Кровь, слава и любовь

Мужья… Великодушные и жестокие, вызывающие восхищение или жалость… Знаменитые, как, например, д'Артаньян, женатый на невыносимой святоше, или принц Конде, заточивший свою жену в тюрьму, и многие, многие другие. Какими они были в семейной жизни? Обманщиками или рогоносцами? Добрыми мужьями или тиранами? Как же они не похожи друг на друга, как изобретательны в достижении своей цели, а цель у них одна – держать жену «на коротком поводке» и как можно строже!

Трагические фигуры

Марино Фальеро, венецианский дож

Каждый год бесчисленные толпы туристов приезжают в Венецию. И уж конечно, мало кто из них минует Дворец дожей. Роскошные залы до сих пор поражают безупречным великолепием. Кажется, время не властно над ними. Светлейшая Республика жива нынче лишь в исторических хрониках. Но царящая в этих залах тишина кажется странно живой, населенной ускользающими от взгляда тенями. На верхней панели стен зала Большого Совета – портреты дожей, задрапированных в золототканые мантии с горностаевой отделкой, дожей, на чьих головах красуется «корно» – полукорона, получепец – знак облечения властью.

Взгляды задерживаются на благородных лицах, люди всматриваются в их черты, изучают прекрасные костюмы, и вдруг – остановка. Там, в уголке, рядом с горделивым изображением дожа Андреа Дандоло, – бросающаяся в глаза пустота. Черная траурная драпировка, черная клякса с пожелтевшей от времени надписью. И так мрачна эта погребальная ткань, что неминуемо рождаются вопросы. Гид для начала переводит надпись.

Hic est locus Marini Falieri decapitati pro crimnibus. (Здесь место Марино Фальеро, обезглавленного за его преступления.)

Разумеется, всем хочется узнать, в чем дело. Но впереди еще много интересного, потому объяснения обычно оказываются краткими.

– Он совершил предательство из-за своей жены. И был наказан… А вот, дамы и господа…

Бертран дюгеклен, коннетабль Франции

Кони понеслись тяжелым галопом навстречу друг другу с двух концов ристалища. Земля дрожала под их копытами. Опустив головы в шлемах с закрытыми забралами, с копьями наготове, всадники ждали столкновения. Сухая пыль поднималась над полем из-под копыт, едва видневшихся под разноцветными попонами. Нарядная толпа на трибунах затаила дыхание, а герцогиня Жанна чуть крепче сжала пальцами подлокотники своего трона.

И вот страшный удар стали о сталь… Копье коренастого рыцаря в черных доспехах без герба с силой бьет в самый центр золото-лазурного щита его противника. Рыцарь золота и лазури отклоняется назад, почти укладываясь на круп своей лошади, потом теряет равновесие и, едва успев выдернуть ноги из стремян, валится, грохоча латами, в пыль. Низкорослый рыцарь в черном поднимает копье вверх, приветствует зрителей и, пришпорив лошадь, спокойно удаляется на свое место на краю ристалища. Его провожают гром оваций и радостные возгласы собравшихся поглядеть на турнир. Первым начинает аплодировать бретонский герцог Шарль де Блуа. Сидящая рядом с ним прекрасная герцогиня Жанна, не скрывая восторга, машет белым шарфом. Побежденный с трудом поднимается, стесненный тяжелыми доспехами. Оруженосец помогает ему встать. Но вот уже снова звучат трубы. Герольд – распорядитель турнира во весь голос провозглашает:

– Честь и слава Отважному Всаднику!..

Едва он умолкает, на ристалище появляется новый соперник победителя. Он стоит лицом к рыцарю в черных доспехах, слегка потускневших от пыли. Распорядитель турнира выдвигается вперед и объявляет:

– Против Отважного Всадника – сеньор де Турнемин, граф де ля Гюноде!

Александр Сергеевич Пушкин

Может быть, никогда в жизни Александр Сергеевич Пушкин не чувствовал одиночества так остро, как в этот вечер.

Ему уже исполнилось двадцать шесть лет, он чувствовал, как растет в нем день ото дня, как пылает поэтическое вдохновение, и при этом он вынужден был жить здесь, вдали от друзей, способных оценить его стихи. В этом старом деревенском доме его могла слышать только няня. Сидя у очага, поэт меланхолически поглядывал на языки пламени. Вот уже шесть лет, целых шесть лет прошло с тех пор, как царь Александр I сослал его в это родовое поместье Михайловское, неподалеку от Пскова. Вольнолюбивые стихи Пушкина ходили в списках, молодежь зачитывалась ими. Государь не любил вольнодумства. Теперь поэт имел возможность писать, но не имел восторженных слушателей. И перспективы совсем не утешительны…

Восстание декабристов было раздавлено. Пушкин тогда уже был в изгнании и не принимал участия в мятеже, но все обвиняемые были из числа его друзей. Пятеро погибли на эшафоте, остальные сосланы в Сибирь и на Кавказ, где шли бесконечные сражения. Новый царь Николай I карал посягнувших на престол беспощадно.

Вдалеке зазвенели колокольцы. Пушкин прислушался. Стук копыт приближался к господскому дому. Стали слышны голоса, и несколько мгновений спустя в комнату вошла Арина Родионовна, его старенькая няня.

– От самого царя прибыли!

Убийцы

Джованни Малатеста, синьор Римини

Во втором круге «Ада», в том мрачном месте, где томятся и вечно искупают свой сладостный грех души любовников, Данте встречал две легкие тени, которые «адский ветер, отдыха не зная, мчит… и мучит их, крутя и истязая». Сладострастники юны и прекрасны. Паоло и Франческа, воспетые Петраркой. Их романтическая история до сих пор чарует, а их нераскаянные души навсегда заключены в преисподней. Эти двое предпочли свою земную любовь вечному блаженству.

