Лавка древностей. Часть 2

(англ. Charles Dickens) — выдающийся английский романист.

Томъ второй

I

Теперь мы вернемся къ нашему старому знакомому, Киту, но не потому только, что имѣемъ возможность прервать на время нить разсказа: самый разсказъ настоятельно того требуетъ и мы съ величайшимъ удовольствіемъ снова займемся судьбой забытаго нами пріятеля.

Пока описываемыя нами въ послѣднихъ 15-ти главахъ происшествія чередовались одни съ другими, Китъ успѣлъ настолько свыкнуться и сжиться съ семьей м-ра Гарланда, что считалъ всѣхъ ея членовъ — даже служанку Барбару и лошадку — своими друзьями, а домъ его — своимъ домомъ.

Остановимся на минуту. Слово произнести недолго, но если оно дасть невѣрное понятіе о томъ, что мы хотѣли имъ выразить, оно сослужить намъ плохую службу. Да не подумаетъ читатель на основаніи вышеприведеннаго извѣстія о Китѣ, что, попавъ въ роскошь, онъ сталъ забывать о родительскомъ домѣ или съ пренебреженіемъ относился къ своему прежнему житью. Напротивъ, онъ постоянно и съ любовью думалъ о своихъ родныхъ. Ни одинъ отецъ, восторгающійся смышленностью и необыкновеннымъ дарованіемъ своего первенца, не могъ бы поразсказать о немъ такихъ чудесъ, какія, бывало, Китъ разсказывалъ о своемъ любимцѣ Яшѣ, бесѣдуя вечеркомъ съ Барбарой. Ни одна женщина, какая бы она ни была хорошая, не могла, по его словамъ, сравниться съ его матерью. Слушая его, каждый могъ воочію убѣдиться въ томъ, что бѣдность не помѣха людскому счастью.

Любовь къ семьѣ и домашнему очагу гораздо цѣннѣе въ бѣдной средѣ, нежели въ богатой. Привязанность богатаго человѣка къ своему дому есть чисто земная привязанность: онъ любить свои великолѣпныя палаты, свои помѣстья, полученныя имъ по наслѣдству, какъ часть самого себя, какъ атрибуты своей родовитости, своего гордаго могущества.

Любовь же бѣдняка — его единственное имущество — къ своему убогому жилищу, изъ котораго завтра же его могутъ выгнать, коренится глубже, на болѣе чистой почвѣ. Она исходитъ отъ Бога. Его домашніе пенаты не сотворены изъ золота, серебра и драгоцѣнныхъ камней — они живыя Божьи существа. И если голыя стѣны и кирпичный полъ неприглядной хижины освящены и согрѣты такой божественной любовью, такой семейной привязанностью, эта хижина становится храмомъ.

II

Не смотря на то, что Киту пришлось до вечера прождать м-ра Абеля въ городѣ, онъ не зашелъ къ матери. Онъ не хотѣлъ предвосхитить тѣ радости, не хотѣлъ, такъ сказать, дробить тѣ удовольствія, которыя предстояли всей семьѣ на слѣдующій день. A день приближался знаменательный. Наступалъ срокъ его трехмѣсячной службѣ у новаго хозяина: завтра онъ получитъ четвертное жалованье, т. е. четвертую частъ шести фунтовъ стерлинговъ, назначенныхъ ему въ годъ — шутка ли, сколько денегъ, цѣлыхъ 30 шиллинговъ! — и завтра же хозяинъ отпускаетъ его на весь вечеръ домой. Боже мой! сколько удовольствія имъ предстоитъ въ этотъ вечеръ: они побываютъ въ театрѣ и зайдутъ въ ресторанъ, чтобы показать Яшѣ, какъ ѣдятъ устрицъ.

