Кречет. Книга IV

Знаменитые исторические романы Ж. Бенцони покорили весь мир.

Миллионы читателей не устают восхищаться ее захватывающими произведениями — произведениями, в которых смешаны история и вымысел, приключения и страсть.

Такова история Жиля Гоэло по прозванию Кречет, бесстрашного искателя приключений, рожденного в нищете и своим мужеством и отвагой добившегося всего, о чем можно мечтать, история странствий и опасностей, заговоров и интриг, история великой любви Кречета к прекрасной аристократке, ради которой он ставил на карту жизнь и совершал невозможное…

Часть первая. СВОБОДНАЯ АМЕРИКА

НАВСТРЕЧУ ВОСПОМИНАНИЯМ

Как чайка кружит над волнами, прежде чем опуститься на воду, так парусник заложил изящный галс, подходя к рейду в излучине реки, и сложил белоснежные крылья. Раздался металлический скрежет цепи в клюзе. И якорь, выбросив сноп сверкающих брызг, погрузился в зеленые воды Потомака. «Кречет», дернув несколько раз швартов, как собака поводок, застыл на месте. И тут же корабельный люд заскакал по-обезьяньи по вантам и марселям, принялся травить канаты, но зычный голос капитана Малавуана, отдававшего в рупор приказы, перекрывал и крики экипажа, и шум сворачиваемой парусины.

Стоя на полуюте рядом с Тимом Токером, весело насвистывавшим застольную песенку. Жиль де Турнемин наблюдал, как обвисают, а потом медленно сползают вниз большие белые паруса, сквозь которые просвечивают лучи заходящего солнца.

Малавуан опустил рупор и повернулся к нему:

— Судно встало на рейд. Какие будут распоряжения?

— Спускайте на воду шлюпку, капитан. Господин Токер сходит на берег…

ХОЗЯИН «МАУНТ ВЕРНОНА»

Ударил корабельный колокол, а вслед за ним свисток боцмана возвестил о том, что наступило утро. Тим взлетел по трапу, по-мальчишески перемахнул через перила и очутился на палубе.

Шагая по коридору, ведущему к каюте Жиля, он намеренно громко насвистывал, чтобы заранее известить друга о своем приближении.

От удара мощной руки дверь не просто открылась, а распахнулась настежь, и перед Тимом предстал Турнемин за утренним туалетом. Вооружившись бритвой, шевалье тщательно и методично соскребал со щек обильную пену. От грохота, сопровождавшего появление Тима, он невольно сделал неловкое движение, порезался и со страшными ругательствами принялся искать полотенце, чтобы остановить кровь из крохотной ранки.

— Ну у тебя и манеры, — буркнул он, истощив наконец весь свой богатый и разнообразный запас бранных слов. — Тебе бы в артиллеристы податься!

— Зачем? От меня толку больше, чем от них, — захохотал следопыт, — особенно когда требуется быстрота. Ну-ка, поживей! Давай пошевеливайся!.. Главный тебя дожидается. Даже прислал за тобой экипаж.

ЗАКОНЫ САЖАЮЩЕГО МАИС

По узкой тропинке, петлявшей между деревьями, быстро шли двое; когда они выходили на освещенное луной место, их тени ложились на землю и вытягивались, как привидения. Ноги в мокасинах ступали бесшумно. Воздух был спокоен и свеж, лишь чуть заметно подрагивал, как всегда перед зарей. Наконец легкий ветерок донес до них запах костра.

— Уже близко, — шепнул Тим. — Давай передохнем. Дьявольски холодно сегодня ночью. Хорошо бы рому хлебнуть.

Они сложили на краю тропинки дорожные мешки и одеяла, прислонились к ним спинами, чтобы укрыться от свежего ветра, и фляга, висевшая на поясе у Тима, принялась гулять от одного к другому.

Они все время были в дороге, с тех пор как покинули «Маунт Верной». Сначала капитан Малавуан доставил их в Нью-Йорк, но Жиль не захотел там остановиться, и «Кречет» поднялся вверх по Гудзону до самого Олбани, крупного поселения в четыре тысячи жителей, и там бросил якорь, поскольку последовать за хозяином по суше он не мог. А Жиль и Тим, в одежде и со снаряжением первопроходцев, сошли на берег и направились на Северо-Запад.

