттолкнулся от стола и привалился к спинке кресла. Только после этого он движением руки пригласил референта подойти поближе, что тот и сделал, предварительно прикрыв за собой двойную дверь. И тут же положил на стол папку из личного, кабинетного, архива шефа, содержащую досье на визитера.

Беглый просмотр ее как раз и помог Старому Чекисту вспомнить, что в свое время Истомин был разведчиком, умудрившимся долгое время поработать под посольским прикрытием в Англии, а затем и в двух других капстранах. Дворянских корней, прекрасно воспитанный и образованный полиглот, он мог претендовать на завидную карьеру в Министерстве иностранных дел или в разведуправлении. Но, вместо этого, защитив докторскую по каким-то там изыскам международных экономических связей, принял скромную должность руководителя экспертно-аналитической группы по этим самым экономическим связям при одном из управлений ЦК…

Впрочем, ни вполне обоснованное подозрение в том, что на Старой площади Истомин, по существу, формирует собственную, хорошо завулированную контрразведывательную группу, ни его участившиеся поездки за рубеж — сами по себе особого внимания Корягина не привлекли бы, если бы не малоприметное для непрофессионала обстоятельство. Один из цэкашных кротов госбезопасности, который выходил непосредственно на председателя, неожиданно поделился пустяшным, на первый взгляд, наблюдением: «Казалось бы, кто такой по цэкашной иерархии Истомин? Однако все завотделы и секретари, включая и секретаря Иващенко, представавшего в роли первого заместителя генсека, в последнее время перед ним не то что заискивают, а просто-таки лебезят».

Поэтому вопрос возникал вполне естественный: с чего бы это? Причем возникал теперь уже не только у «крота», но и у Старого Чекиста.

Напустив на Истомина своих гончих, главный кагэбист очень скоро выяснил: только в этом году Истомин засветился на четырех десятках конфиденциальных встреч с зарубежными делегациями, а также с представителями различных зарубежных фирм, представителями военного комплекса, отдельными финансистами и бизнесменами. К тому же он усиленно налаживает отношения со многими руководителями крупных отечественных предприятий, не брезгуя связями и с различными сделками криминального и полукриминального мира, в том числе и с подпольными миллионерами Средней Азии, Украины, особенно Крыма, и Закавказья…

Мало того, о нем ходят упорные слухи, как о главном распорядителе золота, финансов и всевозможной недвижимости партии; страшном и всесильном человеке, одинаково пользующемся поддержкой и партноменклатуры, со всеми ее силовиками, и криминальных авторитетов, со всей их уголовной братвой.

— Истомин уже здесь, в приемной? — никогда еще референт-адъютант не был свидетелем того, чтобы, заслышав о посетителе в приемной, всесильный шеф кагэбистов так напрягался и до такой степени понижал голос.

— Так точно. Вместе с ним — полковник, простите, уже генерал-майор Буров. Только что повысили в звании.

— Постой-постой, Буров?..

— Тот самый, из охраны президентской резиденции.

— Вспомнил, вспомнил… Из офицеров ГРУ, удачно подсаженных недавно Прорабу Перестройки, вместо нескольких наших же, примелькавшихся людей.

— …Которым Русаков к тому времени уже паталогически не доверял.

Озвучить свой вопрос «А с какой стати здесь этот генерал?» Корягин уже не решился, ввиду его бессмысленности. С таким же успехом он мог поинтересоваться, что привело сюда цэкашника.

В одном из элитных английских изданий, предназначенных для делового мира, Истомин был назван «русским лордом, взращенным на английской земле, но в советской пробирке». Шефу госбезопасности определение понравилось уже хотя бы потому, что в недавние времена «под одну» эту похвалу в идейно-вражеском издании дипломат мог получить десять лет лагерей, как агент той иностранной разведки, которая пришла бы на ум следователю. Но когда он увидел перед собой рослого, поджарого джентльмена с аристократическими усиками, в чудно скроенном сером костюме и в черных лакированных штиблетах, решил, что для образа, нарисованного английским журналистом, не хватает разве что тросточки, перчаток и пресловутой «буржуазной» сигары.

Менее рослый, но слишком уж плечистый генерал ГРУ, — появившийся в универмаговском костюме походкой спортсмена, уходящего с борцовского ковра после изнурительной схватки, — представал рядом с Истоминым в облике одного из оказавшихся в его охране братков-рэкетиров.

— Вот уж кого не ожидал увидеть в этом кабинете, — попытка Корягина изобразить некое радушие на своем лице никакого впечатления на «русского лорда» не произвела. — Насколько мне известно, в противостоянии ГКЧП и Президента Старая площадь заняла выжидательную позицию.

Воспользовавшись тем, что движением руки шеф госбезопасности предложил им присесть, Истомин подождал, когда усядется генерал Буров, и только потом уже присел сам.

— В четырнадцать тридцать в Крым, на встречу с Президентом, вылетают Лукашов и заместитель генсека Иващенко, — проигнорировал «русский лорд» пробный шар Старого Чекиста, давая понять, что ни в какие политические диспуты вступать не намерен.

Услышав эту новость, Корягин инстинктивно отшатнулся, и багрово-серое лицо его словно бы окаменело.

— Кремлевский Лука снова решил перехитрить самого себя? — проговорил он, почти не шевеля губами. — Ну-ну…

— Его позиции усиливаются тем, что вылетает он вместе с Иващенко, демонстрируя при этом единомыслие руководства Верховного Совета и Политбюро. Но это еще не все. По нашим сведениям, ориентировочно в семнадцать ноль-ноль, из аэропорта «Внуково-2» в Крым направляется самолет с большой делегацией, благословленной Президентом России. Основу ее будет составлять генерал Ранской с группой вооруженных спецназовцев и более десяти известных политиков, в основном депутатов российского парламента. Причем едут они не для переговов с Русаковым, а для того, чтобы, освободив его как заложника гэкачепистов, с триумфом, под ликование москвичей, доставить в Кремль.

— Под ликование, значит… — втупился Корягин взглядом в массивную столешницу.

