Кинжал с красной лилией

Наследница огромного состояния и крестница королевы Франции, прекрасная флорентийка Лоренца Даванцатти обещана в жены достойному юноше из знатного рода Строцци. Однако счастливым мечтам влюбленных не суждено сбыться: накануне свадьбы жениха нашли на пороге собственного дома с кинжалом в сердце. Кинжалом, на рукоятке которого рубинами выложен узор в форме лилии, безжалостный убийца приколол записку: «Каждый, кто посмеет посягнуть на руку Лоренцы Даванцатти, не уйдет от меня живым». Безутешная невеста хочет уединиться в монастыре, но у ее влиятельных итальянских родственников совсем другие планы — и вот красавица отправляется в Париж с ответственной миссией - выйти замуж.

Часть I

Королевский подарок

Глава 1

«Посольский багаж»

Лоренца стояла на носу галеры, закутавшись в широкий черный плащ и крепко придерживая его на груди рукой. Все ближе был неведомый Марсель, но она смотрела на него без радости, хотя и с облегчением. Странствие, начавшееся в Ливорно, показалось ей бесконечным. Опасаясь встречи с пиратами, которые по-прежнему наводняли Средиземное море, несмотря на разгром при Лепанто в 1571 году, три флорентийские галеры медленно плыли вдоль берега, где можно было бы быстро и надежно найти укрытие. Они останавливались и в Портофино, и в Генуе, и в Алассио, и в Сан-Ремо, и в Антибе, и в Тулоне. Это каботажное плавание имело свои преимущества — экипаж и пассажиры питались свежими продуктами, а гребцы-каторжники могли передохнуть.

Гребцам, надо сказать, выпало тяжкое испытание, — попутный ветер ни разу не сопутствовал им, что было необычно для сентября. Парусов не ставили, и сто двадцать гребцов — рабы, каторжники и пленные турки, скованные по трое, — гребли без устали длинными красными веслами, изъеденными солью. Утром их спины блестели на солнце от пота, а вечером они покрывались вспухшими красными рубцами от бича надсмотрщика. Хотя несчастных время от времени окатывали морской водой, зловоние, исходившее от них, выносить было трудно, не помогали даже шарики с благовониями, которые носили с собой пассажиры. А как ужасно обращались с каторжниками-флорентийцами и пленниками мальтийских рыцарей! На галерах если кого и ценили, то здоровяков: они могли пригодиться в бою с пиратами. Зато жизнь изнуренных голодом и побоями рабов ни во что не ставили! Смотреть на них Лоренце было невыносимо, и она выходила на палубу только тогда, когда галера приближалась к очередному порту.

В этот вечер она впервые оказалась одна на балкончике носовой башни. Посол герцога Фердинандо Медичи во Франции, мессир Филиппо Джованетти, заботам которого герцог поручил Лоренцу, обычно всегда сопровождал ее и внимательнейшим образом следил, чтобы она была закутана в плащ и не снимала с головы капюшона.

— Достаточно взора ваших больших черных глаз, чтобы добавить страданий этому жалкому сброду, — твердил он Лоренце. — Увидев червонное золото ваших волос, они лишатся последнего разума!

За столь неожиданное проявление христианского милосердия Лоренца благодарила посла беглой дежурной улыбкой. Если бы мессир Филиппо осмелился, он надел бы на нее еще и очки, но он не посмел этого сделать. Сегодня посол не вышел, его приковала к постели жесточайшая мигрень, и его личный врач, Валериано Кампо, облегчал ему страдания, прикладывая к глазам холодные примочки. Последователь Галена