Прошло уже семь дней, как они оставили Олбани. То на лодке, то верхом они поднялись против течения Могаука до самого Форта Стейнвикс, где река поворачивала. Потом переплыли озеро Онейда и стали сплавляться, на этот раз в каноэ, по Освего, впадавшей в озеро Онтарио. По сведениям Тима, на берегу именно этой реки вот уже несколько сезонов Корнплэнтер выращивал маис, основной продукт питания его народа.

НА ХОЛМАХ ГАРЛЕМА

Несколькими днями позже «Кречет», управляемый Жилем, завершил свое плавание по Гудзону и подошел к Нью-Йорку. За кормой резвились осетры и дельфины, а над мачтами кружили огромные стаи серых и белых голубей.

Чуть не впритирку к изящной бригантине в гавань входили бесчисленные суденышки с короткими широкими парусами; круглые пузики придавали им сходство с суетливыми наседками, а везли на них молоко, яйца, овощи, которым предстояло заполнить на следующий день голодные желудки нью-йоркцев. Между ними лавировали шлюпы из Олбани, груженные строевым лесом или мешками с пушниной. На большинстве из них трепетали под легким майским бризом голландские флаги, потому что из четырех тысяч жителей городка, расположенного вверх по течению от Нью-Йорка, большую часть составляли голландские торговцы, переселившиеся туда больше века назад, как только Нью-Амстердам стал Нью-Йорком и английский правитель заменил знаменитого Петера Стюйвезента, человека с деревянной ногой.

Следы недавней войны быстро стерлись, и вид на окрестности открывался просто чарующий.

Пейзаж слегка портили стены Пэлайседз из красного песчаника да скалистые склоны Хайлендза, в остальном же берега великой реки украшали нарядные фермы в окружении зеленых полей пшеницы и фруктовых садов в цвету, чьим ароматом был напоен прекрасный солнечный день.

— Клянусь бородой Пророка, шевалье, вы стали отличным лоцманом! — с одобрением воскликнул капитан Малавуан, когда изящный парусник, обогнув мыс Манхэттен и поднявшись по Ист-Ривер, с изумительной легкостью пристал прямо против Олд-Слипа. — Скоро вы и вовсе сможете обходиться без меня, — добавил он с грустью.

ДЖЕНТЛЬМЕН ИЗ САНТО-ДОМИНГО

Безмолвие дома не напоминало ни мертвого беззвучия склепа, ни ночной тишины, населенной шорохами, потрескиванием паркета, поскрипыванием старой мебели. В доме царили самые обычные дневные шумы, но приглушенные с большой тщательностью. Словно весь особняк обложили ватой, особенно плотно возле комнаты с закрытыми ставнями, задвинутыми занавесами, где отдыхала после тяжкого испытания Жюдит.

Чуть слышный шорох шагов, шепот голосов — ничто не должно было нарушить сна молодой женщины: доктор Хиггин, старый приятель Хантеров, живший возле церкви в деревне Нью-Гарлем, напоил ее легким отваром опиума. Окна в доме, несмотря на по-летнему теплое июньское утро, большей частью затворены.

Только окна спальни Жиля были распахнуты настежь, во всяком случае те, что выходили на фасад, впуская в его спальню пение птиц, лучезарность дня, ароматы сада. Турнемин удалился в свою комнату сразу после завтрака, поданного в столовой черным слугой, который ступал так беззвучно, словно вовсе не касался пола. Даже серебряные крышки на посуде вдруг потеряли звонкость.

Странная атмосфера установилась в доме. Все, кого встречал Турнемин, кроме Анны и Понго, отводили взгляд. Будто безмолвно упрекали его.

Для слуг казалось очевидным, что именно он виновник всех бед, да еще, скорее всего, Фаншон растрезвонила на кухне о том, что непосредственно повлекло выкидыш у хозяйки. Да и потом, для большинства живущих в доме Жиль был чужим, он ведь только поселил здесь Жюдит и остальных женщин и тут же уплыл в Виргинию.