— Было бы целесообразно, чтобы вместе с вами вылетел министр обороны, все-таки Президент считается главнокомандующим. Если вы не опередите группу генерала Ранского с его автоматчиками, в Москве эта же группа заявится сюда, чтобы взять вас под арест. Благоразумие предполагает, что вылет следует запланировать не позднее четырнадцати часов; у вас должно быть время, чтобы породить у Русакова хоть какое-то проявление благосклонности.

Буров с откровенным любопытством взглянул сначала на Истомина, затем на шефа госбезопасности. Он не ожидал, что «русский лорд» решится столь прямолинейно нагадывать судьбу все еще всесильному председателю госбезопасности, реакцию которого жаждал теперь видеть.

— Это я должен вымаливать у Русакова благосклонность?! — холодно взъярился Старый Чекист.

— Не у Русакова как такового, но у Президента…

Шеф кагэбистов неожиданно взорвался и в течение нескольких минут обличал Русакова в двуличии, обвинял его в предательстве, развенчивал в нем могильщика Советской Державы. За все это время Истомин не произнес ни слова. Он, почти не мигая, смотрел на шефа госбезопасности, и снисходительное сочувствие, которым был преисполнен его взгляд, никоим образом не отражалось на выражении лица. Ни один мускул на нем не вздрогнул, ни одна часть тела советского лорда не шевельнулась; создавалось впечатление, что он погрузился в состояние нирваны.

Когда словесное невоздержание главного кагэбиста страны иссякло, Истомин, как ни в чем не бывало, ровным, почти безынтонационнам голосом сказал:

— Генерал Буров, который назначен начальником охраны резиденции генсек-президента, вылетает уже через час. Сначала на вертолете, который подберет его на одной из секретних городских площадок военной разведки, затем пересаживается на армейский самолет, тоже пребывающий в подчинении этой «конторы». Сразу же после его прилета группа особого назначения «Киммерия» займет заранее отработанные позиции на территории резиденции, у входа и по периметру, усилив, таким образом, личную охрану Президента.

— Вы посвящаете меня в такие подробности? — взметнулись брови Корягина.

— Причем делаю это неслучайно. К тому времени все бойцы, подчиненные госбезопасности и гэкачепистам, должны раствориться в крестностях Дороса. — Главный кагэбист порывался было что-то сказать, однако, предостерегающе выбросив перед собой ладони, Истомин остановил его. — В этом-то и вся изюминка. Ко времени, когда к резиденции прибудут «освободители», окажется, что никакой блокады нет и вообще противостоять автоматчикам Ранского некому, поскольку охрану осуществляет отряд спецназовцев под командованием преданного генсек-президенту и Конституции генерала Бурова. Даже трудно себе представить, как разочарованы будут и люди генерала-«освободителя» Ранского, и журналисты, которые станут встречать их в Москве.

— А главное, сколько неловких вопросов возникнет у тех и других к Президенту после его мнимого освобождения, — наконец-то окончательно вырвался Старый Чекист из состояния то ли нирваны, то ли банальной прострации.

— В этом и заключается суть замысла.

— Но я так и не понял, на чьей вы стороне — гэкачепе, Прораба Перестройки, федерала Елагина?.. Кто за вами стоит?

Вместо ответа Истомин устало, иронично взглянул на Бурова.

— Прошу прощения, — тут же включился в разговор генерал от разведки, — но обычно вопрос формулируется по-иному: за кем стоит сам господин Истомин? А точнее — стоит ли за тем или иным господином… сам Истомин?

— Даже так? — проворчал шеф госбезопасности, но возражать не стал, понимая, что Буров прав. — И тем не менее кого вы представляете, Истомин? Насколько мне известно, вы всего лишь руководитель группы экспертов-аналитиков при одном из управлений ЦК… Словом, кому служим, господин-товариш Истомин, на кого работаем?

 

39

Прежде чем зайти к директору, Курбанов и Рамал сели в машину и медленно объехали всю территорию. Три жилых корпуса, трехэтажное админздание, клуб, спортзал и спортплощадка, столовая, кафе, несколько других построек, среди которых и «тайная резиденция Крым-баши»; небольшое озерце с кремневыми берегами, обсаженное соснами и по курортному обустроенное…

— Способен поверить, что теперь все это наше, Рамал?

— Ваше, Крым-баши, — поправил его верховный советник. — Это основа вашего величия. Есть где принять гостей, есть чем удивить друзей, есть где укрыть надежных людей. Это же — все еще закрытый, не подчиняющийся местным властям объект! Словом, мечта нелегала!

— Ты конечно же знал о моем будущем назначении?

— О назначении, о передаче «Лазурного берега»… — подтвердил Рамал. — В этом — одно из условий моего приезда сюда. Крым-баши не мог оставаться бездомным. Крым-баши не может жить в «высотке», в одном подъезде со случайными людьми и полубомжами. Когда мы все это приватизируем или купим, здесь появится дворец Крым-баши.

— Думаешь, удастся приватизировать?

— Москва все равно потеряет этот объект. Поэтому Истомину выгодно уже сейчас продать, спихнуть его какой-либо фирме. Таковой как раз и может стать мощная фирма «Киммериец», которая станет заниматься не только охранными услугами и которую мы развернем буквально в ближайшие дни.

У озера Курбанов и Рамал вышли из машины. Телохранитель Курам тоже с трудом извлек из салона свои телеса и тут же воинственно сунул руки в карманы. Виктору не нужно было слыть провидцем, чтобы догадаться, что в каждом из них кавказец держит по пистолету. «Надежный парень, — представлял его Рамал в Симферопольском аэропорту, где Курам встречал их на своей БМВ, — с двух рук стреляет. Ро-ман-тик!»

Несколько минут они стояли посреди небольшой сосновой рощи, наслаждаясь пением птиц и красотой ландшафта.

Директрисой оказалась дородная дама под шестьдесят, с властным лицом и высокой копной крашенных «под блондинку» волос. Секретарша пыталась остановить Курбанова, но движением руки Рамал прекратил ее попытки и открыл перед своим шефом дверь.

Кабинету, в который они попали, мог позавидовать любой всесоюзный министр. Стол заседаний, столик для беседы в узком кругу, журнальный столик для кофе, и тоже в узком… Чуть правее от высокого кресла — дверь, которая, очевидно, вела в комнату отдыха, с черным ходом.

