Любовь к трем цукербринам

Пелевин Виктор Олегович

 

 

 

Москва

2014

Москва

2014

 

УДК 82-3

ББК 84(2Рос-Рус)6-4

П 24

Разработка серии и оформление А. Саукова

Иллюстрации на обложке и форзацах В. Петелина

Пелевин, Виктор Олегович.

П 24 Любовь к трем цукербринам / Виктор Пелевин. —

Москва : Эксмо, 2014. — 448 с. — (Единственный и непо-

вторимый. Виктор Пелевин).

ISBN 978-5-69975467-0

О головокружительной, завораживающей и роковой страсти

к трем цукербринам.

УДК 82-3

ББК 84(2Рос-Рус)6-4

© В. О. Пелевин, 2014

© Оформление. ООО «Издательство

«Эксмо», 2014

 

ISBN 978-5-69975467-0

ISBN 978-5-69975467-0

The universe is made of stories, not atoms.

Muriel Rukeyser 1

ОБЪЯСНЕНИЯ И ОПРАВДАНИЯ

Эта странная книга содержит три повести (одна

непропорционально длинная) — и объяснитель-

ный текст, соединяющий их в целое. Связующий

материал (я назвал его «Киклоп») можно рассма-

тривать в качестве дополнительного рассказа,

полностью документального — хотя я признаю,

что в таком качестве он никуда не годится: в нем

есть длинное и подробное вступление, есть заклю-

чение, но почти отсутствует повествовательная

часть, вместо которой читателя ждет несколько

страниц моих шатких рассуждений, отдающих

научпопом.

Я хочу попросить прощения за эти недостат-

ки — но книга и не могла получиться иной. Гово-

рить о работе Киклопа подробно я не стал по при-

чинам, которые будут вполне ясны. С другой

стороны, совсем не упомянуть о Киклопе я не мог

тоже — иначе три моих повести потеряли бы вся-

кую связь друг с другом: было бы непонятно, что у

и их общего, кем они написаны и откуда вообще

взялись.

Поэтому прошу иметь в виду: моя цель — рас-

сказать не столько о Киклопе, сколько о том, что

Киклоп увидел и понял на своем посту. Ибо

многое из этого кажется мне заслуживающим

внимания.

В своей книге я иногда пользуюсь научной

терминологией. Хочу подчеркнуть, что я не фи-

зик и вообще не имею никаких технических по-

знаний. Я просто пытаюсь объяснить наблюда-

емую реальность в терминах, которые у всех на

слуху, чтобы не придумывать слишком много

неологизмов. Физик, возможно, найдет в моем

рассказе нестыковки и противоречия. В таком

случае предлагаю ему придумать объяснение

лучше моего — и сохранить его себе на память.

Физическая сторона вопроса на самом деле

не особо для меня важна. Но она довольно ин-

тересна. Во времена Галилея и Коперника по-

лагалось во вступлении делать реверанс в сто-

рону церковной догмы и соотносить с ней все

гипотезы и предположения, а сегодня мы долж-

ны точно так же кланяться догме научной.

И если я говорю иногда про «мультиверс» и

«многомерность», я делаю это примерно с теми

же чувствами, с которыми Галилео мог бы упо-

минать в своей книге пророка Исайю и Ангелов

Божьих: с робкой верой, что Святое Писание

понято мной, грешным колдуном, хоть отчасти

правильно.

В книге почти нет связи с актуальной дей-

ствительностью. Думаю, что в наше время это

скорее достоинство, чем наоборот.

Засим почтительно возлагаю к стопам Чита-

теля и Читательницы свой скромный труд.

К1156

Часть 1. КИКЛОП

ГОЛЕМ ИЛЕЛЕЕМ

В начале следует описать ту точку, где схо-

дятся все эти истории — или, может быть, от-

куда они расходятся.

Наверно, скорее расходятся — потому что

только с учетом этого центрального события

делаются понятными все изгибы прослеженных

мною судеб.

Это было похоже на вспышку магния, кото-

рая запечатлела героев в случайных позах — и

послала в будущее их фотографические отпе-

чатки. Я говорю «магния», поскольку огонь и

дым были настоящими. Айфон такой вспышки

не даст даже по команде из АНБ. Хотя, конеч-

но, как знать — я где-то читал, что американ-

ские смартфоны могут не только подслушивать,

подсматривать и поднюхивать, но и детониро-

вать по сигналу из центра, пробивая ушную ра-

ковину и мозг направленным взрывом аккуму-

лятора. Наверно, конспирологический юмор.

Но по порядку.

Я знал, что не останусь Киклопом вечно.

Это опасная нервная работа, которую выпол-

няют обычно не больше года или двух. Потом

Птицы нащупывают в ткани нашего мира ме-

шающий им узел с достаточной точностью,

чтобы удалить его — если надо, вместе с самой

тканью. Они больше не используют в качестве

оружия случайно оказавшихся рядом людей.

Так они ведут себя, когда действуют вслепую,

и Киклоп случайно появляется в поле их вни-

мания на несколько секунд. Если они твердо

знают, где искать своего врага, они поступают

иначе.

Как, я сейчас расскажу.

Точно подо мною располагалось рабочее ме-

сто Кеши — молодого человека, различным со-

стояниям и формам которого будет посвящена

значительная часть этой книги. Можно сказать,

что в то время он был самым близким мне суще-

ством — во всяком случае, в пространственном

смысле.

Иногда я позволял себе нескромное, навер-

но, развлечение — настраивался на его ум и на-

чинал наблюдать за происходящим в окружаю-

щем пространстве через его глаза — и даже

сквозь призму его сознания. Я воспринимал не

только то, что он видел, но и голоса, раздавав-

шиеся в его уме (не буду называть их мысля-

ми — поскольку половины из них он не слышал

сам, а другой половине подчинялся без

размышления).

Иногда это бывало интересно, иногда — не

очень. Если он, например, включал своих япон-

ских школьниц (такое случалось, когда в офисе

оставалось мало народу и Кеша был уверен, что

никто не подойдет к нему со спины), его вну-

треннее пространство заполнялось грубоватым

комментарием, похожим на футбольный. Кеша,

заслуженный работник bondage/bukkake на

пенсии, как бы разъяснял происходящее не-

смышленым профанам, которые смотрели пор-

нушку вместе с ним. Таким профаном в эти ми-

нуты был один я — но Кеша в своем воображении

транслировал сигнал на куда большую аудито-

рию. Все-таки поразительно, до какой степени

человек общественное существо.

Когда людей в офисе собиралось слишком

много, чтобы можно было смотреть порно или

играть с компьютером в игры, Кеша начинал

I роллить зазевавшихся граждан в интернете —

словно ас Второй мировой, вылетевший на сво-

бодную охоту. Картинка на экране делалась на

это время совершенно пристойной и функцио-

нальной: любой медийный работник сегодня

полдня ныряет по блогосфере.

Иногда Кеша отвлекался от компьютера,

глядел на своих соратников по офису — и вы-

носил им приговор судьбы.

Наименее жесток он был к девушке Наде,

занимавшейся буфетом и озеленением про-

странства — «если пострижется нормально и

перестанет бояться людей, то найдет себе како-

го-нибудь азербота». Других он судил строже.

Главного редактора сайта «Contra.ru» (так на-

зывалось место, где он работал) он окрестил

про себя «шабесгеем» (что не мешало Кеше

ежедневно перед ним заискивать — но жизнь,

как известно, есть клоунада). При этом Кеша

искренне считал, что влечение к виртуальным

японским школьницам является нормой, а

главный редактор — перверт.

Соответственно, информационный продукт

родного сайта Кеша называл про себя словом

«шабесгон» (даже бормотал во время дедлайнов

мечтательную мантру-стишок «мой шабесгон,

мой шабесгон — как много дум наводит он»).

Коллег по работе он делил на «вонючек» и

«усталых» (первые с годами превращались в по-

следних, отвоняв свое — примерно как выгора-

ющие звезды).

Ну и так далее. Кеша на самом деле не был

ни гомофобом, ни антисемитом, ни снобом.

Просто ассемблер чужой души при близком

рассмотрении редко выглядит привлекательно.

Но мы еще вернемся к Кеше — сейчас я расска-

зываю об этом, чтобы было понятно, чем я за-

нимался внутри его головы в тот день, когда

произошло роковое событие. Я отдыхал в ней,

как в персональном кинозале — в этот день кру-

тили довольно интересное кино.

В редакцию «Контры» пришел входящий в

моду поэт Гугин, бочкообразный лысый муж-

чина с треугольной рыжей бородой («бегемот

апокалипсиса», как он сам себя называл — но

темно-багровый цвет его лица наводил скорее

на мысль об апоплексии). С ним делали боль-

шое интервью.

Было две телекамеры и три прогрессивных

журналиста, пришедших для съемок круглого

стола — их рассадили полукругом перед боль-

шим белым щитом с надписями «Contra.ru», и

Гугин, стоя в фокусе этого живого прожектора,

читал стихи («стиши», как он говорил) из свое-

го нового проекта «Голем Илелеем».

Это была амбициозная попытка отразить в

стихах все наиболее яркие события недавнего

прошлого: составить, как изящно выразилась

одна из трех журналистов, «Гугл Мэп Эпохи».

Когда Гугин утомлялся, начинал говорить кто-

нибудь из журналистов, и камеры поворачива-

лись на него. Потом неиссякаемый Гугин снова

начинал декламировать.

Отрывок, который он читал перед вспыш-

кой, назывался «Героям — Пазолини!» и был

посвящен, как легко догадаться, известным со-

бытиям в Киеве, уже успевшим к этому време-

ни несколько потускнеть в народной памяти:

Под хладным ветром, полным праха,

согнулся мерзлый тартарас,

И беркут наш встал черепахой

В последний раз, в последний раз...

Отчетливо помню эту секунду — и мгновен-

ный срез всех создававших ее умов.

Гугин, читая, соображает, не обидится ли

редактор на «тартараса», приняв его за замаски-

рованного «пидараса» — и быстро отмечает во

внутреннем блокноте, что надо конкретизиро-

вать это как обличительную сатиру на хаос в со-

знании боевика, увлекаемого в тартары духа Та-

расом на щите. Стиш, короче, надо доводить.

Первый журналист, кисло оскаленный

блондин с волосами до плеч, размышляет о том,

можно ли классифицировать Гугина как полно-

ценного либерала — и сомневается: не все мар-

керы в стихах расставлены нужным образом, и

кажется, что это сделано вполне сознательно.

Хотите войны? Таки война вам будет!

Второй журналист, одутловатый одуванчик,

уже наполовину выбритый ветром перемен, ду-

мает длинную и сложную мысль: Гугина можно

назвать одним из множества современных ку-

плетистов, занимающихся культуррейдерством.

Он, в сущности, читает не свои стихи, а чужие,

с перебитыми номерами, перекрашенные в

нужный цвет — которые он просто перепродает

через юридический механизм пародии. Какая-

то дура, польстившись, видимо, на слово «го-

лем», назвала новый проект Гугина «русской

либеральной идеей, отлитой в гранате» — и, по-

хоже, сама не поняла, что сказала. А попала в

точку. На приватизации и перепродаже можно

заработать — но можно заработать и на самом

Гугине. Например, сделать на эту тему статью

под названием «Всюду Шпенглер».

Третий журналист, дама, вспоминает о тех

самых словах про отлитую в гранате либераль-

ную идею, так некстати сказанных ею на фоне

«тартараса» и вообще поклепа на революцию.

Гугин не оправдал аванса. Ничего, выпишем

инвойс...

Девушка по имени Надя в нескольких ме-

трах от импровизированной сцены протирает

горшок с чахлым ростком пальмы (в горшке

стоят две крохотные красные лошадки из пласт-

массы) и не думает ни о чем — просто смотрит

на эту пальму и лошадок. Почему-то земля ка-

жется ей сегодня особенно черной.

За остальными умами в офисе «Контры» я не

слежу.

Кеша слушает хрипловатый бас Гугина. На

душе у него скверно, как и всю последнюю не-

делю: очень плохие служебные перспективы.

Он замечает тень какого-то движения у себя за

спиной, оборачивается и видит незнакомого

человека, идущего по проходу между столами.

Человек глядит Кеше прямо в глаза. У него

небритое лицо горного пассионария, он грязен,

за плечами у него рюкзак. Под его распахнутой

курткой видна майка с пучеглазой белой овеч-

кой, весело жующей стебли конопли. Его глаза

стеклянно блестят: он то ли на наркотике, то ли

в трансе. Его губы дрожат — или быстро шеп-

чут.

Кеша понимает, что незнакомец идет имен-

но к нему — но не знает зачем (а я это уже знаю:

человек с рюкзаком уверен, что идет ко мне,

поскольку наводится на мое внимание, направ-

ленное на него из Кешиных глаз). Кеша успева-

ет встать и выставляет перед собой руки. Чело-

век как бы падает в Кешины объятия — и

прижимает его к себе изо всех сил, словно

встретив наконец любимое существо, которое

искал перед этим всю жизнь. Кеша успевает по-

чувствовать нелепый эротизм момента. Сжав-

ший его человек тоже, видимо, ощущает нечто

подобное — и шепчет:

— Меня зовут Бату... Аллаху акбар.

Затем происходит страшной силы взрыв.

Лампочки всех собравшихся в комнате умов

сразу гаснут.

Я прихожу в себя. Я лежу на полу — сила

взрыва была такой, что меня сбросило с моего

стула этажом выше. Проходит секунда или две,

и я понимаю, что больше никогда не буду Ки-

клопом.

А теперь я объясню, как я им стал — и что

это слово значит.

КОРОБКА № 1

Я не собираюсь рассказывать о себе слиш-

ком много. Мое настоящее имя должно быть

скрыто — такова древняя традиция, и я не хочу

ее нарушать. Но это и не понадобится: называя

себя последней буквой алфавита, я проявлю

смирение, которого мне не всегда хватало в

прошлом.

Все началось с того, что умер один из моих

дальних родственников — и оставил мне одно-

комнатную квартиру в Москве недалеко от Садо-

вого кольца. Это сильно упростило мою жизнь: я

переехал туда из съемного жилья. Теперь я мог

работать меньше, и у меня появилась уйма сво-

бодного времени. Я занимал его в основном

прогулками, чтением и спортом. Со временем я

собирался стать «писателем» — это означало,

что, зря растрачивая молодость, я уверял себя,

будто накапливаю необходимый жизненный

опыт.

В квартире был сделан приличный ремонт,

поэтому я ограничился тем, что вывез все остав-

шиеся от покойного вещи, заменив их своими

пожитками. Я оставил только один из достав-

шихся мне по наследству объектов — большой

фанерный ящик, полный старых книг и желтых

ксерокопий. Сохранил я его главным образом

потому, что мне понравилась украшавшая его

надпись масляной краской:

КОРОБКА № 1

Мой покойный родственник, что-то среднее

между дядей и дедушкой, был одним из поздне-

советских «внутренних эмигрантов». Он всю

жизнь собирал характерную для этой среды ли-

тературу, главным образом так называемую

«эзотерику» — и хранил ее в задвинутом под

кровать ящике, чтобы она не попадалась на гла-

за редким гостям. В советское время каждый

сторож свято верил, что за ним следят — и был,

возможно, прав.

Не могу сказать, что во мне проснулся вне-

запный интерес к тайному знанию времен мо-

сковской Олимпиады. Но отчего-то мне пока-

залось неразумным выкинуть доставшиеся по

наследству облигации и ваучеры духа, даже не

попытавшись их обналичить.