И вѣдь надо же, чтобы выбрался такой счастливый денекъ! Все благопріятствовало празднику. Хозяинъ и хозяйка заранѣе предупредили Кита, что не станутъ высчитывать изъ его жалованья тѣ деньги, которыя онъ получилъ на обмундировку, а вручатъ ему все сполна; а тутъ еще, какъ нарочно, Богъ послалъ этого милаго барина, который подарилъ ему 5 шилл. — такое счастье другому и во снѣ не приснится! Въ довершеніе же всего, и Барбара завтра получитъ свое четвертное жалованье и отпускъ на весь вечеръ, и они вмѣстѣ съ ея матерью отправятся къ его матери, и такимъ образомъ между обѣими семьями завяжется знакомство.

Китъ спозаранку поднялся съ постели, чтобы посмотрѣть на небо, нѣтъ ли тучекъ; Барбара тоже не утерпѣла бы ранехонько выглянуть въ окошечко, если бы ей не пришлось чутъ не всю ночь напролетъ провозиться съ разглаживаніемъ и прилаживаніемъ разныхъ кусочковъ, оборочекъ и обшивочекъ, изъ которыхъ должно было выйти великолѣпное платье для предстоявшаго праздника. Какъ бы то ни было, оба они встали раньше, чѣмъ обыкновенно, ничего не ѣли за завтракомъ и обѣдомъ и вообще были очень возбуждены. Явилась мать Барбары, объявляя, что погода восхитительная, что не мѣшало ей запастись огромнымъ зонтикомъ — безъ него и праэдникъ не въ праздникъ для такихъ особъ, и наконецъ настала торжественная минута, послышался звонокъ сверху, господа зовутъ получать жалованье.

И какъ все это вышло хорошо! Съ какимъ добродушіемъ старичокъ-баринъ обратился къ Киту:

«Христофоръ, вотъ твое жалованье: ты вполнѣ его заслужилъ», а старушка-барыня — къ Барбарѣ: «А вотъ и твое, Барбара; я очень довольна тобой!»

III

Китъ поднялся съ восходомъ солнца, чтобы во-время добраться до того мѣста, гдѣ они съ Барбарой сговорились сойтись. Ему было не посебѣ, на душѣ какая-то тяжесть, что-то въ родѣ раскаянія, овладѣвающаго обыкновенно человѣкомъ на другой день послѣ особенно весело проведеннаго праздника, когда его снова охватываетъ трезвая, трудовая жизнь. Да и то надо сказать, при дневномъ свѣтѣ всякія иллюзіи исчезаютъ, и вчерашнія удовольствія принимаютъ въ нашихъ глазахъ совсѣмъ иную окраску. Боясь разбудить семью, заспавшуюся послѣ необычайно проведеннаго вечера, Китъ осторожно подошелъ къ камину, положилъ на него всѣ свои деньги, написалъ тутъ же мѣлкомъ, что это «для его матери отъ любящаго сына», и съ облегченнымъ карманомъ, хотя все еще съ тяжелымъ сердцемъ, потихоньку вышелъ изъ дома.

Охъ, ужъ эти праздники! Отчего послѣ нихъ всегда остается какое-то чувство неудовлетворенности, сожалѣнія, какъ бы угрызеніе совѣсти? На слѣдующій день мы ходимъ какъ въ чаду, словно послѣ ночной попойки, когда у человѣка голова трещитъ и чувствуется слабость во всѣхъ членахъ, и подъ гнетомъ этого недомоганія у него являются самыя лучшія намѣренія, — извѣстно, что благими намѣреніями адъ вымощенъ — и онъ даетъ себѣ обѣщанія, которыя, къ сожалѣнію, не доживаютъ и до вечера. То ли дѣло, еслибъ мы могли отодвинуть назойливо преслѣдующія насъ воспоминанія недѣльки на двѣ, на три, когда мы уже совершенно свободны отъ праздничнаго чада, болѣе хладнокровно относимся къ простымъ удовольствіямъ и, слѣдовательно, въ состояніи сдѣлать имъ болѣе вѣрную и безпристрастную оцѣнку.