Увидев непрошеных гостей и услышав извинения секретарши: «Марина Владимировна, они сами прорвались», директриса поначалу встрепенулась, но затем вдруг все поняла и медленно опустилась в свое седалище.

— Майор Курбанов, — представил Рамал своего шефа. — Назначен генеральным директором «Лазурного берега». Вам в двухдневный срок надлежит передать дела.

— Я так и догадалась, что… — едва слышно проговорила Марина Владимировна. — Только директор у нас пока что не «генеральный»…

— Отныне он станет именоваться «генеральным». И название пансионату, возможно, вернем старое, историческое, — лаконично объяснил, Рамал, предусмотрительно отодвигая кресло, в которое должен был опуститься Курбанов. Но не у столика напротив стола экс-директрисы, а чуть в сторонке: Крым-баши не должен был чувствовать себя «на приеме у бывшей».

— У вас что, есть распоряжение?

— Вы получите его через несколько минут. По факсу. Затем его продублируют егерской почтой. Передачу начнете завтра. Кстати, Марина Владимировна, где вы обитаете?

— То есть где я живу? Здесь, на территории, а что?

— Во флигеле, построенном вами незаконно, на земле, которая вам не принадлежит? Ро-ман-тик, однако.

Экс-директриса поджала губы и гордо вскинула голову.

— Мне было позволено.

— Господином Ненашевым, — напомнил Рамал. — Таким же романтиком, который дня через два окажется в Матросской Тишине или в Лефортово, за участие в путче. К тому же разрешение, увы, было устным.

— Конкретнее, что вы предлагаете?

— Наконец-то я слышу деловой вопрос. Мы предлагаем вам переселиться в свою квартиру, — жестко объяснил Рамал. За все это время новопосвященный гендиректор не произнес ни слова. Он только слушал и удивлялся информированности Рамала. Похоже, что перед приездом сюда тот неплохо ознакомился с досье директрисы.

— В Приморске у меня ее нет.

— А где она… есть?

Долгая, мучительная для бывшей профсоюзно-партийной львицы пауза. Рассматривая ее, Курбанов живо представлял себе, какой роскошной девицей была она в свои комсомольские, как блистала на всевозможных конференциях, съездах и выпивончиках; как грудью и прочими местами прокладывала себе путь к советскому раю на земле, именуемому «Интернационалем» — с его валютой, подарками и высокими гостями.

— Ее вообще нет, — заговорила тем временем бывшая профсоюзная львица. — Нет ее, понимаете? Я жила здесь. чтобы не занимать номера жилого корпуса, был построен известный вам флигель. Объект был закрытым, собственно, секретным, и директор обязана была… Нет, вы просто не имеете права. Я буду жаловаться…

— Мы не юристы, госпожа Станова, — прервал ее Рамал. — Поэтому о правах вам лучше потолковать с прокурором. Который давно обязан был выяснить, что это за постройка, как и на какие средства она возникла на ведомственной территории, а главное, как вы на свою скромную зарплату умудрились шикарно обставить ее предметами старины.

Дверь неожиданно открылась, и в кабинет ворвалась секретарша — тридцатипятилетняя брюнетка, пышная, как и ее директриса, и тоже, очевидно, «родом из комсомола».

— Марина Владимировна, я что-то тут не пойму… — листик секретарша несла так, словно он пылал, и она сомневалась, сможет ли донести его до стола. — Здесь что-то непонятное. Из Москвы сообщают, что вы, что вас!..

— Знаю, — оскалилась набором золотых зубов Станова. — Давайте факс. Никого не впускать.

— У нас мало времени, леди, а мы еще не решили, как быть с вашим ночлегом, — напомнил Рамал.

— Но я же не могу остаться на улице.

— У вас вполне хватит денег, чтобы всю оставшуюся жизнь свою прожить в лучшем номере лучшей гостиницы Южного берега. Но если вы вновь станете запугивать нас…

— Что, конкретно, вы предлагаете? — прикусив нижнюю губу, словно бы закусив удила, прошипела Станова.

— Комнату в одном из жилых корпусов. Жить будете одна. Питанием вас обеспечат за счет фирмы. Единственное условие — ни во что не вмешиваться, ничего не замечать, никакой информации не выдавать. Право выбора комнаты остается за вами. Утром жилье гендиректора, которое отныне становится ведомственным и собственностью фирмы, должно быть свободным.

Рамал взглянул на Курбанова. Тот поднялся и, не прощаясь, оставил кабинет. Марина Владимировна испепеляюще посмотрела ему вслед и потянулась к тюбику с валидолом. Все, что здесь происходило, было выше ее сил и понимания.

 

40

Впервые за все время встречи Истомин едва заметно ухмыльнулся.

— Видите ли, выяснять, на какую из перечисленных вами сторон я работаю — некорректно. Вот уже в течение нескольких месяцев мы, то есть большая группа экспертов-аналитиков, как вы правильно определили функции вверенного мне коллектива, исходим из того, что к концу нынешнего года Советский Союз как государство существование свое прекратит.

Буров ожидал, что, услышав это, шеф кагэбэ впадет в праведный гнев, и был немало удивлен, когда, вместо этого, Корягин усталым старческим голосом пробубнил:

— Значит, вы не только спрогнозировали гибель Великой России, но и предательски смирились с ней?

— С естественным отмиранием Союза — так будет точнее. Исходя при этом из доктрины, согласно которой на постсоветском пространстве образуется целая плеяда постсоциалистических государств, чьи элиты будут привержены капиталистическим принципам развития. Отсюда вывод: могущество России, ее политико-экономическое влияние будут определяться мощными экономическими позициями в каждом из постсоветских государств и столь же мощными финансовыми запасами на надежных зарубежных счетах.

— Вот так, значит? — растерянно парировал Корягин.

— Пока националы эйфорично будут наслаждаться призрачной независимостью, мы станем целеустремленно овладевать их промышленными комплексами и силовыми структурами, транспортными магистралями и сырьевыми базами; церковными приходами, средствами массой информации и, естественно, депутатскими мандатами в парламентах… Стратегия и методика подобного проникновения отработана сразу несколькими спецслужбами мира и международными концернами.