В коробке были фантастические романы,

которые обитатели советских катакомб прини-

мали за послания свыше. Были послания свыше,

замаскированные под фантастические романы.

Были древнеегипетские тексты, сочинения

Шмакова и Блаватской — и прочий археологи-

ческий материал. Там же нашлось несколько

книг индийских учителей в английском ориги-

нале.

Странный информационный коктейль, вы-

лившийся на меня из этого фанерного ковчега,

надолго зачаровал мою душу. Есть такой анек-

дот про слепых, ощупывающих слона — вот и я,

можно сказать, осваивал похожий подход к

древней человеческой мудрости.

Конечно, сейчас многие скажут, что привет-

ливый хобот, касавшийся моих страждущих

губ, был на самом деле мокрым хвостом уходя-

щей в забытье драг-культуры шестидесятых. Но

даже если я заблуждался, мне все равно везло.

Везением была сама возможность ошибки — в

те дни ошибиться было еще можно, и именно

сбои матрицы, как это всегда бывает, вели в не-

предсказуемый лабиринт чудесного.

Желтые страницы шептали: если ты хочешь,

чтобы высокое и тайное вошло под темные

своды твоего «я», следует развить в себе благо-

говение и склониться перед неизвестным в мол-

чаливом поклоне. Дело не в том, что кому-то

нужны эти поклоны. Тут действует простой эф-

фект наподобие физического: чтобы легкие

втянули в себя свежий воздух, в них должен

возникнуть вакуум. Нельзя наполнить чашку,

которая полна до краев — она должна быть пу-

стой.

Мы все лишь части единого, впитывала в

себя моя замершая в поклоне тишина, и глав-

ным заблуждением человека является вера в то,

что вокруг него — какой-то «внешний» мир, от

которого он отделен воздушным зазором. Чело-

век состоит именно из мира, прорастающего

сквозь него тысячью зеленых ветвей. Он и есть

переплетение ветвей, поднимающихся из озера

жизни. Отражаясь в его поверхности, ветви ве-

рят в свою отдельность, как мог бы верить в нее,

к примеру, зеркальный карточный валет, не до-

гадывающийся, что им просто играют в дурака

и без колоды он нефункционален.

Наш ум — продолжение ума тех, кто жил

раньше, наше тело состоит из праха древних

звезд, а волшебный язык, на котором мы дума-

ем об этом, самая центральная и интимная

часть нашего существа — выставлен напоказ в

любом букваре... Высшее «Я» мира — в каждом

из нас, шептали желтые страницы, только су-

мей найти его.

Но я сразу понял, что искать это высшее «Я»

будет другое, низшее — которым я в результате

и окажусь. Вся тайная мудрость человечества

представлялась мне чем-то вроде зеленого лес-

ного лабиринта. Его тропинки подводили близ-

ко-близко к висящему над ним яблоку исти-

ны — и снова уводили прочь. Сделаться, стать,

оказаться тем единственным, что было всегда и

с самого начала, для смертного человека невоз-

можно. Одна кажимость может как угодно пе-

ретекать в другую, облака могут принимать са-

мые разные формы — но они никогда не смогут

стать небом.

«Понять, что ты всегда был...»

Желтые страницы, похоже, немного врали.

Или хитрили. Или недоговаривали. Мираж мо-

жет понимать про себя что угодно, но никогда

не станет вечностью — он в лучшем случае ста-

нет ее миражом. Путей в вечность не существо-

вало просто потому, что по ним нельзя было

уйти дальше, чем от забора до могилы, причем

даже это короткое путешествие начинали и за-

канчивали совершенно разные существа. В ком-

ментариях мелким шрифтом сообщалось, что

это отсутствие пути и есть он самый. На этом

можно было успокоиться, подивиться лишний

раз мудрости древних — и все забыть.

Но меня не оставляло чувство, что есть

какое-то очень простое действие — как выра-

жались мои источники, «трансцендентное уси-

лие», способное разом спрямить все углы и

убрать все нестыковки. Я подозревал, что «гор-

диев узел» не следовало даже рубить — его, как

в цирковом фокусе, можно было сдвигать вниз

по веревке, пока он не упадет.

Дело в том, что это не искатель истины ста-

новился бесконечностью, как пели желтые стра-

ницы. Все было наоборот — сама бесконечность

становилась искателем истины. Она-то могла

это сделать, потому что способна была прини-

мать любую форму, в том числе уже существую-

щую. Я мог, согнув пальцы, изобразить на стене

тень крокодила. Но тень крокодила даже при

величайшем духовном усилии никогда не смог-

ла бы стать моими пальцами.

Однако вечность делала это не по выбору со-

искателя, а по своему собственному разумению.

И тогда действительно все углы спрямлялись,

все невозможности исчезали и все гордиевы

узлы падали в траву сами собой.

Но как? Как? А никак, хихикали желтые ли-

сты, путь именно таков. Я долго размышлял —

и, кажется, понемногу начал понимать это «ни-

как». Оно подразумевало тишину, покой и как

бы отсутствие волн. А покой был невозможен

без чистой совести. Но что значит — «чистая со-

весть»?

Помню поразившую меня сцену в каком-то

русском романе: бандит с крестом на груди пе-

ред выгодным убийством задумывается на се-

кунду о его моральных последствиях — и, мах-

нув рукой, бросает:

— А! Отмолю...

При всем уважении к отечественной духов-

ной традиции, я чувствовал — дело не в «отмо-

лю». Многое из того, что человечество полагало

грехами, казалось мне невинными шалостями.

Но совершать их все равно не следовало. Про-

сто потому, что нарушение земных, небесных —

или полагаемых таковыми — установлений, ка-

кими бы странными они не казались

нормальному человеку, неизбежно порождало в

душе беспокойство.

В уме как бы раздавалось множество гнев-

ных древних голосов, которым отвечало такое

же множество раздраженных тонких голосков

помоложе. Это случалось независимо от ду-

ховной силы отдельно взятой личности и от

весомости личного «право имею» — собран-

ный в душе культурный организм неизбежно

вступал в диспут сам с собой (что хорошо по-

казывала, например, история Родиона Расколь-

никова).

Дело было не в том, кто из голосов «прав», а

в самом этом сумеречном состоянии духа, раз--

личавшемся по интенсивности от шторма до

ряби — которое полностью лишало ум его, так

сказать, отражательной способности, пряча от

человека небо вечности с его великими звезда-

ми. Я догадывался, что именно для этого миро-

вые эмиссионные банки и финансируемая ими

культурка и поддерживают так называемый

«прогресс», этот вечно тлеющий конфликт меж-

ду равновонючими «старым» и «новым». Веч-

ность не то что брезговала войти в пораженные

клокочущим смятением души. Она просто не

могла.

Зеркало души следовало держать чистым и

ясным — и делать все возможное, чтобы в нем

не начиналась рябь. Поэтому я старался не

причинять зла другим и следовал даже глупым

социальным установлениям, если за их нару-

шение полагалась внутренняя кара. Я помогал

людям чем мог, не делая из этого, впрочем,

фетиша — и вообще был покладистым и до-

брым: это позволяло быстро забывать встреч-

ных.

Разумеется, я не держал зла на сделавших

мне дурное, принимая это просто как одно из

свойственных жизни неудобств. Я не обижался

даже на тех, кто сознательно стремился меня

оскорбить и унизить, видя в этом трогательную

попытку набиться мне в знакомые.

Помогало мне, в частности, то обстоятель-

ство, что я отчетливо понимал: в России «вос-

становление поруганного достоинства и чести»

быстро приводит на нары в небольшом воню-

чем помещении, где собралось много полных

достоинства людей, чтобы теперь неспешно ме-

риться им друг с дружкой. Мне никогда не хоте-

лось составить им компанию из-за химеры,

которую они же и пытались инсталлировать в

мой ум.

При первой возможности я старался отойти

от плюющихся подобными императивами граж-

дан как можно дальше. Я научился различать

конструкции, собранные ими в моей психике в

мои бессознательные годы. Поэтому у меня без

особого усилия получалось замечать в своей

душе приступы ненависти, столь характерные

для нашего века, и я почти никогда не позволял

им обрести для себя рационализацию, превра-

щающую людей в русофобов, либералов, наци-

оналистов, политических борцов и прочих аре-

стантов.

Я ни разу не испытывал искушения гордо

посмотреть в глаза идущему мимо гостю столи-

цы или укусить добермана за обрубок хвоста.

У меня не было ни политической программы,

ни травматического пистолета. Я позорно укло-

нялся от революционной работы и не видел в

показываемом мне водевиле ни своих, ни чу-

жих, ни даже волосатой руки мирового кагала.

Куски распадающегося мяса, борющиеся за

свою и мою свободу в лучах телевизионных со-

фитов, не вызывали во мне ни сочувствия, ни

презрения — а только равнодушное понимание

управляющих ими механизмов. Но я всегда ста-

рался сдвинуть это понимание ближе к сочув-

ствию — и у меня нередко получалось.

Я не смотрел телевизор и не читал газеты.

Интернетом я пользовался как загаженным

станционным сортиром — быстро и брезгливо,

по необходимости, почти не разглядывая ро-

спись на стенах кабинки. И к двадцати пяти го-

дам тревожная рябь в моей душе улеглась.

ЗЕРКАЛО

В жизни всякого молодого человека есть

огромные равнины скуки. Ничего не происхо-

дит, ты цепенеешь, как дерево в июльский пол-

день, и кажется, что «сейчас» никогда не сдви-

нется с места. В эти минуты мы и принимаем

свою главную позу — главную не из-за какого-

то присущего ей смысла, а потому, что именно

такими вечность фотографирует нас на память.

Она чаще всего запоминает нас молодыми.

Для меня эта вечная фотография выглядит

так: парень в сером кимоно (оно было мне очень

велико и служило чем-то вроде домашнего ха-

лата) сидит в полулотосе перед старым зерка-

лом в дубовой раме. Зеркало таких размеров,

что больше похоже на калитку. Подложка стек-

ла уже стала окисляться, или что там бывает со

старыми зеркалами, и по ней веером расходятся

черные пятна. Но мне это не мешает — там,

куда я гляжу, со стеклом все в порядке.

Я делаю упражнение «циклоп», описание

которого нашел в коробке № 1 — в рассыпаю-

щейся от ветхости брошюре (мелованная бума-

га, синий шрифт с ятями, 1915 год).

Упражнение заключается в том, что йогин

(меня ужасно волновало это слово) садится пе-

ред зеркалом на расстоянии чуть меньше метра

(точная дистанция подбирается эксперимен-

тально) и скрещивает глаза таким образом, что

их отражения раздваиваются — пока отражение

правого глаза не накладывается на отражение

левого точно над переносицей. Сделать это про-

сто, сложнее долго удерживать отражения в та-

ком ракурсе. Но при известной практике можно

научиться. Результат упражнения, утверждала

брошюра — развитие ясновидения.

Я не особо верил в ясновидение, конечно.

Но меня развлекало происходящее. Довольно

скоро из зеркала на тебя начинает смотреть

очень глубокий, странный и удивительно ре-

альный глаз, уже не совсем твой — по своей гео-

метрии он представляет собой нечто среднее

между правым и левым. А потом ты вообще пе-

рестаешь видеть что-то кроме него, поскольку

иначе невозможно удерживать его в фокусе.

Если делать это упражнение долго — а я иногда

просиживал перед зеркалом часами,— глаз на-

чинает понемногу оживать.

Через него поочередно проходят все возмож-

ные человеческие выражения: презрение, гнев,

интерес, омерзение, равнодушие, насмешка...

Я знал, что вижу просто отражение своего соб-

ственного ума («психического состава», как вы-

ражалась ветхая тетрадка с синим шрифтом). Но

постепенно я начинал понимать — дело не толь-

ко в психическом составе.

В упражнении определенно скрывалась тай-

на. Смотрящий из зеркала глаз не был моим. Он

вообще не был чьим-то. Мне казалось, он боль-

ше всего похож на дверной глазок. Я сижу перед

дверью, а за ней время от времени проходят не-

известные и ненадолго останавливают на мне

взгляд (как если бы платоновскую пещеру прива-

тизировали и укрепили стальной дверью какие-

то философы с очень серьезными связями).

Иногда странный глаз смотрел на меня с не-

навистью, иногда с презрением, иногда брез-

гливо — и каждый раз мое сердце испуганно со-

глашалось, что именно этого я и заслуживаю.

Но однажды глаз посмотрел на меня с новым

выражением.

Оно походило на сочувственное понимание.

Причем понимание инженера: мне показалось

на миг, что этому взгляду моя душа представля-

ется чем-то вроде пинбола — наклонной доски

с лунками, по которой катается выброшенный

пружиной шарик, отскакивая от электрических

рычажков. Глядящий мне в сердце глаз внима-

тельно рассматривал этот пинбол.

Потом мой взгляд расфокусировался, и глаз

исчез.

Воспоминание о случившемся вслед за этим

до сих пор вызывает у меня содрогание. Мне

вспоминается сцена из старого фильма-ката-

строфы, где была показана изнутри кабина вре-

зающегося в океан «Конкорда» — лобовые стек-

ла за долю секунды превращаются в фонтаны

сверкающей воды, сносящей на своем пути все.

Стоящее передо мной зеркало вдруг словно

врезалось на огромной скорости в океан — или

это поверхность океана с той стороны стекла со

страшной силой ударила по зеркалу и мне, рас-

шибла нас взрывом и разорвала на атомы...

Когда я пришел в себя, я лежал на полу в

центре комнаты. У меня болела неловко под-

вернутая нога, но я был цел. Зеркало тоже вы-

глядело целым — и кое-где на нем даже видне-

лась пыль, из чего следовало, что случившийся

передо мной взрыв был просто галлюцинацией.

Или, тут же возникла в моем сознании мысль-

противовес, взрыв был настоящим, а галлюци-

нация — то, что я вижу сейчас...

Я встал и посмотрел в открытую дверь бал-

кона. Был виден близкий дом напротив, окно

чужой кухни. В нем копошилась у плиты груда-

стая женщина с агрессивным румянцем во все

лицо. Она уколола себя в палец ножом — и на-

морщилась от боли.

Ее звали Мария Львовна. Ей было немного

за сорок, у нее имелся муж и двое детей. Мужа

она ненавидела за маленькую зарплату и боль-

шой член (да, бывает и такое), детей скорее лю-

била — но проявлялась эта любовь тоже как не-

нависть, и они ее боялись. Она была родом из

Костромы, выросла на берегу Волги, в детстве

ей подарили пластмассовый велосипед с тремя

красными колесами — и один раз, когда она на

нем катилась по лесной тропинке, ей на руку

села удивительно красивая оса с длинным

брюшком и с почти человеческим остервенени-

ем вонзила жало прямо ей в палец...

Мое внимание за секунду провалилось в па-

мять этой женщины по какой-то странной из-

бирательной траектории, минуя множество

спрессованных событий — прямо в ту точку, где

возник эмоциональный рефлекс, исказивший

ее лицо. Она сама даже не знала, что пережива-

ет это давнее происшествие заново — а я знал.

Я знал много другого. У нее было плохое на-

строение из-за только что кончившегося скан-

дала с привлечением милиции: она обвинила

живущего за стеной соседа (математика из ин-

ститута им. Стеклова, это мне тоже откуда-то

было известно) в педофилии и русофобии — на

основании прилетавших из-за стены звуков.

Менты, приехав по вызову, хотели сначала за-

брать ее саму, но главный мент, похоже, ей по-

верил, потому что по оперативному опыту знал,

что почти все бородатые математики — педо-

филы и русофобы.