Глава 2

Господа де Сарранс: отец и сын

В то время как Лоренца скакала по дорогам Франции, наслаждаясь чудесной погодой, а солнышко трудилось изо всех сил, чтобы украсить травой и цветами следы недавних войн между католиками и протестантами, в Фонтенбло двое мужчин совершали неспешную прогулку вокруг большого партера, ведя оживленную беседу. И хотя один был на много лет моложе другого и на целую голову выше старшего, сходство их не оставляло никаких сомнений: молодой Антуан де Сарранс был сыном своего отца. У них были одинаковые удлиненные лица, высокие лбы, орлиные носы. Даже разрез глаз был у них одинаковым, хотя цвет разным — зеленый у молодого и серый, в тон поседевших волос, у старшего. И еще одно несходство: старший носил усы и бородку точь-в-точь, как у короля Генриха, своего давнего кумира, а красивое мужественное лицо младшего было гладко выбрито. Надо сказать, что брился младший оттого, что на его левой щеке после одной из дуэлей остался шрам, и, когда лицо покрывалось щетиной, белая полоска шрама некрасиво выделялась. Поэтому молодой человек отказался от мужской красы, бороды и усов, к которым и раньше не питал большой симпатии. У красавца офицера легкой кавалерии было и еще одно основание гладко бриться — он щадил нежную кожу своих очаровательных любовниц. Ввиду их несметного количества молодой де Сарранс был вынужден частенько обнажать шпагу, что приводило в неистовство его начальника, графа де Сент-Фуа.

— Если вы так страстно желаете быть убитым, де Сарранс, — шипел он, — переводитесь в пограничный полк, там ваша смерть, по крайней мере, чему-нибудь да послужит! Если же офицеру выпала честь охранять жизнь Его Величества короля, он не должен калечить его подданных, тем более из-за такого незначительного повода, как сходство вкусов в отношении женского пола!

Надо сказать, что поводом для оживленной беседы, а точнее, горячего спора, потому что отец и сын были схожи и неистовыми характерами, являлась как раз особа женского пола.

— Не изображайте из себя глупца, сын мой! Я уже сто раз объяснял вам важность этого брака и не буду объяснять в сто первый! Но, мне кажется, вы меня не хотите слышать!

— А я сто раз отвечал вам, что люблю мадемуазель де Ла Мотт-Фейи, что она меня тоже любит, и мы ничего другого не желаем, как подарить вам множество внуков, которых вы так ждете.

Глава 3

Один только взгляд...

Королева Мария очень любила дворец в Фонтенбло, он чем-то напоминал ей родную Италию. Приматис, который построил этот дворец для Франциска I, был итальянцем, и королева знала об этом. Кроме того, ее сердце радовали великолепный парк, зеркала прудов, вольеры, лес и Сена, что текла совсем неподалеку... Здесь ей нравилось куда больше, чем в Лувре, по-средневековому мрачном, несмотря на значительные переделки, предпринятые семейством Валуа, и в особенности Екатериной де Медичи, которые продолжал и Генрих IV.

Королева до сих пор не могла забыть ужаса, который охватил ее, когда она после своего венчания в Лионе, где остался ее супруг Генрих, была доставлена в Париж и впервые обходила старый дворец, в котором ее никто не ждал, — темный, зловещий, с расшатанной мебелью, поблекшими росписями, посекшимися драпировками, едва освещенный тусклыми светильниками. Она сочла тогда, что с ней сыграли дурную шутку, и от обиды расплакалась. Недолго думая, она отправилась жить в особняк к Гонди, старинному семейству флорентийских банкиров, приехавших во Францию в свите Екатерины де Медичи. Немного придя в себя и обжившись, она взялась за дело и распорядилась начать работы по переустройству Лувра. Она была богата, знала, чего хотела, и, когда король после ратных трудов вернулся под семейный кров, он не мог не оценить свершившихся перемен — полные роскоши покои стали наконец достойной обителью королевского семейства.

После долгих лет войны Генриху IV удалось заключить мир. Долгожданный и надежный мир, и народ, благосклонность которого Его Величество вынужден был завоевывать собственной шпагой, был ему за него признателен, надеясь, что вслед за миром вернется и благосостояние. Генрих распорядился пристроить к Лувру длинную галерею, которая соединила его с дворцом Тюильри. И тогда же он построил несколько новых зданий в Фонтенбло, своем любимом поместье, где позволял себе беззаветно предаваться страсти к охоте. С тех пор царственная чета из года в год переезжала обычно на сентябрь и октябрь в Фонтенбло. Случалось, что Мария приезжала туда одна и весной...