— То есть, следуя вашей аналитике, все, что мы так упорно строили, превратится в прах, — мрачно подытожил шеф кагэбэ. — Мы же с вами, и предки наши, опять будут плакаться друг другу в жилеты: «Нещасная, проданная и пропитая Россия!»

— Все не так безнадежно, как вам кажется, товарищ генерал. Просто до сих пор, с помощью тупиковой коммунистической идеологии, вы пытались выстраивать некую многонациональную полуроссийскую государственность, мы же будем строить великий полноценный, евразийского масштаба, Русский Мир.

— «Полноценный, евразийский Русский Мир»?.. — нахмурился Корягин. — Это под русский национализм, что ли?

— Скорее, под этнический русский патриотизм и под социально-экономическое могущество русского духа, если будет угодно. Не исключено, что враги станут называть это движение «русским национал-шовинизмом», однако поле для идеологических стычек мы предоставим нашим телевизионным политтехнологам.

Старый Чекист решительно покачал головой, словно пытался развеять остатки летаргического сна.

— И, я так понимаю, уже сейчас вы решили испытать свою концепцию на примере «освоения» Крыма?

— Вы правы. По вполне понятным причинам, в одну из наших наиболее мощных международных баз, в наш экспериментальный полигон, в опытную модель — уже сейчас превращается этот благословенный богом, проблемный в вопросах юрисдикции полуостров.

Едва он произнес это, как, испросив разрешения, в кабинете вновь появился референт-адъютант.

— Срочная. От главкома Банникова, — вполголоса произнес он, положив на стол перед Старым Чекистом шифрограмму.

«Генералитет округов, все мы, патриотические силы, — пробежал взглядом Корягин, — убедительно просим немедленно принять меры по ликвидации группы авантюриста Елагина. Здание правительства РСФСР, которое он использует, как штаб-квартиру, необходимо немедленно и надежно блокировать, лишив его водоисточников, электроэнергии, телефонной и радиосвязи. Затягивать со штурмом считаю недопустимым». — Корягин саркастически осклабился, и, мысленно ругнувшись: «…Еще и этот идиот — со своими советами», зашвырнул телеграмму в папку.

— …Именно поэтому, — указав на нее пальцем, вкрадчиво молвил Истомин, — мы хотим, чтобы бессмысленное «крымское сидение» Президента и его противостояние с гэкачепе закончилось без единого выстрела, без какого бы то ни было политического или межнационального конфликта. Фраза «деньги любят тишину» известна вам не хуже, чем кому бы то ни было из наших экспертов-аналитиков. На этом и позвольте откланяться, — тут же поднялся он. — Время, знаете ли. Осмелюсь напомнить о приказе, который вам следовало бы отдать своим подразделениям в Доросе.

Когда дверь за военными разведчиками закрылась, Старый Чекист еще несколько минут сидел с совершенно отсутствующим, отрешенным видом. В такое состояние обычно впадает человек, который вот-вот извлечет из ящика стола пистолет, чтобы раз и навсегда… Кажется, никогда в жизни он не чувствовал себя столь кровно оскорбленным в своих чувствах и столь же кровно обманутым в них.

Еще недавно ему, наиболее информированному чиновнику этой страны, даже в голову не могло прийти, что, пока он «со товарищи», рискуя чинами и головой, сотворяет свое гэкачепе, надеясь противостоять «могильщикам Советского государства», некие люди «третьей силы», давно сотворяют альтернативный «Евразийский Русский Мир». Причем делают это на совершенно иной основе и иных принципах, нежели те, которые все еще пытается отстаивать старая партноменклатура и столь же устаревшая кагэбешная гвардия.

 

41

Когда генерал Буров вернулся в Дорос, на контрольно-пропускном пункте и в оцеплении уже стояли бойцы майора Курбанова. Они же заняли снайперские позиции внутри резиденции. Что же касается групп былой охраны резиденции и все еще подчиненных путчистам агентов кагэбэ, то они томились безделием в микроавтобусах, или на секретных точках, но тоже располагавшихся на дальних подступах к объекту.

Русаков только что вышел из августовской теплыни небольшого залива, эдакого крымского фьорда, и теперь, набросив шелковый халат, неспешно направлялся к вилле. От президентского пляжика, на котором продолжали нежиться под солнцем его дочь Эльвира и зять, он, опустив голову, брел по кипарисовой аллее, время от времени, исподлобья, бросая взгляды по сторонам. То тут, то там ему открывались не очень-то пытавшиеся маскироваться на местности охранники из подразделения, которое только недавно появилось на территории резиденции. Причем среди них генсек-президент успел обнаружить нескольких симпатичных женщин, явно бравировавших небольшими, почти игрушечными снайперскими карабинами.

Их командир, майор Курбанов, сразу же представился Президенту, однако на его встревоженный вопрос, что это за подразделение и каковы его намерения, сдержанно ответил:

«Все объяснения вы получите от генерала — да-да, теперь уже генерала — Бурова, который недавно вылетел из Москвы. Одно могу сказать: с этой минуты вы, как никогда раньше, находитесь в полной безопасности».

«Так его все-таки вызывали в Москву? — насторожился Русаков. Он знал о повышении Бурова в чине и не понимал, почему затягивали с объявлением об этом полковнику. — Что-то серьезное?»

Президент помнил, что во время прошлого визита «группы товарищей» из Москвы, генералы от кагэбэ и прочие гэкачеписты остались недовольными поведением полковника, который очень мешал им вести переговоры, а посему подумал: «Кто знает, чем завершится для него этот вызов, время как-никак смутное».

«Разведуправление Генштаба своих на поле боя не бросает, — все так же уверенно и спокойно ответил майор. — Это контора серьезная».

Едва гарант Конституции вспомнил об этом разговоре, как в конце аллеи, у фонтанчика, возникла фигура самого генерала. В отличие от всех офицеров, которые в эти дни «служили Отечеству» на объекте «Заря», Буров пренебрег камуфляжем и, невзирая на жару, представал перед главой государства и главнокомандующим в парадном мундире. «Сразу видно, что генерал, — одобрительно отнесся к его форме одежды Русаков, — а не что-то там в камуфляжке. Причем начальник охраны личной резиденции Президента».