А вот муж ей не поверил. Мало того, муж

предложил ей написать заявление на другого

соседа — обвинить его в некрофилии на осно-

вании полного отсутствия звуков за стеной:

главный мент, сказал он, наверняка опять вру-

бится. Это, может, было и смешно. Но она не

смеялась. Муж хотел выглядеть иронично — а

выглядел, на ее взгляд, просто жалко, потому

что приносил домой меньше штуки. И кому

нужны были его шутки...

Эти смысловые зигзаги возникали перед

моим взором, как шоссейная разметка, несуща-

яся в свете фар под колеса. Я мог пойти по лю-

бому маршруту. Я все знал про ее мужа (препо--

даватель истории в каком-то закрывающемся

институте). Я все знал про главного мента (тот

сам страдал педофилией, поэтому его вердикту

насчет математиков можно было доверять).

Мало того, я мог за секунду провалиться (или

обрушиться — так это ощущалось) к любому их

переживанию, уже забытому ими самими.

Сквозь их память я мог шагнуть к другим лю-

дям. И так сколько угодно раз. Это был беско-

нечный лабиринт, к любой точке которого я

мог перенестись — как если бы впереди раски-

нулся светящийся город, а сам я сделался то-

ком, питающим его огни.

И все это промелькнуло в моем сознании за

то время, пока я смотрел на стоящую у плиты

женщину в окне напротив. А как только я за-

жмурился, наваждение кончилось.

Я опять открыл глаза.

Все вокруг оставалось как прежде. Передо

мной была серповидная подушка для медитации,

коврик для йоги и стоящее у стены зеркало...

Коврик и подушку я купил в свое время че-

рез интернет. Но теперь я знал, откуда их при-

вез курьер (магазин со странным названием

«Йожимся!» — если знать нужные слова, можно

купить курительные смеси, владелец использу-

ет одну из продавщиц в качестве персональной

страпон-шакти). Я знал, где сделана серповид-

ная подушка (подвальная мастерская, где шили

чехлы для мебели и матрасов — для них это был

мелкий приработок). Я даже смог увидеть гре-

чишное поле, где зародилась шелуха, которой

набили подушку.

Коврик был из того же магазина, но передо

мной его успела два дня поюзать одна девушка с

великолепной растяжкой — она вернула его в

магазин, потому что для нее он оказался слиш-

ком толстым и мягким, а в магазине коврику

вернули девственность, запаяв в пластик.

Зеркало... Вот про него я почти ничего не

видел. Оно было очень старым, и все, кто его

сделал, давно умерли. Я смог различить какой-

то полосатый фартук, руки во въевшейся грязи

и стоящие у стены деревянные рамы — видимо,

в мастерской. Но это видение напоминало об-

рывок старой и плохо сохранившейся фотогра-

фии.

Даже паркет попытался вновь стать умираю-

щим под пилами лесом — и рассказать про сво-

их убийц. Я остановил его лишь огромным уси-

лием воли.

Мир изменился. И как!

Из моих слов может показаться, что это при-

ключение было занимательным и веселым. Но

я переживал его иначе — я чувствовал себя ны-

ряльщиком, окруженным стаей агрессивно на-

строенных рыб, в которых превратились все без

исключения предметы. Каждая из рыб хотела

ворваться в мой ум и проглотить его. Для этого

мне достаточно было остановить внимание на

любом из окружавших меня объектов и чуть-

чуть ему поддаться.

Подойдя к окну, я посмотрел во двор. Там

ходили люди — и я по очереди впустил их в себя,

пережив за минуту столько эмоций (довольно,

впрочем, однообразных — все люди сколочены

из одинаковых досок), что к концу этого корот-

кого трипа вообще перестал понимать, кто я та-

кой на самом деле. Мое прошлое ничем не от-

личалось от их прошлого — разница была только

в том, куда направлено мое внимание.

Сделав еще несколько опытов с неодушев-

ленными предметами (стоящая во дворе красная

машина, луковка далекой церкви, мусорный

бак, после которого мне расхотелось экспери-

ментировать дальше) и с птицами (мне стало

ясно, почему животным раньше отказывали в

душе — они ничем не отличались от того, что с

ними происходило, в то время как люди несли в

себе обособленный, клокочущий и никак не

связанный с окружающим мир), я окончатель-

но понял, что мне совсем не нравятся эти ин-

формационные инъекции.

Они были не то чтобы болезненными, нет.

Они были слишком назойливыми. Врывавшее-

ся в меня переживание каждый раз оказывалось

новым, оглушительным и настолько ярким, что

напоминало взрыв светошумовой гранаты в го-

лове.

Я, к счастью, мог сопротивляться этим втор-

жениям, удерживая наведенные на меня со всех

сторон острия бесчисленных смыслов. Я мог

выбирать, чему поддаться, а чему нет. Но стои-

ло мне расслабиться, забыться — и равновесие

нарушалось. Одна из пик, как бы вобрав в себя

обшее давление всего мира, протыкала мою за-

щиту — и я исчезал, преврашаясь то в дерево,

растущее сквозь человеческие кости, то в про-

сиженную тысячью советских задниц камен-

ную скамью, то в торчащий из мусорного бака

сапог, полный тайн своей одинокой госпожи и

ее ротвейлера.

Мне не пришло в голову ничего лучше, чем

съесть три таблетки снотворного — и запить их

водкой из холодильника («смирновка» оказа-

лась паленым продуктом осетинских водочных

баронов, один из которых как бы поцеловал

меня небритым вонючим ртом в тот самый мо-

мент, когда я выдыхал воздух после глотка).

Потом я залез под одеяло, зажмурился и оттал-

кивал от себя любые попытки вселенной про-

браться в мой череп до тех пор, пока меня не

накрыл черный медицинский сон.

Сначала этот сон был просто глубокой ямой,

похожей на могилу. Мне нравилось в ней ле-

жать, потому что мои чувства отключились и

перестали меня терзать. А затем меня посетило

очень четкое и ясное сновидение. Слишком

четкое — я ни секунды не сомневался, что вижу

происходящее в реальности.

Я увидел полутемную комнату (что-то вроде

высеченного в скале зала), где стоял высокий

каменный трон — строгой формы, без всяких

украшений. На нем сидела восковая кукла че-

ловека. В ней я сразу же узнал себя — несколь-

ко, впрочем, идеализированного.

В стене напротив восковой куклы был пря-

моугольник светящегося стекла. Я догадался,

что передо мной то самое зеркало, возле кото-

рого я столько времени провел в полулотосе,—

но видное с другой стороны. Из полутемного

помещения, откуда я смотрел, казалось, что за

стеклянным прямоугольником — бассейн жид-

кого света, бросающий в каменный зал приятно

дрожащие прохладные блики.

По бокам моего воскового двойника стояли

два человека в масках. Маски эти походили на

венецианские полуфабрикаты до окончатель-

ной окраски — они были белыми и изображали

простые правильные лица с мягкими чертами,

без всякого особенного выражения. На незна-

комцах были длинные накидки из сероватой

ткани, которые идеально подошли бы и совре-

менному хирургу, и древнему египтянину.

Они делали с моей восковой копией что-то

странное. Сначала один завязал мне глаза ши-

рокой полотняной лентой. Потом он же приле-

пил в центр моего лба большой открытый глаз.

Второй участник процедуры наложил мне на

шею под кадыком другую восковую заготов-

ку — красные полуоткрытые губы. А затем пер-

вый приклеил на мое солнечное сплетение

бледное восковое ухо. Каждый раз, когда их

руки трогали моего двойника, я чувствовал при-

косновение — на лбу, на шее и в районе груди.

Закончив, оба они повернулись к зеркалу,

синхронно поклонились ему — и так же син-

хронно сказали:

— Киклоп!

Я понял — они обращаются ко мне, а слово

«Киклоп» значит то же самое, что «циклоп».

Просто это было старинным произношением.

Мне показалось, что моих ушей достиг какой-

то древний звук, носящийся над миром со вре-

мен Трои — если не дольше.

Я уже знал, кто эти люди в масках. Это была

Свита. Но мне не следовало пока думать о них,

чтобы не тревожить их зря своими мыслями.

Это я знал тоже.

Дальше была чернота.

Придя в себя (я спал почти до середины сле-

дующего дня), я понял, что мои проблемы не

кончились.

Какое там.

На простыне передо мной лежало выпавшее

из подушки перо. Обычное перо.

Мой ум, оттолкнувшись от него, скакнул в

зловонный ад птицефабрики, вынырнул в ее

дирекции (где царило не меньшее зловоние,

только другого рода) — и, после нескольких

безумных кульбитов в чужих головах, открыл

тайну одного забытого громкого убийства (и за-

одно — тайну убийства исполнителя: совсем

тихо, через удушение). Вслед за этим в мое со-

знание с кудахтаньем и вонью ворвалось мно-

жество корпоративных секретов российского

бизнес-сообщества, от которых я точно так же

не успел увернуться...

Но я уже знал, что мне следует сделать.

У меня имелась на этот счет спокойная и уве-

ренная ясность, вынесенная из глубин сна. Я не

помнил, привиделось мне такое решение или

кто-то его мне внушил — но я понимал, что это

единственный оставшийся выход.

Мне надо было совсем отбросить сопротив-

ление и позволить миру полностью заполнить

мой ум. Следовало не отталкивать протыкаю-

щие мое сознание смысловые лезвия, а пустить

их в себя — все сразу. Я знал, какого рода уси-

лие потребуется. Это было примерно как выйти

из-под протекающего навеса под дождь. Или

как прыгнуть из ледяной стужи в чернеющую

на льду прорубь.

Выбора у меня на самом деле не было — ина-

че моя жизнь стала бы невыносимой. Любое пе-

рышко в поле моего зрения могло разорвать

мне череп. Я не смог бы всю жизнь фехтовать с

этими крадущимися ко мне со всех сторон от-

кровениями — они превратили бы меня в поду-

шечку для булавок.

Надо было решаться. И все-таки я провел в

сомнениях всю первую половину дня.

Мне дал пинка холодильник, куда я полез за

едой (я не знал, что корейский сборочный кон-

вейер так похож на ленту выдачи багажа в про-

винциальном аэропорту, а работающие на сбор-

ке люди так фундаментально несчастны).

Душ окатил меня страшной правдой о состо-

янии районного водопровода (после чего у меня

возникло желание вымыться еще раз какой-ни-

будь другой водой).

Даже дверь в ванную успела сообщить мне о

пьянстве, которому предаются усатые и крас-

норожие инженеры испанских мебельных фа-

брик, из-за чего неправильно просушенный лак

трескается потом мелкой сеткой.

Творог и итальянское оливковое масло (не

вполне оливковое и не очень итальянское — ита-

льянской на сто процентов была только мафия,

подогнавшая из Туниса левый танкер с кано-

лой2) проделали такой мучительный и не всегда

гигиеничный путь к моей тарелке, что я не знал,

как буду их есть дальше. А чай... Нет, лучше бы я

не видел, кто и как сгребает его в кучи.

В общем, выглядело это так, словно мир пе-

рестал меня стесняться — и показал мне свой

срам. Даже не срам, а все свои бесчисленные

срамы: разложил перед моим лицом тот самый

многочлен, который так ужасал, помнится, за-

интересовавшихся математикой красных кава-

леристов. Но с ними это происходило в анекдо-

те, а со мной — в реальности. Мало того,

многочлен бил меня своими отростками со всех

сторон, стоило мне лишь чуть-чуть потерять

бдительность.

Ясновидение было адом. Следовало сдаваться.

Я догадывался, что пути назад не будет. По-

следние секунды перед моим прыжком в неиз-

вестное были по-настоящему страшными — они

походили на ступени, по которым я поднимал-

ся на эшафот. Как любого смертника, меня тя-

нуло оглянуться — и последним приветом из

покидаемого мною мира, помню, оказался ле-

жащий на углу стола айпэд. Пропитанный такой

американо-китайской потогонной безысходно-

стью, что я даже как-то перестал переживать за

себя лично.

И я шагнул прямо в точку невозврата: от-

бросил свой невидимый щит и позволил миру

заполнить меня целиком, со всех сторон и

сразу.

ПРОРОК

Поэты тоже обладают подобием всезнания и

ясновидения. Но они не смотрят на мир из окна

своей башни, а валяются на поэтической ку-

шетке, глядя в потолок, куда падают отблески

столь милых им закатов. По этой причине они

отражают происходящее за окном очень свое-

образно. Они в курсе, что по небу плывут тучи,

но их форму и направление движения представ-

ляют не вполне.

И тем не менее.

У Пушкина есть стихотворение «Пророк».

В детстве, надо сказать, я не относился к

этому произведению серьезно, поскольку оно

присутствовало в школьной программе — куда

входит, как всем известно, только рыбий жир,

полезный, но совершенно невкусный. Но с

этим стихотворением у меня была отчетливая

кармическая связь.

В восьмом классе, цитируя его в сочинении, я

написал «игорный ангелов полет», вместо «и гор-

ний». Учительница литературы, зачитав это ме-

сто хохочущему классу, язвительно заметила, что

сочинение было не по Достоевскому, а по Пуш-

кину — но вряд ли многие поняли ее сарказм.

А я, принеся домой двойку с минусом, вы-

слушал от мамы утешительную историю из ее

собственного детства, когда за пушкиниану во-

обще можно было уехать на лесоповал, и надол-

го: мамин одноклассник, еврейский мальчик

Миша, декламируя это стихотворение на

школьном утреннике, оговорился и произнес

«шестиконечный серафим на перепутье мне

явился» — вместо «и шестикрылый». После чего

беднягу месяц таскали по райкомам и горкомам

комсомола, с фрейдистской проницательно-

стью прозревая в рыжеволосом отличнике бу-

дущего рефьюзника и сиониста. Что, возмож-

но, и сделало Мишу здоровым антисоветчиком,

победоносным эмигрантом — и, в конечном

счете, обгоревшим трупом в танке.

Так вот, в этом стихотворении есть действи-

тельно пророческие строки. Герой описывает

свое общение с ангелом следующим образом:

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он,—

И их наполнил шум и звон...

Здесь верно каждое слово. Причем удиви-

тельно точны и последовательность пережива-

ний, и их содержание. Даже непонятно, каким

образом поэт обо всем узнал.

Как только я перестал сопротивляться, что-

то коснулось моих глаз. Как будто мне безбо-

лезненно отрезали веки — и я уже не мог за-

крыть глаза и перестать видеть. То, что я видел,

не поддавалось никакому нормальному челове-

ческому пониманию. Это было похоже на мер-

цание, наводящееся в зрительном нерве, если

зажмуриться, но усиленное во много раз.

Так могла бы выглядеть абстрактная муль-

типликация на ускоренной перемотке. Я не ви-

дел никаких «ужасов» — ужасное заключалось в

том, что от этого зрелища нельзя было спря-

таться. Я не мог забыться в темноте. Словно бы

с меня сорвали толстое ватное одеяло, под ко-

торым я когда-то был зачат, родился и вырос —

и разбудили навсегда.

Затем давление переместилось на уши.

И здесь Пушкин высказался до того точно, что

к его словам почти нечего добавить. Шум и

звон, да.

Шум походил на рокот, раздающийся в мор-

ской раковине, когда прикладываешь ее к уху.

Только он был намного громче и басовитей,

как если бы в раковине действительно ревело

шумящее море. Сквозь этот рокочущий низ-

кий звук пробивался другой, нежный и мело-

дичный: будто бы звон крохотных шестеренок

и шатунов, какой-то тонкой бронзовой меха-

ники — причем механизмов в этом простран-

стве было много-много, и очень непохожих

друг на друга: все они тикали с разной скоро-

стью. Звон казался удивительно осмыслен-

ным — я почти понимал его, словно это был

древний язык.