Нѣтъ ничего удивительнаго, что у Барбары въ это утро болѣла голова, а мать ея была въ дурномъ расположеніи духа, критиковала представленія въ циркѣ, говорила, что клоунъ гораздо старше, чѣмъ имъ показался наканунѣ. Кита это нисколько не удивило. Онъ самъ уже испытывалъ нѣкоторое разочарованіе: онъ сообразилъ, что то же самое представленіе, которое привело ихъ въ такой восторгъ, шло наканунѣ этого вечера и будетъ повторяться и завтра, и послѣзавтра, и въ продолженіе многихъ недѣль и даже мѣсяцевъ; только они не будутъ на нихъ присутствовать. Вотъ и вся разница между вчерашнимъ и сегодняшнимъ днемъ: всѣ мы или отправляемся на представленіе, или возвращаемся съ него.

Но вѣдь и солнце при своемъ восходѣ свѣтитъ слабо и лишь постепенно набирается силы и бодрости. И наши пріятели мало-по-малу развеселились, воспоминанія ихъ стали прныимать болѣе пріятный, сочувственный оттѣнокъ. Они много смѣялись во время пути и, когда подходили къ коттэджу, были въ отличномъ расположеніи духа. Мать Барбары увѣряла, что она нисколько не устала и чувствуетъ себя какъ нельзя лучше. И Барбара, и Китъ говорили то же самое, хотя Барбара все время была какъ-то неестественно покойна и молчалива! Бѣдная Барбара!

Они пришли домой вовремя, такъ что Китъ успѣлъ почистить лошадку — она у него блестѣла, какъ стеклышко — раньше, чѣмъ м-ръ Гарландъ сошелъ къ завтраку. И старичокъ, и жена его, и м-ръ Абель очень хвалили Кита за его аккуратность. Въ обычный часъ, минута въ минуту, секунда въ секунду, м-ръ Абель — онъ былъ олицетвореніе аккуратности — вышелъ изъ дома, чтобы попасть на поѣздъ, шедшій въ Лондонъ, а отецъ его отправился съ Китомъ въ садъ.

IV

Китъ чутъ не бѣгомъ пустился по улицѣ. Онъ, не стѣсняясь, расталкивалъ локтями толпу, стрѣлой мчался черезъ самые бойкіе, людные перекрестки, бросался въ переулочки, въ узенькіе проходы, чтобы выгадать время и, наконецъ, — отчасти по привычкѣ, отчасти чтобы перевести духъ — совсѣмъ запыхавшись, остановился передъ знакомымъ намъ старымъ домомъ, гдѣ, полгода назадъ, помѣщалась лавка древностей.

Въ этотъ пасмурный осенній вечеръ домъ выглядывалъ еще мрачнѣе, чѣмъ обыкновенно. Стекла были повыбиты, рамы скрипѣли на заржавленныхъ петляхъ и опустѣлое зданіе какъ-то странно выдѣлялось посреди освѣщенной и суетливой улицы и ужъ вовсе не гармонировало съ тѣми радужными мечтами, которыя Китъ лелѣялъ въ душѣ подъ впечатлѣніемъ всего, что онъ только что слышалъ въ конторѣ нотаріуса. Ему хотѣлось, чтобы домъ былъ освѣщенъ, чтобы въ каминахъ ярко горѣлъ огонь, чтобы по комнатамъ ходили люди, весело разговаривая между собою, словомъ, чтобы дѣйствительность хоть сколько нибудь соотвѣтствовала тѣмъ свѣтлымъ картинамъ, которыя уже носились въ его воображеніи. Онъ, конечно, не могъ на это разсчитывать: онъ зналъ, что домъ не измѣнится по-щучьему велѣнью и, тѣмъ не менѣе, заброшенный видъ этого когда-то населеннаго жилья словно окатилъ его холодной водой. Къ счастію для Кита, онъ не былъ ни достаточно развить, ни достаточно вдумчивъ, чтобы видѣть въ этомъ дурное предзнаменованіе. Ему просто тяжело было глядѣть на это запустѣніе, да еще въ такую свѣтлую минуту, и онъ поспѣшилъ удалиться, сожалѣя, что зашелъ въ эту улицу, и еще болѣе ускорилъ шагъ, стараясь нагнать потерянное время.