Отдав честь и, удостоившись в ответ едва заметного кивка головы, генерал тут же ошарашил хозяина виллы:

— Товарищ Президент, по имеющимся сведениям, около семнадцати часов вас опять посетит «группа товарищей» из Москвы. Полный состав мне не известен, однако твердо знаю, что во вглаве ее будут председатель Комитета госбезопасности Корягин и министр обороны Карелин. Предполагаю, что вместе с ними прибудут и некоторые другие гэкачеписты.

— Даже так?! Наконец-то и «первые лица» новой власти решили пожаловать? — розовым полотенечком промокнул Президент смешанную с потом струйку морской воды, сползавшую с его мокрой лысины. — Любопытно, любопытно… Но, если речь идет о костяке путчистов, тогда в нем должны присутствовать спикер парламента Лукашов и мой дражайший «преемник» Ненашев.

— О Ненашеве сведений не имею, — пошел генерал рядом, но чуть-чуть позади «гаранта». — Что же касается Лукашова, то, следует полагать, он вылетает отдельно от группы Корягина и, как мне представляется, втайне от него. Вместе с ним в самолете будет ваш заместитель по партии Иващенко. Они намерены дистанцироваться от гэкачепистов и переговоры с вами вести отдельно.

Президент оглянулся и замер, с поднесенным к виску полотенечком. Взгляд, которым он одарил своего телохранителя на сей раз, казался преисполненным уважения. Генерал должен был понимать: для него, «затворника», такая информация дорогого стоит. Однако тут же спросил:

— Переговоры о чем? Какие сведения на этот счет? Путч, насколько я понимаю, провалился. Хоть это-то они понимают?

— Они, товарищ Президент, так не считают; точнее, так считают не все. Корягин прибудет вашим, президентским то есть, самолетом и, очевидно, попытается увезти вас в Москву.

— Считаете, что они попытаются увезти меня силой? — встревожился Русаков.

— Следует полагать, не решатся. Да мои бойцы и не позволят им этого. Если только…

— Что «если только»? — мгновенно отреагировал Русаков. — Допускаете, что кто-то из генералов кагэбэ, который прибудет с Корягиным и в сопровождении спецназовцев, попытается вытеснить отсюда вашу группу?

— Во-первых, нас не так-то просто вытеснить. Но дело даже не в этом. На самом деле я имел в виду — если только шефу кагэбэ и министру обороны не удастся психологически сломить вас.

— Психологически? Меня?! — тут же вскинул голову в благородной гордыне генсек-президент. — Если путчистам не удалось это в самом начале, когда я действительно пребывал в состоянии полушока…

— Мне тоже кажется, что время, когда они могли по-настоящему изолировать и нейтрализовать вас, гэкачеписты явно упустили, — невозмутимо признал Буров. — Теперь же обе группы прибывают сюда в поисках взаимопонимания, а значит, и в поисках собственного спасения.

— Как побитые псы — вот в каком качестве они прибывают сюда.

— Только не главный чекист. Тот все еще уверен, что путч можно довести до логического конца, если только вы согласитесь возглавить его.

Русаков коротко, нервно рассмеялся.

— Глава государства, возглавляющий путч против самого себя?! Вы же отдаете себе отчет, что это ни в какие рамки не вкладывается. Они преступно встали на путь государственного переворота, и вы понимаете, что процесс пошел. Это же невозможно скрыть, всё мировое сообщество следит за тем, как эти путчисты ведут к самоубийству не только себя, но и всю страну.

— Услышав от вас нечто подобное, гэкачеписты тут попытаются преподнести все события так, будто ни о каком путче и речи быть не может. На самом деле происходила вами же благословленная попытка навести в стране порядок, причем осуществляли ее официальные должностные лица, с помощью государственных структур, исключительно в рамках Конституции и под присмотром ее гаранта.

— Конечно же они попытаются все свалить на меня, — проворчал Президент и с заискивающим каким-то любопытством посмотрел на генерала. — Только ничего у них теперь не выйдет.

— Следует полагать, — прибег Буров к своей излюбленной фразе.

Русаков понимал, что сведения, которыми поделился сейчас начальник охраны резиденции, исходят не от него; что за новоиспеченным генералом явно стоит кто-то очень влиятельный, но кто именно, какой такой силой поддерживаемый? Только этими терзаниями и был продиктован вопрос, который он хотел задать с самого начала:

— А что происходит в ближайшем окружении Елагина? Если, конечно, по этому поводу вам известно что-либо конкретное.

— По событиям в окружении Президента России сведений не имею, — по-армейски четко отрубил генерал. — Однако предполагаю, что около семнадцати ноль-ноль из «Внуково-2» должен вылететь самолет с большой группой представителей этого самого «ближайшего окружения» российского Президента. Одним из таких представителей будет генерал Ранской с группой спецназовцев. Следует полагать, что с ним прибудет несколько известных деятелей, в частности, депутатов…

У входа в резиденцию появилась Лариса Анисимовна, однако в течение какого-то времени Президент предпочитал не замечать супругу. Услышав сообщение о прилете «группы Елагина» с известным генералом Ранским во главе, он удивленно уставился на начальника охраны, и лицо его явно побледнело.

— Эти еще — зачем?..

Буров не сомневался, что больше всего Русакову нужно опасаться действий именно этого лагеря. Президент наверняка доверится «россиянам», предпочтя вернуться вместе с семейством в Москву, в политическую жизнь страны, на их самолете. Но точно так же генерал главного разведуправления не сомневался, что именно «спаситель» Елагин со своим «ближайшим окружением» сделают все возможное, чтобы, лишив генсек-президента всех постов, похоронить его как политика вместе с коммунистической идеологией и самим Советским Союзом.

Однако сказать об этом Русакову он не мог, причем не потому, что опасался его как все еще властного главы государства, а по совершенно иным, куда более важным соображениям.

 

42

Подняться на второй этаж, в свой кабинет или в соединенную с ним гостиную, генсек-президент путчистам так и не позволил. Он специально спустился вниз и принимал их в холле, стоя, заставив, таким образом, «группу товарищей» тоже выслушивать его стоя. Уже в первые минуты Русаков обратил внимание, что среди прибывших нет ни одного из путчистов, входивших в состав группы, которая предъявляла ему ультиматум несколько дней назад. Это слегка огорчило Прораба Перестройки, лишив возможности с удовольствием подтвердить свое мнение о них. Они ведь и в самом деле оказались теми, кем он их попросту, по-народному, назвал — «мудаками».