А потом случилось еще одно событие, о ко-

тором Пушкин не упомянул. Давление с моих

глаз и ушей переместилось на затылок и как бы

продавило его, мягко вмяв мой череп до самого

центра головы — и какие-то разъятые части мо-

его мозга (я до этого не знал, что они разъяты)

выгнулись, соединились между собой и даже

как бы защелкнулись, прочно зацепившись друг

за друга.

Я понимаю, как это странно звучит, но так

оно и было. И мне понятно, почему Пушкин

молчит: попробуй найди для такого внутренне-

го щелчка удачное сравнение (мне приходит на

ум только английский замок — но не ставить же

его, право, в голову нашему русскому пророку,

заклюют конспирологи). Так что претензий к

Пушкину у меня нет. Но все же, по-моему, не

следует использовать стихи в качестве «зеркала

эпохи» — поэты часто недоговаривают.

И вот после этого засекреченного Пушки-

ным щелчка и случилось самое интересное. То

невообразимое, яркое, быстрое и пестрое, что

мельтешило перед моими глазами, вдруг вошло

в синхрон со звенящим гулом в моих ушах — и,

став одним целым, совершило несколько нево-

образимых пульсаций, каждая из которых за-

ставила меня умереть и возродиться в свете и

грохоте (я даже не пытаюсь все это описывать

подробнее, обычный человек отключится го-

раздо раньше, чем такое восприятие сделается

возможным).

А потом, через миллиарды лет, когда я уже

успел забыть, кто я такой (или, вернее, когда я

успел вспомнить, что никогда этого и не знал),

все снова стало одним целым.

Первым, что я ощутил, было облегчение.

Мой план сработал — вызванная принуди-

тельным ясновидением мука ушла. Ворвавшись

внутрь, знание всего обо всем как бы свело себя

почти до нуля, уравновесив приложенное ко

мне снаружи давление таким же внутренним.

Лодка приняла в себя балласт и больше не ри-

сковала перевернуться. Теперь я мог спокойно

смотреть по сторонам, не опасаясь нацеленных

на меня информационных стрел и стилетов.

Но вместо одной проблемы появилась другая.

Бывают такие визуальные шарады: лист, гу-

сто замалеванный зигзагами и пятнами, с под-

писью вроде «найдите на рисунке молодую

женщину с веером». Когда находишь эту моло-

дую женщину, делается непонятно, почему она

не была видна с самого начала — и уже невоз-

можно перестать ее видеть. Вот и со мной про-

изошло нечто похожее, только вместо женщины

с веером в мой ум ворвалась вся вселенная —

качнулась несколько раз и застыла.

При этом она каким-то образом опиралась...

на меня самого. Словно бы весь мир был огром-

ным разрисованным блюдом, дно которого ба-

лансировало на вершине конуса — и этим кону-

сом был мой ум.

Как там дальше у Пушкина?

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье...

Снова все верно.

Только надо расшифровать, что поэт имел в

виду.

Я ощутил вселенную как огромное неустой-

чивое равновесие. К ней были приложены как

бы две разные воли, два разных смысловых зна-

ка — и приложены с таким усилием и мощью,

что «небо» содрогалось на самом деле. В дей-

ствительности, конечно, воль в мире существо-

вало невообразимое число, и были они всех

возможных направлений и видов. И каждая из

них знать ничего не хотела об остальных. Но

вместе они складывались в два расшибающихся

друг о друга потока.

Один из них хотел быть. Другой — не хотел

быть. Или, может быть, правильнее — хотел не

быть. Они вступали друг с другом в смертный

бой, смешивались, сжигали и вымораживали

друг друга — и снова возникали друг из дружки,

стоило лишь одной из этих сил достаточно сгу-

ститься. В общем, если вы видели китайский

знак «Инь-Ян», то на космическом блюде был

начертан именно он.

И уже сверху были добавлены моря и горы,

небо со звездами, леса и реки — и мириады жи-

вущих в них существ. Дальше начинался кос-

мос, он уходил во все стороны и устроен был

именно так, как учат в школе — но я сразу ощу-

тил некоторую его, что ли, необязательность.

Мир, который на меня свалился, оказался

на самом деле совершенно библейским. Он со-

стоял из воды и тверди, и, хоть они действи-

тельно хитро загибались в земной шар, Земля, в

полном соответствии с учением церковных

мракобесов, была плоской, потому что созна-

ние, опиравшееся на эту твердь, переживало ее

именно как плоскость, а круглым шаром она

могла стать только тогда, когда переставала

быть твердью под ногами и становилась синим

бликом в иллюминаторе космической станции.

Но в иллюминаторе синела уже не сама земная

твердь, а просто ее визуализированная концеп-

ция.

Центром Вселенной оказалась действитель-

но Земля. А все солнца, звезды, галактики, ква-

зары и прочие черные дыры были только суще-

ствующей в мире возможностью, и чем дальше

от меня располагалась эта возможность, тем ме-

нее реальной она выглядела.

Наверно, я говорю не совсем научно — или

совсем ненаучно — но я просто пытаюсь опи-

сать реальность так, как я ее ощутил, когда стал

Киклопом. Так же ее, видимо, ощущали и все

предыдущие Киклопы, отчего человеческое яс-

новидение никогда не вступало в конфликт с

самой обскурантистской картиной мира.

Мой мир состоял не из предметов, а из зыб-

ких, постоянно меняющихся вероятностей.

И если вероятность пола под моими ногами

была стопроцентной (минус какая-то исчезаю-

ще малая величина, которую можно было за-

быть), то вероятность бесконечных катастроф

пространства, чудовищными водопадами рву-

щихся назад к началу времени (так я ощутил са-

мые древние и далекие космические объекты),

была нулевой (плюс какая-то исчезающе малая

величина, про которую тоже можно забыть).

Вероятность, про которую я здесь говорю —

чисто бытовая, житейская и практическая. Не

было способа ощутить любую из этих космиче-

ских ламп не как точечный светильник в небе и

элемент божественного дизайна (пусть даже с

длинным техпаспортом), а как нечто иное. Та-

кой объект существовал не в моем мире, а в его

гипотетическом прошлом, откуда прилетал

свет — то есть он был чем-то вроде скелета ди-

нозавра, намалеванного в небе для красоты.

Все это было на самом деле совершенно не-

реально — хотя элементы нереальности соотно-

сились друг с другом безошибочно и точно, и

разобраться в этих световых окаменелостях не

хватило бы и жизни. То, что я понял про кос-

мос, можно было сформулировать примерно

так: реальность ископаемых космических объ-

ектов обратно пропорциональна кубу расстоя-

ния до них.

Можно и квадрату. Просто куб мне больше

нравится, потому что от него больше пользы в

быту. Ибо реальность, как знает любой обыва-

тель, это то, с чем вы можете когда-нибудь стол-

кнуться.

Все, больше никаких уступок научному ми-

ровоззрению. Я сразу понял: религиозные мра-

кобесы были правы, и Бог сначала увидел перед

собой черное зеркало со своим отражением, по-

том по нему прошла рябь и оно стало водой, за-

тем возникла твердь — а потом уже Он нарисо-

вал над этим миром всю небесную сферу с ее

законами, историей, скоростью света, красным

смещением, синим свечением и мумиями нобе-

левских лауреатов, вечно летящими в туман-

ность Альцхаймера сквозь сворачивающееся

пространство угасающего ума. Причем нарисо-

вал так, что Земля стала просто пылинкой в

этом потоке.

Наш Бог, (если Он есть), не физик.

Бог скорее художник — и большой шутник.

Чтобы не сказать — хулиган из группы «Война»,

создавший Вселенную, чтобы написать на ней

неприличное слово.

Причем каждая из его шуток становится не-

преодолимо серьезной для тех, кто хочет по-

знать Его через физику — и в этом, я бы сказал,

заключен особо жестокий сарказм. Потому что

пройти к Нему можно и через двери физики,

вот только лететь до дверной ручки нужно будет

пятнадцать миллиардов лет, и то — если удастся

разогнаться до скорости света.

Мало того, Бог не только шутник, он и сам

шутка. Ибо в реальности — не той, что светится

в этом черном планетарии над нашими голова-

ми, а в настоящей, по отношению к которой

весь видимый мир есть лишь зыбкая тень, пу-

зырится огромное число возникающих и исче-

зающих миров, и у каждого есть свой Бог, и над

каждым поднят черный балдахин своего космо-

са с удивительной древней вышивкой, и среди

этих вышивок нет двух одинаковых.

И дело не в том, как устроен космос и все-

властен ли Бог, а в том, что любой такой все-

властный и всемогущий Бог — это, если я позволю

себе поэтически воспользоваться современным

научным жаргоном, просто царек микроскопи-

ческого одиннадцатимерного вероятностного

пузырька, тайно раздутого до размеров трех-

мерной иллюзорной Вселенной, общая энер-

гия-масса которой равна нулю. Несчетное чис-

ло таких богов и создаваемых ими вселенных

рождается и исчезает в каждом кубическом мил-

лиметре шанса каждую секунду, и в любом пу-

зырьке спрятана своя нелегальная вечность.

Бесконечный рой Иегов и порождаемых ими

космосов, и каждый Иегова единственный, и

каждый оглушительно хохочет. Но стоит только

чуть-чуть скосить глаза, и никого из них уже нет.

Все вечности и их владыки идут по одному

непостижимому пути — но мне не позволено

сфокусировать на нем свой взгляд, и брезжащая

на периферии сознания догадка о существова-

нии этого пути и есть тот единственный способ,

которым он может быть познан.

Но это просто нарисовано в небе, а важно в

мире то, что происходит сейчас и здесь. Осталь-

ное — декорации. Вселенная существует в нас,

и только в нас. Все галактики и квазары, смеще-

ния и дыры, ангелы и боги не где-то там — а вот

именно тут. Если не станет человека, не будет и

его вселенной. Будут, возможно, другие, но уже

не с нами и не для нас.

Все это за долю секунды прошло через мой

потрясенный ум — и я засмеялся, потом запла-

кал, а потом засмеялся опять. Это и было со-

дроганием неба.

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье...

Да-да. Под совершенно реальным, но деко-

ративным космосом покоилось блюдо мира —

огромный Инь-Ян, о котором я уже говорил.

Две его противоборствующие силы были живы-

ми: они состояли из множества упертых друг в

друга воль, бесконечно могучих и еле ощути-

мых — начиная с богов и кончая поедающими

друг друга инфузориями, и каждая из этих воль,

какой бы крохотной она ни казалась, содержала

в себе все содрогающееся небо.

Самое поразительное заключалось именно в

этом. В том, что прозябание любой «дольней

лозы», о которой не задумается и муравей, содер-

жало в себе немыслимую битву величайших анге-

лов и демонов мира. Оно было как бы вычитани-

ем нижней бездны из верхней — и крохотная

разница между ними и становилась этим «прозя-

баньем». То же относилось ко всему живому.

И когда какая-нибудь одинокая, нищая и за-

бытая всеми старуха плачет в своей конурке,

понял я с благоговением, вся огромная неизме-

римость содрогается и плачет вместе с ней, и в

этом самое удивительное и поистине боже-

ственно страшное.

Мне было неясно, зачем эта сила вошла в

мою душу, показав мне то, что не следует, ско-

рей всего, знать человеку. А потом баланс мира,

который я держал на гвозде своего ума, чуть-

чуть сместился, и я понял.

УДАР ЗОНТИКОМ

На огромном космическом блюде часто про-

исходило — или, вернее, набухало, грозило

произойти (я даже не понимал сперва, что вижу

будущее) — какое-то событие, нарушавшее об-

щий порядок мироздания. По непонятной при-

чине всегда только одно.

Сначала эта единичность казалась мне по-

разительной, но, поразмыслив, я перестал удив-

ляться. Ведь любое равновесие, нарушаясь,

смещается куда-то конкретно, в одну сторо-

ну — а не во все сразу. Но выглядело это тем не

менее странно.

Равновесие, о котором я говорю, не физиче-

ское, а баланс тех самых живых воль, составляв-

ших все разнообразие человеческого мира (за

другие сферы реальности я, к счастью, не отве-

чал).

Человеческий мир сохраняется, потому что

эгоистические и безрассудные действия людей,

преследующих собственные цели, удивитель-

ным — и совершенно анекдотичным на первый

взгляд образом — нейтрализуют и компенсиру-

ют друг друга.

Поток нашей истории состоит не из осмыс-

ленных действий «субъектов», движущихся к

своей цели, а из переплетения мириад причин-

но-следственных связей, бесконечно древних,

совершенно бессмысленных в своей пестроте —

но управляющих ходом жизни. И в этих связях

(индусы называют их кармой), несмотря на всю

их нелепость, нет ни малейшей случайности,

потому что они развивают и продолжают тот

импульс, который дал когда-то начало миру.

Но во всякой сложной системе иногда воз-

никают сбои и перекосы. Их, к счастью, почти

всегда можно выправить — так же, как мы удер-

живаем равновесие, катаясь на велосипеде или

коньках.

Я чувствовал тонкий баланс человеческого

мира примерно как стоящий на канате циркач,

держащий на носу трость и жонглирующий ке-

глями — только на моем носу был весь цирк, и

это не зрители глядели на меня (они обо мне

даже не подозревали), а я на них. Когда равно-

весие чуть нарушалось (такое происходило поч-

ти каждый день), мое внимание тут же устрем-

лялось к той точке зрительного зала, где это

случилось, а остальное исчезало в тени. Я ви-

дел, что мне нужно сделать, даже не вникая в

суть событий.

Попытаюсь объяснить, что я имею в виду, на

условном, но зато всем понятном примере

(о реальных случаях своего вмешательства я,

увы, не могу говорить по правилам служебного

кодекса).

Бывают кинокомедии (и фильмы ужасов

тоже), в которых прослеживаются очень длин-

ные причинно-следственные связи. Например,

брошенный с киевского балкона окурок попа-

дет на воротник сотнику Гавриле, переходяще-

му дорогу. Имя в данном случае тоже условное:

у Ильфа и Петрова, помнится, кто-то из героев

писал «Гаврилиаду» — поэму о бесконечном

многообразии возможных истоков Первой ми-

ровой. Вот и я о том же.

Таврило останавливается и начинает чи-

стить камуфляж. Его сбивает вылетевший из-за

угла грузовик с покрышками, Таврило в тот ве-

чер не выходит на трибуну майдана, Янукович

еще на полгода сохраняет свой золотой батон,

Крым остается украинским, Обама не обзывает

Россию региональным бастионом реакции, и все

остальные колеса истории, большие и малые, не

приходят в движение. Направление, в котором

сместится равновесие мира, зависит от того, по-

падет ли окурок в сотника в нужный момент.

Представим себе, что из-за возникшего в

мире дисбаланса стоящему на балконе куриль-

щику, уже дотягивающему свою сигарету на

февральском ветру, собирается позвонить

ушедшая по революционным делам жена, из-за

чего курильщик не затянется в последний раз и

окурок полетит вниз слишком рано.

Жена курильщика, готовая сделать роковой

звонок, ушла на самом деле не жарить пирожки

для воинов света, как наврала мужу — она спу-

стилась на другой этаж, где ее трахает приезжий

активист из Тернополя. Этот активист еще мо-

жет спасти братство славянских народов, если

закончит процедуру на полминуты позже и зво-

нок опоздает...