В то утро погода радовала теплом и солнышком. В легком шелковом платье и большой шляпе из итальянской соломки с лентами из тафты королева отдавала распоряжения старшему садовнику, но тут к ней подошла одна из ее придворных дам и сообщила, что тосканский посол просит Ее Величество уделить ему несколько минут для беседы. Марию обрадовал приезд Джованетти, она распорядилась, чтобы его провели к вольеру с птицами, куда она вскоре подойдет.

— Ну, что сьер Филиппо? — закричала она, с радостью перейдя на родной итальянский и привычное во Флоренции «ты». — Ты к нам с хорошими новостями? Привез мою крестницу?

Глава 4

Флорентийцы в Париже

День был холодным и серым. Накануне было еще тепло, но за одну ночь все переменилась. Сначала подул северный ветер, а потом зарядил мелкий нескончаемый дождь, напитав все вокруг промозглой сыростью. Ливень хотя бы быстро кончается, а эта нудная морось все сеяла и сеяла. Низкое хмурое небо, казалось, горько плакало, и Лоренца, подъезжая к столице королевства Франции, готова была плакать вместе с ним.

Стиснутый черным поясом средневековых стен, Париж, еще хранящий следы последней осады, —той самой, которую предпринял его теперешний господин, чтобы завоевать его, — напоминал толстуху, которая задыхается в слишком узком корсете и готова с минуты на минуту лопнуть. Издалека был виден дым городских труб и слышен негромкий, но отчетливый шум, который складывался из гомона людских голосов, скрипа повозок, цоканья лошадей, и кто знает, чего еще. На лесистых холмах вокруг города виднелись то мельница, то деревенька с виноградниками; а городские предместья, дотянувшиеся до подножия этих холмов, были тем самым избытком, что выплеснулся из-за тугих стен столицы.

Миновав заставу у ворот Сен-Жак — солдаты охраняли их без всякого рвения, с привычным безразличием глядя и на входящих, и на выходящих, — наши путешественники поехали дальше по мощеной улице вдоль суровых фасадов каменных домов, в которых располагались учебные заведения и многочисленные храмы. Узкие темные переулки, вливаясь в эту улицу, наполняли ее грязью и вонючими помоями; в дождь эта жуткая смесь стала еще жиже, ее отвратительный смрад заполнил пространство. Зато в конце грязевой артерии виднелись башни огромного храма, красивого и величественного собора Парижской Богоматери. Но разве можно было сравнить эту столицу с той, что тут же нарисовало воображение Лоренцы? Она увидела Флоренцию такой, какой любовалась ею из своего сада во Фьезоле: черепичные крыши — солнце утром золотило их, а к вечеру делало огненными — купол Дуомо, колокольни, сады. Конечно, повозок и людей на улицах здесь было больше, чем во Флоренции, зато пыль там была просто пылью, не превращаясь в грязь и зловонные лужи, а в воздухе веяло что-то чудесное, неповторимое, создавая особую атмосферу! Слезы навернулись на глаза Лоренцы. Неужели ей придется жить в этом сером тошнотворном городе?..

В этот миг из окна кареты высунулась голова донны Гонории.

— Страх господень! Это и есть Париж? Неужели мы так долго ехали, чтобы поселиться в этом болоте?

Глава 5

Дама под черной вуалью

Лоренца с первого взгляда поняла, что будет ненавидеть мадемуазель дю Тийе до конца своих дней. Властность, с какой эта дама посмела обойтись с ней самой, обращение со слугами флорентийского посольства, как с рабами на завоеванной территории, полное пренебрежение к вещам Лоренцы и унижение, какое была вынуждена претерпеть донна Гонория, которой эта дама не дала даже времени на то, чтобы одеться, — все привело Лоренцу в негодование. А чего стоило ее обращение «милочка моя», словно она была служанкой! Эта элегантно одетая, невысокая сухопарая брюнетка в возрасте не имела никакого права так обходиться со знатными дамами из Флоренции, и Лоренца, как только уселась в карету, которая должна была везти их в Лувр, и, оказавшись рядом с мадемуазель дю Тийе, не скрыла от нее своего удивления:

— Я с трудом верю, что Ее Величество королева, моя родственница и крестная мать, приказала вам забрать меня и мои вещи с такой неприкрытой грубостью, с какой вы все это проделали!