Хотя Лукашов и Иващенко прилетели на аэродром отдельно от гэкачепистов, однако генсек-президент приказал майору Курбанову, который находился в это время на контрольно-пропускном пункте, любой ценой — выяснением личностей, составлением списка и всевозможными согласованиями с генералом Буровым, — свести их вместе.

Расчет оказался правильным: воссоединение этих двух групп нивелировало разницу в тактике переговоров, которые они выработали еще в столице, принимая решение о поездке на полуостров. Уравненные ненавистным клеймом «путчистов», они теперь вместе переминались с ноги на ногу, явно мешая при этом друг другу милостиво отдавать себя во власть тому, кого еще вчера всячески пытались этой самой власти лишить.

— Улетая на отдых, вы, Владимир Андреевич, потребовали от нас навести в стране порядок, прекратить ее распад, остановить парад бессмысленных суверенитетов респуб­лик, — первым заговорил председатель госбезопасности. Голос его предательски дрожал, старчески отвисающий «индюшиный» подбородок расшатывался, как оборванная парусина на ветру, а руки… вот руки все это время ощупывали полы пиджака, словно никак не могли наткнуться на рукоятку затерявшегося пистолета.

— Это ваши прямые служебные обязанности — поддерживать порядок во вверенных вам сферах, — как-то неуверенно проговорил гарант Конституции.

— Только с этой целью, — не позволил втягивать себя в полемику генерал армии Корягин, — и был сформирован Госкомитет по чрезвычайному положению, который…

— …Который лишил Президента конституционных полномочий, — теперь уже неожиданно резко прервал Русаков главного чекиста страны, — выставив его перед народом больным и недееспособным. Мало того, вы, «гэкапутчисты», как вас теперь справедливо называют и в народе, и в прессе, взяли Президента под домашний арест, изолировав его от всего мира. И это — в дни, когда большинство республик уже готово было подписать новый союзный договор; когда переговорный процесс по его подписанию по-настоящему пошел.

Дрожащие руки главного путчиста перестали нервно обшаривать карманы и безвольно опустились по швам. Он затравленно взглянул на Лукашова, призывая его забыть о разногласиях и подключиться к разговору, который с самого начала пошел не так, как это ему представлялось.

Прежде чем гэкапутчисты ступили в холл, Буров лично поставил длинный журнальный столик посредине ковра, чтобы он разделял Президента и путчистов. Причем сделал это, не столько опасаясь за попытку путчистов арестовать генсек-президента, сколько для создания им психологического дискомфорта. Теперь, вместе с двумя офицерами, он стоял чуть в сторонке, на уровне этой «демаркационной линии», как рефери — на ринге, фиксируя каждое движение путчистов.

— Владимир Андреевич, — миролюбиво присоединился к разговору Кремлевский Лука. — Мы тут советовались и с силовыми министрами, и с секретарями ЦК, — кивнул он в сторону Иващенко. — Поэтому выражу общее мнение, когда скажу: будет правильно, если вы с семьей сядете в самолет, которым прибыли мы с вашим заместителем по партии. Такое возвращение в столицу, именно в таком сопровождении, снимет многие ненужные вопросы и политические шероховатости, возникавшие в последние дни в прессе и в умах некоторых политиков.

— Мы с маршалом и другими товарищами присоединяемся к этому мнению, — поспешил заверить главный кагэбист, дабы избежать какого-либо намека на противостояние между двумя группами. — Но прежде надо бы в спокойной обстановке согласовать взгляды на происходящие события, выработать план действий после возвращения в Кремль. Невзирая ни на что, наши министры, депутаты, руководители союзных республик должны увидеть перед собой команду единомышленников, придерживающихся общих оценок и твердой государственной политики. Только такая монолитность способна спасти страну от полного развала.

Президент непроизвольно метнул взгляд на генерала Бурова, а тот демонстративно взглянул на часы. Они прекрасно поняли друг друга: самолет с группой генерала Ранского уже был в воздухе. Едва «группа федералов», как назвал ее Истомин, появилась во «Внуково-2», как Бурова тут же уведомили об этом шифрограммой. Мало того, вооруженные люди Истомина уже ожидали ее в Крыму на военном аэродроме «Бельбек». И как же Русаков был признателен теперь начальнику охраны за известие о прилете «федералов»!

Он прекрасно понимал, что должен как можно скорее оказаться в Кремле. Но прилет посланников российского Президента позволял определиться и с линией поведения во время переговоров с путчистами, и с выбором борта, на котором ему, как вырвавшемуся из рук заговорщиков «спасителю Отечества», суждено триумфально, мессиански явится своему взбудораженному слухами и действиями гэкачепистов народу.

— Вы что, всерьез решили, что я буду вступать с вами в полемику и согласовывать взгляды; что я соглашусь возвращаться в столицу вместе с вами? — с высокомерной жесткостью молвил генсек-президент. — Через своего помощника и через начальника охраны я уже подавал письменное требование предоставить мне самолет и правительственную связь, однако ни того ни другого так и не получил.

— Так вот сейчас, Владимир Андреевич, вы все это и получаете, — осипшим басом уведомил его маршал Карелин, снисходительно разводя при этом руками, дескать, стоит ли затевать разговор о таких мелочах?

Корягин помнил, что начальник охраны тотчас же, «по начальству», уведомил об этой просьбе руководство гэкачепе, но именно в его, шефа госбезопасности, кабинете обращение это было предано забвению: «Как-то слишком уж странно и не вовремя он возбудился, — прокомментировал тогда Корягин требование Президента в разговоре с маршалом Карелиным. — С чего бы это? В любом случае пусть подождет и хорошенько остынет».

Теперь главный кагэбист страны искренне сожалел, что тотчас же не отправил за Русаковым его самолет. Пусть бы этот слюнтяй, никем не встреченный и, собственно, никому не нужный, прилетел в столицу, чтобы топтаться в его, шефа госбезопасности, приемной да объяснять журналистам, какой такой дипломатической болезнью он болел и в какой пляжной изоляции пребывал.