Но для этого жена курильщика должна вы-

глядеть менее привлекательно — у нее под гла-

зом должен быть замазанный тональным кре-

мом синяк... Который ей три дня назад могла

поставить вредная гражданка, поспорившая с

ней в метро о месте Симона Петлюры в украин-

ской истории... Но для этого у вредной граж-

данки должен быть с собой тяжелый зонтик с

синей ручкой, совершенно не нужный нор-

мальному человеку в феврале.

И так далее, без начала и конца — подобные

связи уходят в прошлое и будущее бесконечно

далеко.

Когда я чувствовал, что хрупкий баланс мира

готов нарушиться, главное было обнаружить и

исправить сбой как можно раньше. Например,

в тот момент, когда собирающаяся на улицу

вредная гражданка глядит на зонтик и думает:

«брать или не брать?»

Мне не нужно было знать, зачем ей зонтик в

феврале. Мне не следовало разбираться в поли-

тических взглядах сотника или вникать в отно-

шения балконного курильщика с женой. Мне

ни к чему было выяснять, какие женщины нра-

вятся тернопольскому активисту. Спрессован-

ное до мгновенного инстинкта узнавание сути

указывало мне: вредная гражданка в городе Ки-

еве раздумывает, брать ли с собой зонт — и от

этого в будущем может случиться много неожи-

данного. Если она положит зонт в сумочку, мир

будет одним. А если нет, он будет другим.

Сбой мог возникнуть именно в этот момент.

А исправить его можно было и потом, тысячью

разных способов: по линии тернопольского ак-

тивиста, по линии курильщика, по линии шо-

фера грузовика и по множеству других вплетен-

ных в эту историю траекторий и маршрутов,

вплоть до самого сотника Гаврилы. Целые гроз-

дья возможностей возникали в моем наведен-

ном в будущее уме. Я видел их слоями и фрак-

циями — они делились на тяжелые и легкие.

Легкие не оставляли за собой ряби — а тяжелые

и грубые создавали новые проблемы, которые

опять надо было решать — «гасить волну», как я

это называл.

Я не знал ничего про связь зонтика с Кры-

мом — хотя мог бы при желании проследить

все причинно-следственные переходы. Но я

так не делал. Я лишь чувствовал инстинктом,

что равновесие мира проще всего уберечь, чуть

поработав с этой совершенно незнакомой мне

гражданкой и ее зонтом. Я не вглядывался в

будущее без нужды, ибо всезнание было мучи-

тельным.

До какой степени, понять может только

другой Киклоп. Из общеизвестных метафор,

дающих об этом представление, мне вспоми-

нается герой старого ужастика «Восставшие из

ада» — демон, голова и лицо которого были

утыканы маленькими острыми гвоздями, тор-

чащими из кожи. Они, должно быть, вызывали

невероятную боль при любом прикосновении.

Если бы эти гвозди торчали не из кожи, а из

обнаженного мозга и были подключены к

электрическим проводам, вышло бы еще точ-

нее.

Мой дар был избыточен. Я мог залезть в шо-

фера грузовика, в курильщика, в его жену, во

вредную гражданку — но это было все равно что

начать перебирать солому бесконечного стога,

уже найдя в нем иголку, в то время как мой ра-

дар замечал в сене новые иголки, которые сле-

довало вытаскивать.

Поэтому на моем всеведении сразу же на-

терлась своего рода мозоль. У человеческого

глаза есть «слепое пятно» — зона напротив зри-

тельного нерва, не воспринимаемая глазом.

У меня развилось подобие такого пятна. Оно

закрывало почти всю область возможного —

кроме той части, где равновесие мира грозило

сместиться. Я мог не обращать внимания на

остальное. И если бы не это счастливое обстоя-

тельство, я просто сошел бы с ума.

Я чувствовал будущий дисбаланс как набу-

хающий на мировом блюде прыщик и давил его

в зародыше, но прыщ, чуть выждав, норовил

вскочить на новом месте. Можно было считать

все прыщи разными, но мне отчего-то казалось,

что это один и тот же блуждающий нарыв, поо-

чередно пробующий на прочность разные точ-

ки мира.

Поэтому, несмотря на всю грандиозность

пережитых мною видений, в практическом

смысле моя функция была довольно скромна.

Мало того, я отвечал не за всю вселенную, и

даже не за весь человеческий мир, а только за

небольшой его участок, географически совпа-

дающий с русскоговорящими территориями

(«глагол», о котором я сейчас расскажу, был

как-то связан с языком — здесь мое доброе уве-

щевание слышали лучше).

Но иногда мне приходилось исправлять ис-

кажения, возникающие и за этими пределами,

из чего я заключил, что Киклопов в мире как

минимум несколько, и иногда они дублируют

друг друга. Увидеть других я не мог, из чего сле-

довало: у моего ясновидения есть границы.

Позже оказалось, что границы действитель-

но существуют — и они значительно уже, чем я

предполагал.

ГЛАГОЛ

«Пророк» Пушкина кончается так:

Исполнись волею моей

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей.

Воля, которой я исполнился, была очень

простой — человеческому миру следовало оста-

ваться в равновесии, то есть развиваться по сво-

ему исходному плану. Когда на пути этого пла-

на возникали препятствия, я чувствовал их

сразу — и мне следовало расчищать дорогу. Но

я уже достаточно рассказал о проблеме и ничего

не сказал о том, как она решалась.

Мне, конечно, не требовалось обходить

моря и земли, как надзирателю свой околоток.

Довольно было обводить их мысленным взгля-

дом, не сдвигаясь с места. А вот насчет «жги», да

еще и «сердца» — тут Пушкин чуть сгустил кра-

ски.

Как я уже сказал, зоной моей ответственно-

сти были события в человеческом мире. Инстру-

ментом, с помощью которого я влиял на людей,

мне действительно служило нечто вроде «глаго-

ла» — и другой термин я даже не стану искать.

В голове обычного человека раздается мно-

жество голосов, которые он сам не сознает.

Можно сказать, что в подвале человеческого

ума постоянно происходит воровская сходка,

где, собственно, и решается судьба всего дома.

Эти голоса постоянно спорят между собой.

Пока они говорят разное, крыше ничего не

слышно — она лишь ощущает легкую нервоз-

ность. Потом несколько таких голосов согла-

шаются о чем-то друг с другом и начинают го-

ворить в унисон. Тогда их общая громкость

делается достаточной, чтобы их стало слышно

наверху — и они становятся командой.

Обычный человек не то чтобы слышит голо-

са — он им подчиняется. Еще точней, он и есть

эти голоса, поскольку до того, как команды на-

чинают выполняться, никакого человека про-

сто нет: личность возникает именно в процессе

их воплощения в жизнь.

Если же человек по какой-то причине слы-

шит эти голоса все время, его или объявляют

шизофреником и изолируют от нормальных

людей, или назначают пророком и сажают в зо-

лотую колесницу. Но это, в общем, известно.

Можно долго спорить о природе таких голо-

сов. Раньше считали, что они принадлежат бо-

гам, духам, ангелам и бесам. Потом их стали

называть интериоризованными социальными

кодами, фрагментами управляющих человеком

программ, инвариантами иерархически обу-

словленной матрицы поведения, и так далее —

но сами голоса от этого не изменились ни разу.

Дело, однако, не в том, как я их буду назы-

вать.

Дело в том, что я мог зайти в этот подвал к

любому человеку — и, совершенно незаметно

для него, заговорить на его внутренней воров-

ской сходке не особенно громким, но очень

убедительным голосом такого тембра, что все

остальные участники сразу же начинали согла-

шаться, подпевать, подвывать и подблеивать.

В результате человек не то чтобы слышал

меня — он слышал себя.

Он вовсе не подчинялся моей команде, он

самым естественным образом спешил выпол-

нить сильнейшее желание, вдруг возникшее в

самой сердцевине его существа. Поскольку это

было его собственным желанием, ему и в голову

не приходило подвергнуть происходящее со-

мнению. На такое способны только некоторые

созерцатели — но с ними, по счастью, я практи-

чески не имел дел, ибо их сердца пребывают да-

леко от путей этого мира.

Так вот, если вернуться к нашему приме-

ру — допустим, мне требовалось, чтобы вредная

гражданка взяла зонт. Тогда «глаголом жги

сердца людей» заключалось в банальном «жен-

щина, возьми!». Говоря совсем точно, слова

«женщина» там не было. Войдя в чужое сердце,

я всегда изъяснялся в первом лице: «мне таки

нужен зонт» — а вслед за этим и появлялся тот

зыбкий голем, которому зонт был нужен. И все.

Никакого дыма, никаких кардиологических

ожогов. Женщина вспоминает, что ее тяжелый

зонтик с синей ручкой — на самом деле зама-

скированная дубинка из трех связанных скот-

чем арматурных прутьев: вещь, крайне необхо-

димая в судьбоносные времена. Она чему-то

улыбается, кладет зонт в сумку, выходит из

дома — и сквозь морозный туман и растворен-

ную в нем революционную надежду направля-

ется в будущее. Но я за ней уже не слежу.

Я мог бы, наверно, заработать кучу денег,

играя на бирже. Но в один из первых сеансов

моего общения со Свитой мне было разъясне-

но, что «глагол» может быть использован толь-

ко по одному назначению — для устранения

мировых дисбалансов. Карой за нарушение

этого закона была смерть (мне показали длин-

ную золотую иглу, а потом кивнули на моего

воскового двойника).

Мало того, я не мог вмешиваться в самую

чудовищную несправедливость, творящуюся на

моих глазах. Я не имел права предотвращать

преступления, останавливать теракты, тормо-

зить кровавые революции, спасать людей от не-

счастного случая — подобное даже не обсужда-

лось. С точки зрения моей работы, реально

угрожающие миру дисбалансы возникали вовсе

не там, где их видели СМИ и я сам в своей чело-

веческой ипостаси. Все это могло быть частью

плана, по которому развивается мир. Мне сле-

довало охранять не свои человеческие пред-

ставления о должном, а существующий поря-

док вещей — вернее, не сам этот порядок, а так

называемую связь времен (позже я объясню, что

это). В общем, я мог или принять правила, или

уйти. Я их принял.

Вот и все, что касается Киклопа.

Если читатель ждет рассказа о том, как я

спасал человечество в живописных битвах со

злом, он будет разочарован — я больше не ска-

жу про свою ежедневную работу ни слова, как и

предупреждал в предисловии. И вовсе не из

скромности.

Во-первых, говорить о конкретном содер-

жании своей деятельности и ее технических

аспектах подробнее, чем я уже сделал, я не

могу — это часть правил. Думаю, это понятно.

Тайны в нашем мире есть даже у компаний,

всего-то навсего торгующих психотропной са-

харной водой, подцвеченной экстрактом коше-

нильного червя.

Во-вторых, мое повествование от этого со-

вершенно не пострадает. Хоть моя работа была

крайне важна, назвать ее интересной трудно, по-

скольку я решал возникавшие проблемы самым

экономным и неброским способом, чаще всего

даже не зная, какие именно будущие дисбалансы

я устраняю — как в примере с зонтиком. Расска-

зывать о том, как я шпаклевал трещины миро-

здания, помогая малознакомым людям завязы-

вать шнурки, направлять лифт на нужный этаж

или возвращаться домой за забытыми ключами

по карнизу второго этажа (самое героическое,

что могу припомнить), как-то скучно. Голливуд-

ского боевика из этого не выдоишь — приключе-

ния районного сантехника и то веселей.

И потом, почти любой человек бывает ино-

гда техническим спасителем мироздания. Нель-

зя сказать, что в эти минуты он ощущает свою

великую роль. Он делает свое дело буднично

(поднимает с пола монету, толкает в спину за-

зевавшегося пешехода, роняет на мостовую бу-

тылку с подсолнечным маслом) и ныряет назад

в море неразличимых лиц. Каждый из нас —

Лорд-Хранитель этого мира. Я был нужен толь-

ко для страховки.

Поэтому интересно не то, чем я занимался в

качестве Киклопа. Интересно даже не то, что я

подглядел в чужих сердцах и душах — повсюду

преет довольно однотипный мусор, различает-

ся лишь форма куч.

Интересно то, что я увидел и понял, направ-

ляя свое служебное зрение на разные аспекты

человеческой жизни — и будущего. Здесь мне

открылось много любопытного, страшного и

неожиданного. Именно об этом я и буду жечь

глаголом на всех оставшихся страницах — в

меру своих слабых сил.

СВИТА

Я знал, что я не единственный Киклоп на

свете — и, конечно, не первый. Много тысяч

лет они ходили по блюду этого мира — вернее,

держали его на своем вытаращенном глазу. Это

был, возможно, один из древнейших земных

институтов, и существовали строгие правила,

которые мне следовало выполнять. Правила не

обсуждались. И еще они были довольно стран-

ными.

Я уже сказал, что не мог использовать свои

силы в личных целях (или даже в соответствии

со своими понятиями о добре и зле). Но это

было еще не все.

Та уникальная и ни с чем не сравнимая роль,

которую я играл в мироздании, подразумевала,

кажется, льготы и преференции. Если любой

газенфюрер, любой банкир или римский папа

(а эти люди вовсе не решают возникающие во

вселенной проблемы, а только создают их) жи-

вет в собственном дворце, в окружении личных

гвардейцев, придворных поэтов и на все гото-

вых танцовщиц, то я мог, как мне кажется, рас-

считывать даже на большее.

Свой остров, пурпурная мантия, функцио-

нирующий по строгому и таинственному рас-

порядку двор, лучшие сыны и особенно дочери

человечества, ждущие, когда на них падет мой

задумчивый взгляд... Скульпторы, состязающи-

еся за право высечь мой портрет в мраморе...

Кантаты в мою честь... Белые голуби, выпуска-

емые на свободу в мой день рождения... И бес-

конечные заговоры.

Именно для того, чтобы всего этого не про-

исходило, Киклопу следовало скрывать свою

миссию и жить среди людей, затерявшись в од-

ном из крупных городов. Он должен был вести

среднестатистический образ жизни. Ему следо-

вало быть незаметным для любого внешнего

наблюдателя, скрупулезно и подозрительно из-

учающего нашу реальность (а такие наблюдате-

ли существовали — позже я расскажу о них под-

робнее). Даже одинокая идиллическая жизнь на

небольшом островке была слишком большим

риском — подобные опыты ставили в прошлом,

и кончились они известно как: встречей с изо-

бретательным царем Итаки и другими активи-

стами прогресса.

Впрочем, случай Полифема исключителен.

Его несчастье связано с тем, что он был един-

ственным Киклопом, отказавшимся от услуг

Свиты. Тех самых людей в масках, которых я

видел в своем похожем на сон видении. Я не со-

бирался повторять его ошибку — да мне этого

никто и не позволил бы.

Раз уж я упомянул Полифема, добавлю, что

Киклопом был еще один из известных персона-

жей древности — его звали Чжуан-цзы, и имен-

но на этом посту он почерпнул свои выдающи-

еся познания. Его жизнь после ухода на покой

сложилась вполне благополучно. Киклопами

были и некоторые пророки — но я не называю

имен, чтобы меня не обвинили в святотатстве.

А из широко известных современников в их

число входил, например, умерший в начале

века ученый Джон Лилли (о нем еще будет речь

в этой книге).

Именно древние Киклопы и были источни-

ком прозрений о будущем человечества — а по-

чему эти прозрения оказались такими противо-

речивыми и взаимоисключающими, я объясню.

Свита была очень почтенным институтом.

Можно сказать, одним из тех тайных орденов, о

которых постоянно пишут мастера междуна-

родного иронического детектива с невысоким

масонским градусом. Вот только охранял этот

орден не могилку Иисуса и не томик Платона —

а меня.