— Грубостью? При чем здесь грубость, глупышка? Когда королева приказывает, ее приказ должен быть исполнен немедленно. Если бы я позволила собирать вас вашим служанкам, мы бы не управились и до вечера.

— Но это не основание для того, чтобы так обращаться с донной Гонорией, ее достоинство и возраст...

— Относительно нее я не получила никаких распоряжений, так что она может чувствовать себя счастливой, потому что я все-таки везу ее во дворец...

Часть вторая

Между Сциллой и Харибдой

Глава 7

Запутанный клубок

Король поручил Тома распорядиться о карете. Она должна была быть закрытой, и подать ее нужно было к маленькой дверце в тыльной стороне дворца, дабы избежать любопытных взоров. Хлопоты о карете были очень кстати де Курси, заодно он зашел в конюшню и забрал из своей седельной сумки плащ, в который был завернут хлыст. Король уселся в карету один, посадив рядом с собой только Тома, что тронуло молодого человека до глубины души, — он почувствовал себя доверенным лицом Его Величества.

Ехали в полном молчании. Генрих знал о своем громком голосе и о том, что у кучера могли быть ушки на макушке. Его молодой компаньон держал данное самому себе слово: король должен был услышать всю правду из уст мадам де Верней. Он сообщил лишь о том, что, покидая особняк, встретил принца де Жуанвиля. Король нахмурил брови, но промолчал. Однако, когда они подъехали к особняку, распорядился:

— Пойдите и узнайте, здесь ли еще принц?

Молодой человек сначала поспешил заглянуть в конюшню, но не увидел там крупного гнедого жеребца лотарингца. Успокоенный Генрих, — принц был опасен лишь своей легкомысленной болтовней, — вылез из кареты и взбежал по лестнице, направившись прямо в будуар Генриетты, куда вошел, как свой, не стучась. Но дверь за собой не закрыл, что позволило Тома, который скромно остался ждать в галерее, видеть все, что происходило в комнате.

Внезапное появление короля не застало маркизу врасплох. Она тщательно подготовилась к визиту Его Величества, к великому огорчению принца де Жуанвиля, которому было уделено всего несколько минут. Все остальное время маркиза посвятила выбору туалета и остановилась на домашнем, без фижм и высокого ворота, платье из бледно-голубого бархата, который так хорошо оттенял яркую синеву ее глаз. Узенькая кружевная оборка обрамляла рукава и глубокий вырез, от которого у любого мужчины закружилась бы голова. Высоко подобранные волосы были заплетены в толстую косу, и она, спускаясь к ложбинке меж грудей, словно бы для того, чтобы прикрыть их, лишь подчеркивала чернотой воронова крыла белизну нежной шеи и упругих полушарий. Как решил про себя Тома, искусная Генриетта не столько оделась, сколько разделась в тех пределах, которые позволяли приличия, сохраняя при легкомысленном наряде необыкновенную серьезность и даже важность. Поднявшись навстречу Его Величеству, маркиза едва удержалась от довольной улыбки: король явно возбудился, он дышал прерывисто, а щеки его вспыхнули. Глядя на короля, она медленно проговорила:

Глава 8

Луч надежды

Тревожное ощущение пустоты, которое возникло у Антуана, когда полковник де Сент-Фуа сообщил ему о длительном отсутствии — если не сказать исчезновении! — его друга Тома де Курси, усугубилось, стоило ему подъехать к их дому. Конечно, по вечерам он обычно не сиял огнями, но все-таки окна были освещены, в каждой комнате горели хоть одна-две свечи. Ярче других светились окна хозяина, а в квартире, где жили молодые люди, в маленькой общей комнате, которую было бы слишком самонадеянно именовать гостиной, если не зажигали свечей, то разводили огонь в камине. Сейчас все было темным-темно.