— Я действительно сегодня же вернусь в столицу, но не по вашей, а по своей собственной воле. И конечно же не на одном самолете с вами. — Лукашов пытался еще что-то сказать, однако Президент не позволил ему сделать этого. — Нам с вами говорить больше не о чем, — объявил он, уже поворачивась, чтобы подняться к себе на второй этаж. — Все, я вас больше не задерживаю.

— Но мы же прилетели сюда не для того, чтобы выяснять отношения, — сдержанно возмутился Кремлевский Лука, — а чтобы вместе думать, что делать дальше. Нужно готовиться к предстоящей сессии Верховного Совета, нужно провести совещание с председателями республиканских парламентов, всерьез заняться новой редакцией союзного договора, на которой еще и конь не валялся.

— По этим же вопросам надо бы посоветоваться на заседании Политбюро и на расширенном пленуме ЦК, — несмело вставил Иващенко. Он все еще держался особняком от общей группы, подчеркивая тем самым, что никакого отношения к гэкачепистам не имеет. И это было правдой. — В знак протеста против введения чрезвычайного положения, — виновато оглянулся на главного кагэбиста страны, — во многих республиках начался массовый выход из рядов партии. Причем не только интеллигенции. Прошу прощения, но это уже факт, который нельзя не признавать.

Какое-то время все томительно ожидали, каковой же будет реакция генсек-президента, но тот лишь многозначительно переглянулся со своим помощником Ведениным и, мстительно бросив на ходу: «Теперь мы уже без вас разберемся — и с сессией совета, и с партийными вопросами», — стал подниматься наверх

— Как вы уже слышали, — неожиданно прорезался голос у доселе молчаливо стоявшего чуть в сторонке, у лестницы, помощника главы державы, — товарищ Президент больше вас не задерживает.

— И хорошо подумайте на досуге над тем, — уже на ходу, не оборачиваясь, завершал встречу с путчистами Русаков, — в какую трясину предательства вы скатились сами и до какого краха пытались довести всю страну.

Шеф госбезопасности готовился к любому сценарию их встречи с генсек-президентом, но только не к тому, последняя сцена которого разыгрывалась сейчас Русаковым под гэкачепистский занавес. Поняв, что ему нагло плюнули в лицо, что все его титулы и заслуги с сегодняшнего дня уже перечеркнуты определением «бывший», старый кагэбист слепо рванулся было вслед за тем, кто, по его убеждению, в действительности довел партию, армию, службу госбезопасности и вообще всю страну до создания гэкачепе. Кто, «дожав» народ и страну до высшей степени социального кипения и конституционных руин, умудрился при этом пересидеть смутное, судное время на курортном берегу, чтобы теперь цинично предавать и комитет спасения Отечества, и людей, которые к нему потянулись.

Шеф госбезопасности действительно прорычал нечто яростное и нечленораздельное, однако, наткнувшись на демаркационную «линию невозврата» и заслон из крепких, на все готовых офицеров разведки, остановился и, склонив голову перед охватившей его ненавистью и собственным бессилием, шаркающей старческой походкой направился к выходу. Вслед за ним, еще не до конца осознавая, что со всеми ими только что произошло, потянулись остальные.

При всеобщем, поминальном каком-то, молчании, вдруг послышался негромкий, причитающий голос маршала: «Идиот! Какой же ты идиот!», и трудно было понять, о ком это старый вояка — о только что отрекшемся от него генсеке-президенте или же о самом себе?

 

43

Как только гэкачеписты оставили резиденцию, два автобуса с подразделениями Комитета госбезопасности, которые да сих пор скрывались неподалеку, снова приблизились к внешнему контрольно-пропускному пункту.

— Что тут у них произошло? — встревоженно поинтересовался командир отряда у Курбанова, представившись при этом майором Коробовым. — Замечено, что шеф кагэбэ и все прочие ушли отсюда мрачными, причем не то чтобы злыми, а скорее угнетенными, расстроенными.

— Еще точнее — шокированными, — поддержал его офицер ГРУ. — Напоминали группу подельников, которым — всем без исключения — суд только что вынес смертные приговоры, маз-зурка при свечах. Корягин и Кремлевский Лука примчались сюда в надежде, что, вернувшись вместе с ними в столицу, Президент объявит о своем чудесном выздоровлении, возьмет на себя руководство гэкапутчистами и, таким образом, спасет их. Но он отказался даже вступать с ними в переговоры.

— И что же теперь… что дальше? — удрученно поинтересовался Коробов.

— Ты какой приказ получил?

— Вернуться сюда, на прежние позиции, для усиления охраны объекта «Заря». Словом, дело военное.

— То есть вернуться, вооруженно вытеснив из объекта мое подразделение?

— Ну, так прямо сказано не было, — замялся майор, — однако предполагалось, что вам будет предложено уйти отсюда. Что я и делаю — предлагаю.

— Хотя прекрасно понимаешь, что мои бойцы с позиций не уйдут. Силой сунетесь — такую мазурку при свечах устроим…

— Не станем же мы затевать здесь бойню? Свои по своим пулять будем, что ли? По приказу шефа госбезопасности мы передали позиции вам, теперь, по его же приказу, возвращаемся на них. Дело военное.

— А тебе сообщили о том, что вся власть в Москве и во всей России уже в руках Президента Федерации Елагина? Что все армейские части и силовые структуры на территории суверенной России уже переподчинены ему? Мало того, буквально через час-полтора здесь появится большая делегация высокоставленных российских «федералов», под прикрытием группы спецназовцев во главе с генералом Ранским? Президент тут же улетит с ними, а завтра или, может быть, уже сегодня ночью начнутся аресты руководителей этого самого ГКЧП.

— Неужто все замешано настолько круто? — хмельно как-то покачал головой кагэбист.

— Еще более чем ты себе представляешь, маз-зурка при свечах.

— Об этом, о приезде «федералов», речи точно не было, — встревоженно произнес Коробов. — Но в таком случае… Что будем делать?

— Тупо выполнять приказ. Это я тебе как майор майору советую. Пусть твои бойцы рассредотачиваются по внешнему периметру, усиливая охрану, однако при этом делятся с моими рейнджерами сигаретами и жвачкой. Мы же с тобой остаемся здесь и молчаливо созерцаем за тем, что будет происходить дальше.