Про Свиту Киклопу следовало знать лишь

то, что она существует. Таково было древнее

правило, необходимое как для моей собствен-

ной безопасности, так и для безопасности Сви-

ты. Мне не следовало надолго останавливать на

ней луч своего всеведения. Я не знал точно, где

расположены те комнаты и залы, что я иногда

видел, и не старался этого выяснить.

Наше общение происходило незаметно для

внешнего мира. Я не звонил никому по телефо-

ну, не назначал встреч. Я всего лишь следил за

ходом мыслей нескольких сменяющих друг дру-

га служителей, как бы державших передо мной

нараспашку свои умы (искусство склоняться в

мысленном взоре Киклопа каким-то особым по-

чтительным способом — так, что я действитель-

но ощущал чужое сознание как раскрытую кни-

гу,— передавалось, видимо, из века в век).

Свита решала все возникавшие у меня про-

блемы. Причем с такой эффективностью, что я

почти не чувствовал трения о быт. Мне не надо

было никого ни о чем просить.

Эти услужливые умы как бы прокручивали

передо мной список различных удобств, нов-

шеств, возможностей и жизненных обстоя-

тельств (все было довольно скромным), откуда

я мог выбирать, используя тот самый глагол,

которым жег в остальное время сердца граж-

данских лиц. Затем я точно так же выбирал ме-

тод нашей коммуникации из веера возможно-

стей, возникавшего в их мыслях.

Я знал, как выглядит для членов Свиты наше

общение — в своем медитативном сосредоточе-

нии они предлагали молчащей темноте вариант

за вариантом, и темнота рано или поздно делала

выбор. Вернее, выбор делали они сами — но в

отличие от всего остального человечества они

знали, что за этим стоит.

Для любого внешнего наблюдателя мое вза-

имодействие со Свитой просто отсутствовало.

Но всего через неделю после происшествия у

зеркала я собрал в сумку самое необходимое —

словно уезжая ненадолго на дачу — и вышел из

дома. На улице меня ждала машина, обычное

такси. Я сел на заднее сиденье и, даже не глядя

в зеркальце, где плавали глаза шофера, сказал:

— Поехали.

И машина повезла меня в новую жизнь.

Этот шофер не имел отношения к Свите. Он

был водителем такси, приехавшим на обычный

вызов. А я — обычным пассажиром.

Ожидающий меня новый дом мало чем от-

личался от старого, только квартира теперь

была на последнем этаже, и из нее открывался

вид на лес, одного взгляда на который мне хва-

тало, чтобы снять постоянно копящуюся в моем

сознании усталость. Это была простая город-

ская квартира — тихая, удобная и большая.

Кроме нее, на этаже имелась еще одна. Но там

никто не жил, и я был избавлен от необходимо-

сти обсуждать политику и погоду в ожидании

лифта — или открывать дверь соседскому ре-

бенку, которому срочно понадобились ацетон,

уксус и марганцовка.

В будние дни я выходил из дома примерно в

десять часов, когда основная волна спешащих

на службу граждан уже успевала стечь в подзем-

ные трубы. Я подходил к своей станции метро,

спускался вниз и с двумя пересадками ехал в

другой конец города по маршруту, линия кото-

рого напоминала мне абрис потухшего вулкана

с глубоким кратером Кольцевой.

Добравшись до станции назначения, я под-

нимался на поверхность и шел на работу. У меня

 

была работа, да, как и у остальных людей, спе-

шащих утром по городу. И для внешнего на-

блюдателя все выглядело крайне убедительно.

Сняв меня на камеру в любой момент моего

трудового дня, он увидел бы обычную офисную

креветку, занятую каким-то невнятным и, ско-

рей всего, низкооплачиваемым делом.

В кадр попала бы оргтехника, чашка кофе,

стол со скоросшивателями, плоский монитор и

клавиатура — и сам я, в твидовом пиджаке, гля-

дящий в этот самый монитор (или, к примеру,

поливающий фикус на подоконнике). Еще в

кадре мог оказаться украшающий стену ретро-

календарь (гневные красотки с заклеенными

желтым скотчем ртами — то ли политика, то ли

принципиальный феминистический отказ в

минете, то ли все это вместе: им запрещают

одно, а они в ответ отказывают в другом),

какой-то план-сетка со множеством заполнен-

ных ручкой граф и портрет Леонардо ди Каприо

в роли плантатора, как бы повешенный туда раз-

мечтавшейся сотрудницей.

На самом деле моя работа была просто хи-

трым симулякром — ее не существовало. Я по-

нимаю, что подобное может сказать про себя

почти любой представитель креативного клас-

са, но мои слова следует понимать не в пере-

носном смысле, а в прямом. Моя работа была

выстроена как симуляция изначально — она не

имела отношения к внешнему миру вообще.

Мой маскировочный офис располагался в

бывшем сталинском министерстве — простор-

ном послевоенном здании, где сосуществовало

 

огромное число самых разных контор. В мою

комнату вела отдельная дверь из длинного ко-

ридора с раздолбанным (кажется, еще совет-

ским) паркетом.

С обеих сторон от моего кабинета размеща-

лись мутные московские конторы, где люди

бессмысленно мучались с утра до вечера, испе-

кая входящие и исходящие документы, подси-

живая, кидая и динамя друг друга — а в тайном

аппендиксе между этими вавилонскими печа-

ми, за столом с декоративными папками, возле

исправно работающей, но такой же декоратив-

ной оргтехники сидел я.

Расстояние от меня до ближайшего офисно-

го пролетария обычно не превышало пяти-де-

сяти метров (самый близкий сидел прямо подо

мной этажом ниже — его звали Кеша).

На внешней двери моего убежища, звуко-

изолированной с обеих сторон, висела выдер-

жанная в общей стилистике этого здания крас-

новатая табличка с желтыми буквами:

СТАРШИЙ ИНСПЕКТОР ОГИПРО

КИКЛОП о. к.

ПРИЕМ СТРОГО ПО ЗАПИСИ

Ниже был подклеен скотчем какой-то спи-

сок: слово «сдали» — и под ним длинный пере-

чень фамилий. Этот список иногда меняла моя

секретарша, вешая на его место какой-нибудь

другой.

У слова «ОГИПРО» не было никакого смыс-

ла вообще. А вот фамилию «Киклоп» подобрали

гениально — «Сидоров» или «Рабинович» вы-

 

зывают понятные подозрения, а такая может

быть лишь на самом деле.

За входной дверью начинался небольшой

предбанник со столом секретарши — стол этот

всегда пустовал. Секретарша приходила в те

часы и дни, когда меня на работе не было, и я

никогда не встречался с ней лично. Ей объяс-

нили, что она нанята с целью сохранить «вто-

рую инспекторскую ставку» (кто не поверит,

услышав такое), а на деле ей надо только уби-

рать офис и симулировать активность, вывеши-

вая на дверь разного рода списки. И еще, ко-

нечно, она должна была следить за моей

кофейной машиной.

Мой офис был прост и строг — стол с чер-

ным кожаным креслом, узкий диван, телеви-

зор, кондиционер, личный туалет (скрытый за

неприметной дверью — прямо как в ялтинском

кабинете Николая Второго), стеллаж с папка-

ми, цветок в горшке. В скоросшивателях, кста-

ти, действительно лежали документы с печатя-

ми и подписями, какие-то протоколы и

разрешения — подозреваю, что с моей подпи-

сью. Секретарша приводила все это в убеди-

тельный рабочий беспорядок в те дни, когда

меня не было. Ее же невидимые руки наполня-

ли всякой вкусной мелочью небольшой холо-

дильник.

Обед мне приносил в просторной сумке че-

ловек в форме курьера DHL. У него был свой

ключ от двери. За ней он оставлял свою вмести-

тельную форменную сумку с едой — и забирал

такую же, принесенную вчера. Соседи по этажу

не сомневались, что работа за моей дверью бур-

лит, кипуче выплескиваясь на международный

простор.

Стоявший на моем столе массивный эбони-

товый телефон даже не был подключен к ли-

нии — и я отчего-то находил в этом особую и

высшую привилегию. Таким телефоном не мог

похвастаться ни один диктатор, серый карди-

нал или масонский главарь. Это я знал точно.

Работа Киклопа отнимала у меня всего не-

сколько минут в день. Но я не собирался без-

дельничать в своем маленьком гнездышке.

Я говорил о своем желании стать писателем — и

теперь наконец у меня было для этого достаточ-

но досуга. Мало того, у меня появился по-насто-

ящему уникальный сверхчеловеческий опыт,

а что еще надо, чтобы ворваться в рейтинги и

умы?

Я, конечно, шучу.

Я действительно занимался сочинитель-

ством за своим рабочим столом около часа в

день — и успел написать не так уж мало: три по-

вести, вошедшие в эту книгу (текст, который вы

читаете сейчас, был написан, когда я уже пере-

стал быть Киклопом).

Возможно, в таком длинном предисловии

есть элемент неронианства: когда разными по-

сулами и обещаниями заманивают граждан во

дворец, а потом запирают двери и вынуждают

слушать игру на лире. Впрочем, я оцениваю

свои опыты трезво: главное достоинство моей

безыскусной прозы в том, что она... Она... В об-

щем, я хотел проявить обезоруживающую

скромность, вы это поняли и все мне простили.

Но перед тем, как перейти к моим художе-

ственным опытам, мне надо рассказать о Пти-

цах — иначе дальнейшее будет не вполне ясно.

ПТИЦЫ

Описанные мной меры маскировки могут

показаться странными и чрезмерными — вроде

бы я, обладая всеведением и способностью вли-

ять на других, легко мог предотвратить прибли-

жающееся ко мне несчастье.

Так оно и было — во всем, что касалось злой

воли обычных людей или предсказуемой меха-

ники этого мира.

Но в мире присутствовала и другая воля, ко-

торой я не видел, и исходила она не от людей.

Иногда она действовала через них. Но даже и в

этом случае она не делалась мне понятна, по-

тому что подчиненные ей люди каким-то обра-

зом исчезали из зоны моего восприятия. Они,

собственно, переставали быть людьми и пре-

вращались в подобие метеоров, падающих в

наш мир, чтобы навлечь беды на меня и таких,

как я (однажды мне удалось заглянуть в созна-

ние такому метеору — поэтому я знаю, что срав-

нение подходит).

Странно, но эта враждебная воля не созда-

вала тех дисбалансов, которые я торопился ис-

править. Возможно, Враг не обладал тем же ви-

дением мирового равновесия, что и я, и не

понимал, на какие уязвимые точки следует на-

жать, чтобы его нарушить. Он всего лишь ста-

рался сжить меня со свету. Но я вовсе не был

главной целью: его стратегия применительно к

нашему миру оказалась куда фундаментальней.

Враг был осторожен, умен — и прятался гораздо

лучше меня.

Свита предупреждала меня об опасности с

самого начала. Своим мысленным взором я ча-

сто видел одного из помощников, склонивше-

гося перед древним египетским папирусом на

стене пустой каменной комнаты. Его раскры-

тый передо мной ум содержал одно бесконечно

повторяющееся слово:

УГРОЗА УГРОЗА УГРОЗА УГРОЗА

Служитель сам не знал точно, в чем заклю-

чена угроза. Он знал лишь одно — демонстра-

ция папируса Киклопу была единственным

способом предупредить его об опасности.

Остальное Киклопу следовало увидеть и понять

самому. Этому ритуалу было столько же лет,

сколько папирусу. Но я пока что не видел ниче-

го, кроме рисунка на свитке.

Рисунок был малоинформативен. Он изо-

бражал бога Джихаути — человека с птичьей го-

ловой, повернутой в профиль. Его голова была

непропорционально маленькой, с длинным

изогнутым клювом, а над ней высился сложный

и хрупкий головной убор, похожий на подня-

тый парус. В каждой руке Джихаути держал по

маленькому человечку, покорно закрывшему

лицо руками — одним он замахивался для бро-

ска, а другого держал перед грудью, как бы для

противовеса.

Под рисунком был текст, который я неожи-

данно для себя смог понять (единственный раз,

когда мне удалось прочесть что-то по-

древнеегипетски — этот язык показался мне

подобием комикса, загруженного тысячелетни-

ми хозяйственными смыслами). Смысл надпи-

си был примерно таким:

«Придет могучий Враг, сильный и мощный,

оружием которому будут люди. Будь настороже

в одиноком месте! Воздев руки, увидишь Врага».

Египтолог, возможно, перевел бы текст ина-

че — но я напрямую видел смысл, заложенный в

него его авторами. То, что я перевел как «ору-

жие», в оригинале имело смысл «камень для

пращи», но было употреблено, как я понял, ме-

тафорически. А «воздев руки» могло так же оз-

начать «возложив, подняв, употребив» — вооб-

ще сделав что-то руками. «Одинокое место»

означало в первую очередь пустыню. Гулять там

следовало с осторожностью.

Джихаути, или Тот. Тот самый, хочется мне

сострить. Бог магии, письменности и вообще

всякой эзотерики. В двух разных написаниях

его имени так или иначе присутствовала птица.

Надпись казалась шифром — она явно пыта-

лась сообщить мне нечто важное в обход непо-

священных. Но единственное тайное знание,

которое я приобрел после этого ритуала, заклю-

чалось в том, что мне следует опасаться птиц.

Я попытался донести до служителя, замершего

перед свитком в поклоне, что того же результа-

та можно было добиться гораздо проще — изо-

бразив на пергаменте, например, гадящего с

высоты воробушка. Его тело тут же стало сокра-

щаться в приступах тихого смеха. Киклоп из-

рядно пошутил...

Мне, однако, было не до шуток. Надо мной

нависла опасность, а я не понимал ее природы

и не видел источника. Но предупреждение по-

могло: именно оно — или, вернее, вызванная

им бытовая осторожность, чтобы не сказать пу-

гливость, и спасли мне жизнь при атаке.

Был вечер. Я шел к метро по дороге домой с

работы. Стоял один из тех прекрасных летних

вечеров, что так обидно проводить в городе —

хотя, если задуматься, в любом другом месте

они угаснут так же быстро и бестолково. Но

грустно мне было все равно.

Помню, я размышлял о том, что назначение

красоты — терзать и мучить, поскольку по сво-

ей природе она просто обещание невозможно-

го, и никакой другой сути у нее нет. Но если

еще можно смириться с этой очевидностью

применительно к человеческой красоте, отне-

сти ту же простую мысль, например, к закату

(небо сверкало пурпурными императорскими

огнями) уже сложнее.

С размножением все понятно, думал я, но

зачем материальному миру мучить и обманы-

вать нас надеждой на то, чего в нем не бывает?

Да чтобы мы продолжали здесь оставаться — и

на что-то такое надеяться... Увы, во многой му-

дрости много печали, и тот, кто видел изнутри

столько сердец, сколько я...

Я шел по тротуару, услаждал себя этими за-

катными размышлизмами и одновременно чув-

ствовал, как в моем сердце нарастает странная

тревога. У нее не было понятных мне причин —

я не видел в сгущениях и узлах реальности ни-

каких направленных в мою сторону шипов.

Вокруг все было довольно ординарно: в баш-

не через дорогу отставной судья расчленял в

ванной пожилую родственницу в видах на ее де-

ревенский дом, дети во дворе, мимо которого я

шел, убивали уже смирившегося с судьбой ры-

жего кота, да еще в пятиэтажке неподалеку три

рязанских бандита проверяли оружие перед на-

меченным на ночь налетом (последние русские

пассионарии, ценнейшие в генетическом отно-

шении — а ведь сгниют в тюрьме). Обычный го-

родской ноктюрн, в иные дни вокруг бывало и

мрачнее. Ни один из этих бытовых выплесков

танатоса не угрожал ни стабильности мирозда-

ния, ни лично мне.