— A какъ ея нѣтъ дома, что я тогда скажу этому барину? волновался Китъ, подходя къ убогой квартирѣ матери. — Да такъ и есть, и свѣта не видно въ окнѣ, и дверь заперта. Если только она въ этой, прости Господи, молельнѣ, я бы кажется… я бы желалъ, чтобы эта молельня была подальше отсюда, закончилъ Китъ, вовремя удержавшись, и постучался въ дверь.

Отвѣта не было, но на стукъ какая-то сосѣдка высунулась въ окно и спросила:

— Кто тамъ?! Кого вамъ нужно?

V

Оставимъ Кита съ его мечтами и возвратимся къ Нелли, чтобы продолжать прерванный разсказъ о ея жизни и приключеніяхъ.

Однажды вечеромъ, слѣдуя, по обыкновенію, издали за двумя сестрами, во время ихъ прогулки по берегу рѣки, Нелли запоздала въ лѣсу. Эти прогулки были единственнымъ удовольствіемъ бѣдной дѣвочки: онѣ хоть на-время отвлекали ее отъ гнетущей заботы. Близость къ двумъ сестрамъ, которымъ она такъ горячо сочувствовала, печальная судьба которыхъ напоминала ей ея собственное горькое одиночество, доставляла ей неизъяснимую радость, хотя эта радость была изъ тѣхъ, что начинаются и заканчиваются слезами.

Вечеръ былъ восхитительный, тишина въ воздухѣ невозмутимая. И небо, и земля, и тихо плещущая вода, и мягкій звукъ едва слышнаго вдали колокольчика, все согласовалось съ душевнымъ настроеніемъ горемычнаго ребенка, возбуждая въ ея умѣ не картины дѣтской жизни съ ея забавами и игрушками, а лишь успокоительныя мысли, умаляющія сердечную боль. Уже стемнѣло; сумерки смѣнились темной ночью; сестры давно уже ушли, а дѣвочка все сидѣла, не двигаясь съ мѣста, чувствуя себя въ этой тишинѣ, въ этомъ общеніи съ природой далеко не столь одинокой, какъ если бы она была въ освѣщенномъ людномъ мѣстѣ.

Она подняла глаза къ небу и стала любоваться звѣздами: онѣ такъ кротко смотрѣли съ своей высоты на міръ Божій. Вотъ она замѣтила одну звѣздочку, которой прежде не видѣла, затѣмъ, вглядываясь пристальнѣе, нашла другую, третью и, наконецъ, передъ ея глазами открылся цѣлый міръ свѣтилъ, утопающихъ въ небесной глубинѣ, безконечныхъ по количеству, вѣчныхъ по своему неизмѣнному бытію. Она наклонила голову впередъ и заглянула въ рѣчку: на зеркальной поверхности воды отражались тѣ же самыя звѣзды и въ томъ же величественномъ порядкѣ, въ которомъ ихъ видѣлъ голубь во время потопа, когда онѣ всматривались сквозь вздувшіяся волны въ горныя вершины, потопленныя на днѣ морскомъ вмѣсіѣ со всѣмъ, что было живого на землѣ.

Молча, едва переводя духъ, сидѣла дѣвочка въ созерцаніи этихъ чудесъ природы и думала, думала безъ конца. Она чувствовала, какъ въ сердце ея мало-по-малу прокрадывается не то, что надежда, а какое-то примиреніе съ судьбой, и она стала равнодушнѣе, покойнѣе смотрѣть на будущее. Въ послѣднее время старикъ началъ отдаляться отъ внучки и это ее мучило больше всего. Каждый вечеръ, а иногда и днемъ, онъ уходилъ изъ дому, и хотя Нелли знала, куда и зачѣмъ онъ идетъ, — онъ ужъ слишкомъ налегалъ на ея скудный кошелекъ, съ каждымъ днемъ принималъ все болѣе и болѣе растерянный видъ, но самъ-то онъ избѣгалъ не только разспросовъ съ ея стороны, но даже и ее самое.