Часть вторая. ОСТРОВ НА СЕМИ ВЕТРАХ

МОИСЕЙ

«Кречету» оставалось пройти около двухсот миль до узкого пролива между островами Терке Багамского архипелага, за которым открывался путь к Санто-Доминго, когда молодой матрос, посланный капитаном Малавуаном за бутылкой рома в трюм, обнаружил там Фаншон.

Молодая женщина лежала неподвижно между бочками и мешками, куда ее швырнул ураган, настигший судно при прохождении Тропика Рака. Стояла середина июля, наступил сезон тропических ливней, скверное время, когда над Мексиканским заливом и Карибским морем властвуют бури и туманы.

Фаншон была вся перепачкана грязью, на ободранном лбу на глазах вспухала шишка, а когда женщину подняли, чтобы вынести на палубу, она пришла в себя и, громко вскрикнув, снова потеряла сознание. Только тогда заметили, что у нее сломана рука.

Горничную осторожно положили на кушетку и предоставили заботам женщин, которые старались облегчить ее страдания, забыв на время о естественном любопытстве и удивлении.

Анна и Мадалена с помощью самой Жюдит, прекрасно перенесшей тяготы путешествия, раздели нежданно-негаданно появившуюся на корабле пассажирку, как смогли, вымыли ее, переодели в чистую ночную рубашку, после чего капитан Малавуан занялся ее рукой — за долгие годы плавания он стал неплохо разбираться в медицине. Капитан вправил поврежденную кость — Фаншон при этом взвыла от боли, затем наложил шину и крепкую повязку.

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ЛЕКАРЬ

Пятнадцатого июля 1787 года в девять часов утра матросы «Кречета» увидали по левому борту узкий мыс — на горизонте показался остров Санто-Доминго. В тот момент они находились приблизительно в сорока милях от него, но подходы к бывшей Испаньоле преграждала цепь островков и выступающих или спрятанных под водой рифов — добраться до цели оказалось непросто, лишь через день, к заходу солнца, крылатая фигура на носу парусника пересекла невидимый вход в пролив Кап-Франсе, и капитан Малавуан приказал выстрелить из пушки, вызывая лоцмана. Впрочем, тот так и не появился.

— Небось другое корыто тащит! — проворчал Малавуан. — Да и вообще, тут не больно-то торопятся. Видно, придется ждать до завтра. Прогуляемся-ка мы на берег…

— А без лоцмана вы не пристанете? — спросил Турнемин, которому не нравилась такая задержка — он торопился найти настоящего врача для черного гиганта.

Несмотря на неустанные заботы Понго, буквально не отходившего от больного, нога Моисея, как теперь все называли пленника, не заживала.

Видимо, в тканях застряло какое-то чужеродное тело, осколок кости или еще Бог знает что, потому что, хотя рана вроде бы и затянулась, нога распухла и приобрела зловещий синеватый оттенок. Температура у больного продолжала подниматься, он, несомненно, сильно страдал, несмотря на успокоительные средства, которыми его щедро потчевал Понго. Жиль уже стал бояться, как бы не пришлось прибегнуть к ампутации прямо на корабле.

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Видно, так суждено было свыше — как ни торопился Жиль де Турнемин в «Верхние Саванны», а пришлось ему задержаться. В тот же день после обеда он стоял перед красивым желтым особняком с испанскими балконами на улице Дофина, где располагались и жилье, и контора мэтра Моблана, нотариуса семьи Ферроне. Жиль хотел зарегистрировать у него акты, составленные в Нью-Йорке мэтром Хокинсом, но ничего не получилось. Высокий важный негр в синей шелковой ливрее и парике сообщил Турнемину, что «гасподин нотарис» лежит в постели с высокой температурой, у него тяжелая ангина, врач категорически запретил ему вставать и, само собой, принимать посетителей.

Однако, когда юриста известили, какой высокий посетитель и, главное, с какой целью прибыл к нему, он приказал провести шевалье в небольшую желтую гостиную, где среди изобилия цветов восседал, словно хозяин, великолепный синий попугай ара, и велел жене принять гостя. Жилю впервые довелось увидеть вблизи одну из пресловутых креолок, о которых так любили судачить в мужских компаниях Европы.