Тем не менее моя тревога все усиливалась, и

я не мог понять ее причины. Я снова увидел

служителя, простирающегося в тайной комнате

перед папирусом Тота — он послал мне мыс-

ленную просьбу быть настороже. И вдруг во

мне сработал какой-то совершенно даже не че-

ловеческий, а просто звериный инстинкт.

Я остановился — и отпрыгнул назад.

И в ту же секунду прямо передо мной в ас-

фальт врезался человек.

Я успел увидеть его еще живым, сосредото-

ченным и целеустремленным (именно такое

ощущение вызвало промелькнувшее передо

мной лицо с вдохновенно поднятыми над голо-

вой волосами — он словно бы куда-то очень

спешил, или, может быть, скакал на невидимом

коне) — а потом, после отвратительно тяжелого

удара, от звука которого у меня внутри все обо-

рвалось, он повернул ко мне лицо, захрипел,

несколько раз моргнул и закрыл глаза.

Удар человека об асфальт был страшным в

своей фантасмагоричности — бедняга как бы

попытался пройти сквозь стену, и это почти по-

лучилось, но оказалось, что не совсем и за по-

пытку колдовства придется дорого заплатить...

Самым странным было то, что за секунду до

удара я не видел надвигающейся катастрофы.

Ум разбившегося передо мной человека (он уже

умирал, тут сомнений не оставалось) был пол-

ностью от меня скрыт. Чувство опасности, в са-

мом прямом смысле нависшей надо мной, оста-

новило меня в метре от гибели — если бы я не

прыгнул назад, бедняга убил бы меня своим те-

лом.

Подчиняясь тому же инстинкту, который

только что заставил меня отпрыгнуть, я шагнул

к умирающему, присел рядом на корточки и

взял его за руку. В эту секунду я думал только о

том, чтобы помочь ему. Но когда мои пальцы

коснулись его ладони, я ощутил контакт с его

уже сворачивающимся и исчезающим сознани-

ем, и это было как разряд тока.

Его ум показался мне чем-то вроде колодца,

на дне которого был я. А сверху, издалека-из-

далека, на меня смотрели два или три лица,

склонившихся над краем этого колодца...

Или, вернее, не лица.

Там были птичьи головы — каждая глядела

на меня одним глазом, повернувшись в про-

филь и показывая мне выгнутый клюв.

Видение держалось перед моим мысленным

взором очень недолго, две или три секунды, но

за это время мой ум успел увидеть Врага — и по-

нять его, проникнув во все хитросплетения его

тайн, как вода входит в сеть подземных капил-

ляров. Я знал теперь, как Птицы видят меня и

кем считают...

И еще я понял, почему я не заметил челове-

ка, упавшего передо мной на дорогу. После того

как он был захвачен Птицами и превращен ими

в оружие, он как бы заснул и начал видеть сон.

Его тело оставалось на последнем этаже дома

(он там жил), а сознание исчезло из нашего

мира, превратившись в подобие оптического

прицела, через который Птицы пытались меня

найти. Я просто успел заглянуть в прицел с дру-

гой стороны и увидел их. Для этого мне надо

было взять умирающего за руку — в точности

как советовал древний папирус. Я не уверен,

что последовал совету сознательно. Скорее это

оказалось совпадением.

Кем были Птицы?

Я попытаюсь объяснить — но здесь передо

мной возникает серьезная проблема. Дело в

том, что тот способ, которым я увидел и понял

их, сильно отличается от прямого и почти без

усилий переводимого в слова опыта моих про-

никновений в человеческие души. Это было

больше похоже на скоростную съемку ночного

кошмара, длившуюся в реальном времени лишь

секунду или две, но в своем собственном изме-

рении оказавшуюся достаточно протяженной.

И вот я понемногу вспоминал и проявлял уви-

денное, поражаясь его зыбкой страшной логике

и точным, иногда жутко смешным соответстви-

ям с известной мне дневной реальностью.

Я уже говорил про Инь-Ян, главный рису-

нок на гигантском блюде нашего мира. Одна из

его половинок была всем живым, бешено рву-

щимся из земли к небу: сила, которая хотела

быть. А вот та сила, которая хотела не быть...

В разные мгновения в мире людей (и даже жи-

вотных) существует очень много слагаемых,

действующих вдоль ее вектора. Они, в общем,

известны — им обыкновенно посвящены пер-

вые минуты в каждом выпуске новостей. Но вот

сердцевина этой силы, ее источник, ее главное

сгущение — находятся не здесь.

Эту силу я и увидел. Именно от нее мне и

следовало скрываться, прячась среди людей,

сливаясь с их толпой — потому что я делался ей

заметен, оказываясь в одиночестве. Она была

могучей, всесильной в своем собственном из-

мерении, но среди людей она различала меня

так же неясно и зыбко, как я ее.

Это было как бы альтернативное творение,

оживляющее наш нанопузырек — первое по-

рождение Творца, желавшее навсегда прекра-

тить всякую прочую жизнь или хотя бы нанести

ей максимальный вред. Птицы жили в ином из-

мерении, и искать их в космосе не имело смыс-

ла. У них был свой космос, где действовали дру-

гие законы. Но они могли проецировать свою

волю в другие миры.

Птицы хотели меня убить, поскольку при-

нимали меня за Бога — или, точнее, за одного

из богов (они верили, что творение поддержи-

вается целой армией создателей). Они не пони-

мали, что я мелкий функционер, маска, за ко-

торой прячется сила, неясная мне самому.

За одну секунду я постиг, кем были Птицы,

чего они хотели и что происходило с людьми,

захваченными удавкой их воли. Самое главное,

я увидел, каков их главный и неостановимый в

сущности план по окончательному решению

«человеческого вопроса».

Но я не буду больше громоздить здесь эти

драматические словосочетания. Пока впечатле-

ние от встречи было еще свежим, старший ин-

спектор Киклоп О. К. написал свою первую по-

весть — она называется «Добрые Люди». Там я

изложил единственным доступным мне спосо-

бом то, что я увидел во время своих столкнове-

ний с Птицами (о нескольких следующих я не

буду рассказывать в этой книге — они тоже не

причинили мне вреда).

Просьба не принимать мой рассказ слиш-

ком буквально. Как я уже объяснил, природа

Птиц такова, что запротоколировать встречу с

ними невозможно. Это именно «художествен-

ное произведение» — метафора, позволяющая

скрыть сновидческие нестыковки и перевести

смутные постижения в понятные образы.

Герои рассказа — условности, они не имеют

отношения к реальным людям. Я всего лишь

хотел показать, что происходило с погруженны-

ми в принудительный сон беднягами, которых

Птицы превратили в свое оружие. Исключени-

ем является герой последней главки: он уже не-

много нам знаком — и будет оставаться с нами

до самых последних страниц.

Я попытался изобразить всю темную мета-

физику борьбы Птиц с тем, что они принимали

за Бога, в максимально простой и даже карика-

турной форме. Если формулировать сложнее,

получится теологический трактат. Но это кари-

катура только отчасти. Анекдотичная на пер-

вый взгляд история про кармический компен-

сатор — чистая правда: именно из таких

анекдотов и соткана окружающая нас реаль-

ность.

Правильнее всего назвать эту повесть ре-

конструкцией (или, если вам больше нравится,

выдумкой) с вкрапленными в нее кусочками

правды. Как иногда размещают на глиняном

шаре сохранившиеся фрагменты древней вазы,

так и здесь мои точные прозрения наклеены на

общий (и общеизвестный) сюжет, нужный для

того, чтобы удержать их вместе.

Часть 2. ДОБРЫЕ ЛЮДИ

Цель человечества — найти Соз-

дателя, победить его, выпытать у него

страшную тайну тайн нашего предна-

значения и затем, может быть, убить

его.

Лимонов

Щелкнул замок, раскрылись двери, и в Ко-

лесницу Смерти ворвался морозный ветер. Ни-

колай обернулся, увидел хмурое серое небо, со-

бравшуюся на морозе толпу, эшафот — и Птиц.

НИКОЛАЙ

Страшнее всего, конечно, были Птицы.

Они, собственно, не особо походили на птиц —

это были огромные человекоподобные фигуры

в масках с птичьими кл ювами.

Николай, однако, уже понял, что это не ма-

ски, а настоящие птичьи головы. Маску невоз-

можно было оживить с такой достоверностью.

Маленькие яростные глаза Птиц плавали в жел-

тых глазницах, за которыми начиналась бахро-

ма мелких перьев. Клювы тоже были настоящи-

ми — когда они открывались, становилась

видна бледно-розовая плоть, живая и влажная,

приросшая к темной острой кости. Если все это

и было подделкой, то очень высокого качества.

Птицы казались древними воинами-завое-

вателями, возвышающимися над низкорослой

толпой покоренного народца.

Две Птицы, ждавшие у дверей Колесницы,

сверкали трехцветной металлической чешуей —

сталью, золотом и бронзой. Они схватили Ни-

колая под руки и поволокли к высокому помо-

сту, над которым возвышался Крест Безголовых,

похожий на огромную черную «Y».

Толпа, только что галдевшая и улюлюкав-

шая, стихла — и внимательно глядела на жерт-

ву, перемещающуюся по живому коридору.

Люди плотно облепили проход с обеих сторон,

но страх пересиливал: ни одна нога не заступала

за ленту ограждения. Николай откуда-то знал,

что толпа состоит из спящих, согнанных сюда

Птицами прямо во сне. Он знал, что спит и сам,

но не помнил, как начался сон и что было пре-

жде.

У Птиц, стоящих на эшафоте, были другие

головы. Их клювы блестели ярко-желыми гра-

нями, а вокруг глаз чернел ободок, из-за чего

казалось, будто они в очках. Одна из птиц дер-

жала в когтистых пальцах прозрачные таблицы

со слабо светящимися письменами.

Возможно, птицы на эшафоте были выше

рангом и выполняли функции офицеров — их

вид казался более мирным, и в нем даже при-

сутствовала какая-то расслабленная вольность.

На них были длинные халаты из плотного мате-

риала, отливавшего голографической глуби-

ной. Эта ткань давала иногда странный и не-

уместный в пасмурный день отблеск — словно

от невидимого солнца. С птичьих затылков сви-

сали короткие косицы, качающиеся на ветру —

или что-то очень похожее.

Однако их мирный вид был обманом. Когда

Николай дошел примерно до середины своего

скорбного пути, толпа справа от него стала на-

пирать, и несколько поддерживающих ленту

колышков повалились на землю.

Тотчас одна из стоявших на помосте Птиц

взвилась в воздух. Она перемещалась рваными

зигзагами, как будто взбираясь по невидимой

лестнице. Это выглядело уродливо и страшно,

словно она летела обманом, от последствий ко-

торого ей тут же приходилось уворачиваться с

помощью другого обмана, и так без конца — но

в результате она поднималась все выше и выше.

Площадь замерла от страха и тоски.

В этом полете был задействован какой-то

беспощадный принцип, непостижимый для че-

ловека, но, без сомнений, настолько могуще-

ственный, что противостоять ему было нельзя.

Это почувствовали все.

Толпа с длинными «ах» отхлынула от про-

хода.

Трудно сказать, где именно летела Птица и

как долго — промерцав в разных секторах неба,

иногда весьма далеких друг от друга, она опу-

стилась на эшафот, и только после этого время

вернулось в свою колею. Николай подумал, что,

сделай она над площадью еще один круг, все

зрители умерли бы прямо во сне.

Но его уже вели вверх по ступеням.

Когда Николай вступил на эшафот, старшие

Птицы повернули к нему клювы очень челове-

ческим движением, и в первый момент ему по-

казалось, будто это переодетые актеры вроде

тех, что раздают рекламные листовки возле тор-

говых центров, наряжаясь веселыми зверюшка-

ми, чтобы отключить у прохожих критическое

восприятие действительности вместе с защи-

щающими от людской подлости инстинктами.

Но потом одна из Птиц вдруг отклонилась

назад и поехала к нему по поверхности эшафота

как по ледяной горке — словно изменив наклон

земной тверди под ногами. Или даже не наклон,

а само направление силы тяжести.

Это было страшно — и сразу уничтожило

всякое сходство с человеком. Николаю захоте-

лось упасть на колени, и он удержался только

потому, что не знал, понравится это Птицам

или нет.

Птица указала на подзорную трубу, установ-

ленную на краю эшафота. Николай обратил на

нее внимание, когда взошел на помост — труба

была немного похожа на коммерческий теле-

скоп на мощной подставке, в который можно

несколько минут смотреть на окрестности, бро-

сив в щель монету. Телескоп не был созданием

человеческих рук — но Николай понял, что

Птицы сделали его именно для людей. Видимо,

в трубу следовало поглядеть.

Николай приблизил глаз к окуляру. Перед

ним мелькнуло красное пятно с отчетливейши-

ми инфузориями пылинок. Николаю показа-

лось, что трубу куда-то уводит. Он взялся за нее

обеими руками и почувствовал, как она баланси-

рует вокруг трудноуловимой точки равновесия.

Когда удалось наконец поймать ее, раздался

тонкий писк. Картинка в окуляре стала отчет-

ливой и застыла.

Николай увидел пустыню с торчащими из

земли красноватыми скалами. В самом центре

его поля зрения оказалось возвышение из кам-

ня, где было устроено что-то вроде помоста с

пюпитром, похожим на рабочее место дириже-

ра. Только на пюпитре лежали не ноты, а стоп-

ка прозрачных листов со светящимися знака-

ми — Николай уже видел похожие таблицы у

одной из Птиц.

Перед пюпитром стояла невысокая округлая

фигура — какой-то толстячок, закутанный в

мантию из странно поблескивающей ткани,

точь-в-точь как на Птицах. На его голове была

сделанная из того же материала круглая шляпа

с длинными полями, ложащимися на покатые

плечи.

Толстяк был почти незаметен среди окружа-

ющих камней — его мантия и шапка повторяли

их цвет. Он напоминал попика перед анало-

ем — и занимался похожим промыслом: начи-

тывал по своим светящимся листам не то мо-

литву, не то проповедь, звуки которой ворвались

в сознание Николая в тот самый момент, когда

он различил чтеца среди каменных выступов.

У толстяка был характерный, чтобы не сказать

смешной, голос — хрюкающий шепот, иногда

срывающийся в тихий взволнованный визг.

Николай понял, что видит свою цель.

Когтистая лапа одной из Птиц оторвала Ни-

колая от телескопа. Тут же на него накинули

подобие халата (или каких-то риз) из того же

странного мерцающего материала, что и на

Птицах. Ткань походила на переливающуюся и

меняющую цвет парчу — коснувшись Николая,

она пожелтела и покрылась маленькими чер-

ными треугольниками. Николай хотел попра-

вить свисающие с плеч широкие ленты, чтобы

они легли удобнее — но ткань вдруг пришла в

движение.

Это было жутко. Николаю показалось, будто

его душит огромный питон. Сопротивляться не

имело смысла, и он сразу же сдался. Однако ни-

чего страшного не произошло. Полосы ткани

обвили его ноги, обтянули грудь и спину и за-

ставили его принять неудобную позу: присесть

на корточки и плотно прижать грудь к коленям,

откинув голову далеко назад. Получилось что-

то вроде позы зародыша, наблюдающего за ви-

зитом папы. Но эта мысль не развеселила Ни-

колая ни капли.