В измученном солнцем Римини, разлегшемся между дымящимися болотами и темно-синим морем, старик Малатеста, хозяин города, размышлял и печалился, сидя у иссохшего русла реки, которая не служила больше зеркалом порыжевшим городским стенам. С тех пор, как Папа в обмен на оказанные кондотьером услуги пожаловал ему Римини и обширные владения вокруг него, Малатеста да Веруччио, наверное, впервые задумался о будущем.

Скоро Господь положит конец его дням, и смерть явится за ним. Как бы это не стало сигналом к жестокой битве между его четырьмя сыновьями, равно стремящимися к власти. Конечно, пока они живут в добром согласии, но кто знает. Их удерживает до поры до времени железный кулак старого синьора. А все Малатеста – «из племени псов, алчущих крови»…

[2]

Для соблюдения раз и навсегда установленного порядка нужно, чтобы старший из сыновей после смерти отца продолжал править в городе.

К несчастью, этот старший, Джованни, умный, доблестный воин, отличавшийся редкостными проворством и ловкостью, был горбатым карликом, страшным как смертный грех. Страх за судьбу династии побеждал в старике Малатеста родительскую любовь. Ну почему, почему первым родился именно Джованни? Был бы он младшим, ушел бы в хороший монастырь. При его талантах смог бы при ревностном служении Церкви стать одним из ее князей. А теперь?! Именно ему, следуя династической логике, должно было стать синьором Римини! Разумеется, Джованни в состоянии защитить свой город, но какая женщина согласится отдать ему свою руку и сердце? Разве что девица из низкого сословия в погоне за богатством. А чтобы удостоиться чести стать женой наследника Римини, надо быть едва ли не принцессой…

Луи д'Арпажон, Маркиз де Северак

Ночь была темной. В старинном феодальном замке, возвышавшемся над окрестными деревушками, царила полная тишина. Да и снаружи слышались только тяжелая и медлительная поступь караульных по окружавшей его каменной стене и звон то и дело ударявшейся о камень алебарды.

Женщина, стоявшая в темном коридоре, прильнув ухом к резной створке двери и затаив дыхание, жадно прислушивалась к тому, что за ней происходило. В коридор не проникал ни один даже самый тонюсенький лучик света. Какую тайну Катрин Эвеск пыталась выудить из этой темной комнаты? Шло время, но ничего, абсолютно ничего не было слышно.

Внезапно некрасивое лицо подслушивавшей женщины озарила торжествующая улыбка. Что-то она расслышала там, за дверью… Женский голос сначала казался очень слабым, но постепенно звуки этого тихого голоса окрепли, и Катрин заулыбалась еще шире. Ей удалось наконец разобрать слова любви – несколько коротких фраз… скорее даже их обрывки… Так шепчут, когда влюблены или когда говорят во сне. Катрин напряженно ждала. И не зря: вскоре прозвучало имя!

– Жан… – бормотала женщина в темной комнате. – О, Жан, как я люблю тебя!..

Это было все, что требовалось узнать Катрин Эвеск. Но поскольку любопытство стало терзать ее еще сильнее, она тихонько нажала на ручку двери, попробовала приоткрыть ее. Напрасные усилия! Комната была заперта на ключ изнутри.

Теобальд, герцог де Шуазель-Праслен

1 марта 1841 года элегантная и обладавшая изящными манерами девушка явилась в большой и роскошный особняк, расположенный на улице Фобур Сент-Оноре под номером 51, чтобы занять там место гувернантки. Звали девушку Анриеттой Делюзи-Депорт, ей стукнуло двадцать восемь, она была из хорошей семьи, хотя и незаконного происхождения.

Внешне Анриетта выглядела весьма привлекательной: средний рост, красивые пепельные волосы, тщательно завитые в локоны на английский манер, прекрасный цвет лица, белоснежные зубы. Отлично сшитый костюм подчеркивал все достоинства тоненькой, но вполне сформировавшейся фигуры. Грация, миловидность и утонченность служили неплохой заменой ослепительной красоте. Весь ее облик говорил о безупречном воспитании. После пятилетнего пребывания в Англии, где девушка совершенствовалась в языке, она получила великолепные рекомендации, адресованные ее будущим хозяевам, владельцам роскошного особняка.

Собственно говоря, на самом деле особняк на улице Фобур Сент-Оноре, который именовали иногда «отелем Куаньи», принадлежал не им: он был собственностью маршала Себастиани, старого преданного соратника императора Наполеона I. Теперь ему уже исполнилось семьдесят лет, и он, естественно, был в отставке. Маршал не любил жить в Париже, особенно после смерти жены. Ему были куда милее его обширные владения на родной Корсике, чем этот столичный особняк, где он сохранил за собой всего несколько комнат.

Все остальные стали приданым его единственной дочери Фанни, когда та вышла замуж за герцога Теобальда де Шуазель-Праслен.

Этот союз, объединивший представителей имперского дворянства и цвет старейшей французской аристократии семнадцать лет назад, привлек особое внимание общества, тем более что это был настоящий брак по любви. Юному герцогу было тогда всего девятнадцать лет, его невесте – семнадцать, и если о Теобальде можно было сказать, что он пользуется некоторым успехом у дам, то в оценке новоявленной герцогини сходились все, признавая ее совершенно очаровательной. Тоненькая невысокая блондинка с золотистой кожей и сверкающими, как звезды, черными глазами, в которых светился неуемный темперамент, обязанный своим происхождением кипучей корсиканской крови.