Жена нотариуса оказалась не первой молодости, но и в зрелом возрасте она сохранила благодаря праздной, протекавшей под защитой от жгучего тропического солнца жизни пышные формы и нежную кожу цвета слоновой кости, которую щедро открывало декольте просторного легкого платья из индийского муслина. Цветы жасмина, приколотые к намеренно небрежно уложенным волосам цвета красного дерева, придавали ей, с точки зрения Жиля, скорее вид дамы полусвета, чем супруги нотариуса, какой представляют ее во Франции. Хотя многочисленные золотые украшения, цепочки, браслеты, кольца, колье, сверкавшие на женщине, красноречиво свидетельствовали о богатстве мужа.

— Как жаль, господин шевалье! Какая неудача — надо же было моему супругу так заболеть! Мы ждем вас с нетерпением с тех самых пор, как господин Ферроне написал, что продал свое поместье! Он так расхваливал вас в письме, что мы сгорали от желания познакомиться с новым владельцем «Верхних Саванн». Приятно, когда на острове появляются новые достойные люди. Владельцы местных плантаций все больше предпочитают Францию, так что нам приходится довольствоваться собственным узким кругом…

— Я приехал, чтобы остаться, сударыня, и уже не так сожалею о том, что не повидался с мэтром Мобланом, поскольку имел удовольствие познакомиться с вами.

ДОМ СРЕДИ СИНИХ ТРАВ

Если бы не ярко-зеленые глаза и не тягучий ирландский акцент. Жиль ни за что не узнал бы человека, весело вскарабкавшегося ранним утром по трапу «Кречета». Лайам Финнеган нашел-таки полученным деньгам лучшее применение, чем купить на них море рома.

В костюме из нанкина , белой тонкой рубашке, выбритый, причесанный и даже надушенный — какой-то другой, искусственный аромат перебивал достаточно ощутимый запах его излюбленного напитка — ирландец разительно изменился: открылось лицо с грубыми чертами, глубокими морщинами, свидетельствующими о пережитых горестях и делавшими его старше своих тридцати восьми лет, и подвижными неожиданно по-юношески свежими губами. В этой вполне приличной одежде его худая, нескладная фигура приобрела даже некоторую элегантность, и Жиль не преминул сделать ему на этот счет комплимент.

— Вы что же, решили по трезвом размышлении вернуться к врачебной практике?

— Может быть… но что с вами случилось?

Разве вы не собирались отправиться с рассветом на плантацию?

ТАМТАМЫ В НОЧИ

Зловеще и гулко звучали в пустом доме шаги семерых мужчин. Вот их сапоги застучали по паркету из красного дерева — они вошли в просторную гостиную, занимавшую чуть не половину первого этажа. Трое матросов: Жермен, Лафлер и Мулен — принялись открывать ставни, и чем ярче полуденное солнце освещало великолепную залу, тем заметнее становилось ее плачевное состояние. По более светлым участкам на ярко-желтых, затянутых шелком стенах можно было судить о том, как здесь были развешаны картины, ковры или зеркала. Люстры с потолков сняты, лишь на полу, как раз под тем местом, где висела одна из них, валялся осколочек великолепного горного хрусталя, по которому можно было судить об их красоте. Финнеган, только что перечислявший, словно на поминании, пропавших слуг, принялся теперь за мебель:

— Это что-то невероятное! Вот здесь, возле окна, стоял лакированный клавесин — госпожа Ферроне прекрасно на нем играла. А возле камина — кушетка для хозяйки и большое кресло: в нем сам хозяин любил выкурить гаванскую сигару, почитывая местную газету, негры еще называют ее «говорящей бумагой»… Вот тут у стены — чудесные парные консоли, а дальше — великолепный комод из мастерской самого Райзнера. Здесь висело большое зеркало, а там — портреты предков Ферроне в овальных рамах.

Было много ковров, юнаньских и привезенных из Франции. Куда можно было все это деть?..

— Как куда? Сеньор Легро воспользовался отсутствием владельца и продал обстановку вместе с домашними слугами. Я, кажется, начинаю понимать, почему ему так не хотелось, чтобы я доехал до собственных владений…

— Молодой Ферроне играл в карты. Вы уверены, что он продал вам дом с мебелью?