На шум во дворе вышел из конюшни конюх с факелом и вставил его в металлическое кольцо на столбе. Разглядев гостя, он искренне обрадовался.

— Господин де Сарранс! Как я рад вас видеть! — И позвал погромче: — Грациан! Ну-ка иди сюда!

— Что тут у вас случилось? Куда все подевались?

— Кроме господина барона, все на месте. Вот только господин прокурор заболел, лежит в постели с высокой температурой, спальня у него выходит в сад, а в других комнатах света не зажигают, экономят свечи. Наконец-то мы узнаем от вас новости о господине де Курси. Жаль, что он не приехал вместе с вами, господин де...

Глава 9

Перед судом...

И среди ясного дня замок Шатле на острове Ситэ выглядел достаточно грозно, а уж в предрассветных сумерках был просто зловещим. Высокая темная стена с двумя мощными круглыми башнями, ворота, за воротами располагался глухой квадратный мощеный двор, все три этажа донжона заняты тюремными камерами. Мрачные сводчатые галереи ведут из крепости и на правый берег Сены — через узенькую уличку Сен-Лефруа к мосту Менял — и на левый к улице Сен-Дени.

Несколько столетий назад замок оборонял Париж, расположившийся на острове, но с тех пор город разросся. А когда король Филипп Август огородил столицу крепостными стенами, Шатле окончательно лишился военного значения. Окрестные горожане, хоть и жили рядом с замком поколение за поколением, так и не привыкли к мрачному соседству. Да и как привыкнешь, если всем известно, что темная и мрачная крепость перед их глазами — светлый рай по сравнению с тем, чего глаза не видят. Дело в том, что в землю уходило еще четыре или пять этажей с темными карцерами и страшными каменными мешками, куда не было доступа ни свету, ни воздуху, зато воды Сены, особенно во время приливов, чувствовали себя там, как дома. Но самым страшным местом тюрьмы Шатле была так называемая «яма». По форме она напоминала воронку, узника спускали туда на веревках при помощи шкива, и несчастный не мог там ни сесть, ни лечь из-за наклонных стен. Он был вынужден удерживаться на ногах только стоя. Но его мучения не длились слишком долго — в изнеможении от усталости он рано или поздно падал в колодец, к которому вела воронка и в глубине которого текла Сена.

Перед стражниками, сопровождавшими Лоренцу, поднялась двойная решетка, и все они вошли в сводчатую узкую галерею, которая привела их в небольшую комнатку, где располагалась судебная канцелярия. Там всегда горели свечи, потому что и днем в ней было темно, как ночью. Два чиновника встречали нового узника, один записывал имя и фамилию в толстенную книгу, другой со свечой в руке внимательнейшим образом осматривал его, сосредотачиваясь в первую очередь на лице. Его обязанностью было запомнить преступника, чтобы в случае побега, а потом и поимки он мог бы его опознать. Их называли «физиономистами», но когда на этот раз физиономист принялся осматривать Лоренцу, писарь умерил его пыл:

— Будет тебе, оставь ее в покое! Такую красавицу вовек не забудешь, коли раз увидишь! Ведите в камеру!

— В какую? — осведомился тюремщик, который выступал в роли хозяина на этом мрачном постоялом дворе. — Она может заплатить за постой?

Глава 10

Небо нахмурилось...

Лоренца узнала, что должна умереть.

Приговор был объявлен ей накануне вечером самим прево, который взял на себя труд лично преодолеть крутую каменную лестницу тюрьмы, чтобы избавить ее от появления в Зале суда. Его сопровождали четыре лучника, но он оставил их за дверью и вошел один в камеру к девушке. По лицу прево было видно, что миссия, выпавшая на его долю, его совсем не радует.

— Я бы очень не хотел быть вестником дурных новостей, — произнес он сдержанно, — но я принес дурную новость и, поверьте, сообщаю ее с тяжелым сердцем...

Лоренца поднялась и шагнула ему навстречу, но почувствовала, что ноги у нее подкосились и она вот-вот упадет.

— Меня... казнят? — прошептала она.