Запрокинув голову, Коробов удивленно посмотрел на командира «киммерийцев», поражаясь при этом простоте и мудрости предложенного им решения.

— А ведь в правильном направлении мыслишь, майор. Так и действуем.

— Ты ведь знаешь, что именно майоры всегда представали перед миром самой мыслящей частью русского офицерства, — дружески похлопал его по предплечью Курбанов.

В ту же минуту дежурный по КПП подозвал Курбанова к сработавшему в кабинете начальника охраны радиотелефону.

— Истомин говорит, — услышал он в трубке бархатистый, с томным аристократическим придыханием голос «русского лорда». — Бойцы генерал Ранского, как и сам он, вооружены автоматами. Их надо было бы разоружить, но вы к этому не прибегайте. И дело не только в попытке избежать столкновений. Пусть появление вооруженных людей откликнется у хозяина резиденции небольшим шоком; пусть он проникнется тревогой москвичей, которым приходится жить в городе, наводненном военной техникой и солдатами.

— Однако всю вооруженную группу на территорию я не пропущу.

— Всю и не надо. Генерала и пару автоматчиков, для антуража.

А спустя тридцать минут на стоянке у виллы появилась кавалькада из «газиков», предоставленных группе «федералов» армейскими авиаторами. Из них тут выбралось около десятка бойцов в камуфляжках. Генерал Ранской, тоже закамуфляженный, театрально пытался имитировать некое подобие смены караула у главного входа; он суетился и все отдавал и отдавал какие-то команды, которые никто не собирался ни выслушивать, ни тем более — выполнять. Однако продолжалось все это недолго. Как только начальнику охраны и двум мудрецам-майорам, с ироническими ухмылками наблюдавшим за тем, как приезжие автоматчики пытались «подобру» оттеснять их бойцов, весь этот спектакль надоел, генерал Буров своим полубасом решительно и сурово проговорил:

— Да уймите вы наконец своих борзых хлопцев, генерал Ранской. Если бы мы захотели воспрепятствовать вашему появлению здесь, все вы уже сидели бы по кустам за триста метров отсюда.

— Причем сидели бы, к сожалению, уже не все, — вежливо уточнил Курбанов, озаряя генерала своей холодной, парализующей улыбкой.

— Предупреждаю также, что вся территория простреливается моими снайперами, — уведомил Ранского начальник охраны резиденции.— Сейчас я доложу Президенту о вашем прибытии, — проследил он за тем, как ко входу в КПП подтягиваются полтора десятков политиков, — и, если он решит принять вас…

— Он решит, мы в этом не сомневаемся, — сразу же поубавил свою прыть Ранской. — Вы же понимаете, что мы по любому должны попасть в резиденцию.

— Если мы и пропускаем вас, то лишь ради того, чтобы вы могли продемонстрировать, насколько воинственно настроены освободить Президента, — уже откровенно иронизировал Буров по поводу всего этого маскарада. — Однако вместе с вами, генерал, на территорию объекта позволено будет войти только двум бойцам.

— Причем жесткое условие: автоматы за спинами, — дополнил его инструктаж Курбанов. — Малейшая попытка переместить их на грудь будет пресечена снайперами.

Ранской, генерал из афганцев, попытался то ли возра­зить, то ли приструнить зарвавшихся охранников, но, вовремя осознав бессмысленность подобной пикировки, в сердцах, по-мужицки махнул рукой.

Первым, кто встретился генералу и его автоматчикам, шедшим впереди депутатов, была супруга генсека-президента. Буров уже знал: после отлета «группы товарищей», изнервничавшаяся Лариса Акимовна вспыльчиво укоряла властвующего супруга за то, что он не согласился лететь в столицу вместе с Лукашовым и Иващенко.

Она понимала, что возвращаться в Кремль в сопровождении гэкачепистов Президенту не с руки, да это было бы и небезопасно; а вот почему он не воспользовался самолетом, которым прилетели эти двое, с путчистами вроде бы не связанными, этого она объяснить себе не могла. Супруг, конечно, сообщил ей об ожидаемом прилете группы Елагина. Однако Лариса Акимовна знала, насколько враждебно этот невесть откуда и ради чего явившийся миру Президент России был настроен по отношению к идее «возрожденного Союза», а потому не доверяла ему. Внутренне она уже предчувствовала, что как раз из-за агрессивности Елагина путчисты очень скоро окажутся ситуативными союзниками главы трагически разваливающейся державы.

Так вот теперь, увидев на дорожке, ведущей к резиденции, незнакомых ей вооруженных автоматами людей, которые оторвались от группы гражданских, эта хрупкая, европейского вида и воспитания женщина — что не так часто встречалось в плеяде «руководящих жен», — инстинктивно подалась навстречу военным и со всей возможной в этой ситуации наивностью спросила:

— Так вы что, генерал, прилетели нас арестовывать?!

— С чего вдруг? — милостиво раскинул руки воинственный спаситель.

— Но ведь вы же посланы сюда Елагиным?

— Именно поэтому… Да успокойтесь же; мы не арестовывать, мы освобождать вас прибыли!

И наградой генералу за его храбрость и преданность стали слезы благодарности на глазах первой дамы страны.

* * *

Несмотря на позднюю ночь, самолет с Русаковым и его семьей на борту в аэропорту «Внуково-2» встречала солидная «группа товарищей» и почти такая же по численности стая вездесущих журналистов. Улавнивая всю неискренность улыбок встречавших его высокопоставленных «федералов», Президент искренне пытался ответить им улыбкой благодарности. Однако тысячи телезрителей смогли потом убедиться, что ничего подобного улыбке на искаженном растерянностью, — а возможно, и страхом, — лице главы гибнущей страны появиться уже не способно было.

Наблюдая со стороны за тем, как по шаткому трапу Президент медленно, неуверенно возвращается в столицу, русский лорд Истомин с аристократической невозмутимостью — обращаясь не столько к стоявшему рядом с ним офицеру главного разведуправления, сколько к самому себе — произнес:

— …А ведь это и есть тот самый классический роковой случай, когда публичное возвращение правителя во взбунтовавшуюся столицу представляется еще более гибельным для империи, нежели его таинственное отсутствие.