Теперь прямо на линии его взгляда была

развилка Креста Безголовых, разрезавшая небо

натрое огромной черной «У». Николай почув-

ствовал, как вибрирует его тело, и понял, что

между концами креста и спеленавшей его жел-

той тканью возникло какое-то напряжение. По

кресту прошла волна гудящей дрожи — а потом

неодолимая сила подхватила Николая и ярост-

ным махом швырнула в просвет между рогами.

Раздался электрический треск, и он потерял со-

знание от перегрузки.

Когда шок прошел, небо было уже не вверху,

а вокруг — из серого оно стало темно-красным.

Внизу простиралась бесконечная красная

пустыня, увиденная Николаем в телескоп. Было

ясно — она состарилась так давно, что для ее

древности даже нет подходящего слова. Над пу-

стыней, поднимая красные шлейфы, дул ветер,

тоже усталый и старый. Из пыльной мглы кое-

где торчали выступы, похожие на стволы ока-

меневших деревьев — или на сточенные ветром

колонны исчезнувших храмов.

Николай заметил в пустыне какой-то круг с

темной точкой в центре. Круг был очень дале-

ко — но, когда Николай обратил на него внима-

ние, словно бы сработала система наведения,

соединенная с его сознанием. Круг начал расти

и скоро превратился в развалины круглой ко-

лоннады, от которой остались только оплыв-

шие красные пеньки колонн.

Все это непонятным образом было видно в

мельчайших деталях — словно в глаз Николаю

вживили ту самую подзорную трубу, через кото-

рую он смотрел с помоста в небо. Одновремен-

но он опять услышал тихое бормотание и раз-

личил того же самого толстяка перед пюпитром.

Толстяк обернулся, поглядел вверх — и Николай

увидел его лицо.

Это было не лицо, а зеленое свиное рыло.

Сквозь сознание Николая прошла волна по-

сланных Птицами смыслов, и он понял, кто

перед ним. Древний Вепрь. Так Птицы называ-

ли и изображали в человеческих умах Творца.

Самым поразительным было то, каким об-

разом понимание ворвалось в мозг Николая:

система наведения, через которую Птицы управ-

ляли его полетом, могла транслировать не толь-

ко изображения, но и смыслы, обходя речевой

интерфейс.

Николай сразу догадался, что перед ним не

настоящий Творец, а муляж. Создатель космо-

са, конечно, не был таким. У него не было рыла,

поскольку ему не нужно было разрывать землю,

чтобы поедать корневища. И мир, где он пре-

бывал, тоже не имел ничего общего с красной

пустыней. Все это было мультфильмом, позво-

ляющим перевести непостижимое в доступные

человеку образы — и позволить Николаю захва-

тить цель.

Николай подумал, что близкую природу

имели и человеческие иконы — они тоже были

переложением абстрактного и бесплотного на

язык смыслов, понятных телесному уму... Но

люди воображали Творца похожим на себя.

А Птицы увидели его как нечто полностью про-

тивоположное себе и даже людям: они придали

Создателю облик зеленой усатой свиньи с ши-

роким мокрым пятачком вместо носа.

Николай понял, что, с точки зрения Птиц,

Древний Вепрь — это не благой и всевидящий

дух, вольготно раскинувшийся на облаке все-

могущества. Скорее, Творец напоминал им

циркового эксцентрика, разъезжающего по ка-

нату на одноколесном велосипеде, жонглируя

набором тарелок. С того момента, как он въехал

на канат и бросил первую тарелку вверх, свобо-

ды выбора у него уже не оставалось. Вернее, вы-

бор был лишь один: с грохотом обрушиться в

тартарары вместе со всем хозяйством — или со-

хранять равновесие и дальше.

В космосе не было более несчастного и за-

груженного существа. Творец не мог никому

помочь, даже себе: он был прикован к своему

творению, как штрафбатовский смертник к ки-

пящему от непрерывной стрельбы «максиму».

То, как боевая графика Птиц отражала ре-

альность, открывало многое — не столько про

Творца, сколько про них самих. Они ненавидят

Творца, понял Николай. Ненавидят, потому

что тот был их причиной. И мечтают они об од-

ном: не иметь больше никакой причины и стать

самим как боги — чтобы Творение кончилось.

И для этого они планомерно уничтожают одно

измерение за другим...

Птичья оптика позволяла Николаю все вре-

мя видеть Древнего Вепря перед собой.

У Птиц, надо признать, было мрачное чув-

ство юмора. Над рылом Творца блестели чер-

ные бусины встревоженных глаз. В его густых

пшеничных усах чудилось нечто сталинское.

Рот Творца быстро шевелился. Николай понял,

что Творец безостановочно повторяет заклина-

ния, обновляющие мир. Начитывая свою каб-

балу, он ремонтировал постоянно распадающу-

юся вселенную. Николай не понимал значения

отдельных слов, но каким-то образом воспри-

нимал общий смысл речетатива — и тот был

устрашающ.

Хрюкающий шепот Вепря создавал простран-

ство, время и материю. Он создавал законы свя-

зи между парящими в пустоте телами — от мель-

чайших до огромнейших. И еще — микрокосмос

внутри физических тел, подобный космосу

внешнему. Эти законы, однако, не были вечны-

ми: они действовали некоторое время после

произнесения Слогов Могущества, но постепен-

но их вибрации затухали, сила сходила на нет, и

заклинания надо было повторять.

Глаза Николая встретились с глазами Древ-

него Вепря. Николай понял, что Вепрь знает

про план Птиц, но ничего не может — или не

хочет — поделать. Вепрь был обречен. Но он

по-прежнему выполнял свою работу.

Все эти смыслы располагались как бы на пе-

риферии пришедшего от Птиц информацион-

ного сгустка. Птицы не собирались объяснять

тонкости своей метафизики — знание, доводи-

мое ими до Николая, было строго функцио-

нальным. У него было единственное назначе-

ние: показать уязвимость цели.

Николай понял, что начитываемые Вепрем

заклинания возводят вокруг него стену, сквозь

которую не может пробиться не то что чья-то

атака, но даже луч чужого внимания. Древний

Вепрь был невидим и неощутим для Птиц. Не-

смотря на свое могущество, они не могли ока-

заться там, где находился Николай — это про-

странство было для них запретным. Все, что

они умели — это уничтожать мир за миром,

проникая туда через их обитателей.

Приблизиться к Творцу способно было

лишь одно оружие во Вселенной — он сам, Ни-

колай... Он мог, подобно узкому стилету, про-

ходящему сквозь щель в доспехе, дотянуться до

сердца мира... И заглянуть Вепрю в глаза перед

ударом... Как инструмент атаки он был совер-

шенен.

Выбирая момент для последнего рывка,

Птицы удерживали Николая высоко в красном

небе. Он парил над равниной, не отводя глаз от

цели, и вбирал в себя все новые и новые откры-

вающиеся ему смыслы. А потом он понял, что с

ним говорят не только Птицы — но и сам Древ-

ний Вепрь.

Вернее, не говорит. Показывает.

Его зеленый лик, остававшийся величе-

ственным даже в надетой на него Птицами из-

девательской маске, был покрыт множеством

шрамов. Это были следы покушений, которы-

ми с начала творения развлекали себя его

дети — созданные им сущности. Ни одно из

этих покушений не достигло цели. Но каждое

причинило Вепрю боль. Николай поглядел в

карикатурно намалеванные глаза Творца, и по

его груди прошла щемящая волна сострадания.

Вепрь был добрым, бесконечно добрым, и

полным любви к каждой парящей в простран-

стве былинке. Он создал мир, чтобы любить

его — чтобы все твари в мире любили друг друга

и своего Творца и жили одной большой друж-

ной семьей. Но мир был несовершенным. Не

потому, что Древний Вепрь был зол или глуп, а

потому, что иначе мир просто не смог бы суще-

ствовать. Совершенство нельзя было совме-

стить с бытием. Николай попытался понять

почему — и в глазах Вепря промерцал ответ.

Это было так просто.

Мир существовал во времени. Время под-

разумевало изменения. А изменения подразу-

мевали «лучше» и «хуже». Так появлялось хоро-

шее и плохое, и чем сложнее становился мир,

тем труднее было предсказать их чередование.

Но никто не хотел этого понимать. И все соз-

данные Вепрем твари — от высших ангелов до

простых зверей — мстили ему за это несовер-

шенство, не понимая, что без несовершенства

не было бы их самих.

Даже в несовершенном мире можно было бы

жить почти счастливо, соблюдая несколько про-

стых правил, которым Вепрь подчинил миро-

здание. Но следовать правилам живые существа

должны были сами. Вепрь не мог сделать этого

за них.

В глазах Древнего Вепря застыла бесконеч-

ная любовь — и бесконечная печаль. Николаю

показалось, что тот похож на старого доброго

сапожника, наплодившего много неблагодар-

ных детей, которые ежедневно попрекают его

своей бедностью и неустройством — а сапож-

ник только втягивает голову в плечи, стирает

попадающие в него плевочки и старается рабо-

тать шибче, зная, что дети никогда не поймут,

какой крест несет их отец, ибо они и есть этот

крест...

Крест Безголовых, усмехнулся Николай.

Теперь смысл происходящего сделался ясен

окончательно.

Птицы были самым совершенным создани-

ем Вепря. В них он попытался приблизиться к

абсолютному идеалу — насколько это возмож-

но. Он попытался сделать свое творение лучше

себя самого. И Птицы, ощутив свое совершен-

ство, поняли несовершенство Творца. Они

устыдились его и решили убить, чтобы у них

больше не осталось никакой причины. Они за-

хотели уничтожить все созданное им, кроме

себя.

Древний Вепрь, с ужасом понял Николай,

не особо даже возражал — он устал и впитал в

себя слишком много неблагодарной злобы. Его

печалило только то, что Птицам и другим тва-

рям тоже придется исчезнуть. Птицы не пони-

мали главного — они тоже были Вепрем. Убив

Создателя, они убили бы и себя. Или, может

быть, это понимали некоторые из Птиц, самые

высшие, но они считали окончательным совер-

шенством именно небытие.

Вепря вели на алтарь. А Николай был жерт-

венным кинжалом — и Вепрь теперь косил на

него мудрым старым глазом, хорошо зная, за-

чем к нему приближается этот перепуганный

визитер.

Паря в небе, Николай постепенно замечал

следы прежних ударов по чертогу Творца — за-

зубрины, оставленные на таинственной суб-

станции пространства-времени. Он не знал,

чем все это было на самом деле: его сознание

расшифровывало увиденное в привычных че-

ловеку образах.

Он был не первым живым снарядом, по-

сланным Птицами в Вепря. Вокруг того, что

представлялось Николаю развалинами круглой

колоннады, валялось множество присыпанных

красной пылью трупов — раньше он принимал

их за выступы почвы.

Это была инфернальная свалка уродцев,

гарпий и химер. Перепонки, крылья, когтистые

хвосты, многозубые челюсти, иглы, жала...

Словно бы чья-то злая воля пробовала форму за

формой, подбирая отмычку к последним вра-

там, скрещивая ангелов со свиньями... Самым

жутким, конечно, были мелкие детали — кра-

шеные завитки шерсти, сережки в раздваиваю-

щихся ушах, драгоценные кольца, продетые

сквозь веки и губы... Одежда и украшения на

некоторых уродцах предполагали, что Птицы

погубили целые цивилизации и культуры, что-

бы испытать новое острие для своего копья — а

эти живые наконечники, должно быть, раз-

мышляли при свете древних звезд, какая сила и

с какой целью вызвала их к бытию...

Но самым современным оружием был Ни-

колай — и миллионы таких, как он, уже шаг-

нувшие в пучину революций и мировых войн...

Николаю вспомнились строки его великого

тезки Гумилева:

Я кричу, и мой голос дикий,

Это медь ударяет в медь,

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть...

«А в чем, собственно, великая мысль? — по-

думал он. — Наверно, как и все великие мысли,

в себе самой. В том, что я, как носитель великой

мысли, не могу умереть. И пока я ее думаю, все

о’кей. А если на пять минут перестану? Тогда,

выходит, уже могу умереть? Как-то безрадост-

но... Однако хорошо сказано — носитель. Пти-

цы используют человека, чтобы добросить что-

то очень жуткое до этой зеленой свиньи. А что

будет с нами потом, им просто неважно...»

Николай понял это так ясно, что сомнений

не осталось. Он мог точно навестись на Творца,

найдя и увидя его у себя внутри. Длиннейшая

эволюция, венцом которой он был, с точки зре-

ния Птиц, имела один-единственный смысл:

изготовить зеркало, способное надежно отра-

зить и удержать в себе образ Создателя. Все че-

ловеческие религии со времен первых версий

единобожия были долгой и кропотливой на-

стройкой этого локатора, способного найти

Древнего Вепря в прячущей его пустоте... И те-

перь это совершенное оружие наконец было

брошено в бой.

В незримой стене, окружавшей Вепря, поя-

вилась прореха, достаточная для атаки. Окно

возможности было очень узким, но оно суще-

ствовало. И тотчас в пространстве рядом с Ни-

колаем возникла одна из Птиц.

Ее было видно только по пояс: она свесилась

из пустоты, как из скрытой бархатным занаве-

сом театральной ложи. В нее тотчас ударили со

всех сторон лучи ярчайшего света, и ее мерцаю-

щие голографические покровы стали сворачи-

ваться от нестерпимого жара. Почернел и зады-

мился клюв, белой яичницей запеклись в

небесном огне глаза, и Николаю померещи-

лось, что он чувствует запах горелых перьев. Но

Птица успела коснуться его спины коротким

красно-золотым жезлом — и исчезла.

Касание жезла было совсем легким, однако

оно с невероятной силой швырнуло Николая к

цели сквозь пространство, ставшее вдруг мно-

гослойным и плотным. Спеленавшая его ткань

пришла в движение, придав телу новую позу —

его туловище выпрямилось в одну линию с бе-

драми, а ноги еще сильнее согнулись в коленях.

Николаю показалось, что он превратился в

стальной гарпун.

Но долететь до Древнего Вепря было не так-

то просто. Николай несся к красной колоннаде

с невозможной скоростью, но, хоть Вепрь был

отчетливо виден, он не делался ближе — словно

Николаю снился один из тех снов, где самый

яростный бег не помогает сдвинуться с места.

Николай понял, в чем дело. Птицы опозда-

ли. Окно возможности закрылось: Вепрь уже

привел мир в равновесие. Теперь он мог защи-

тить себя. Нахмурив карикатурные пшеничные

брови, он начитывал заклинание, которое

должно было отбросить Николая прочь.

Но за спиной Николая (он не видел этого,

но ясно ощутил) раздался многоголосый хор

Птиц, произносящих те же самые заклятья: Пти-

цы изо всех сил направляли живой снаряд в

Древнего Вепря — волей самого Вепря. Ибо тот

так любил Птиц, что наделил их почти всеми

силами, какими обладал сам.

Это была равная схватка.

Нет, почти равная. В ней побеждали Птицы,

потому что они не любили Вепря. А Вепрь лю-

бил Птиц, и в этом была его слабость.

Две могучие воли, каждая из которых могла,

даже не заметив, распылить Николая на атомы,

соприкоснулись и нейтрализовали друг друга —

но их крошечной равнодействующей оказалось

достаточно, чтобы подтолкнуть живой снаряд к

цели.

Николай пытался как-то остановить свое

падение. Но его усилия ничего не значили на

этих космических весах. Колоннада стала при-

ближаться. А потом он понял, что Птицы про-

махнулись. Совсем чуть-чуть.

Вепрь шагнул назад и тут же исчез, а его пу-

стые одежды упали на каменное возвышение в

центре колоннады. Пюпитр со светящимися

каббалистическими листами повалился в пыль.

А Николай врезался в землю.

Боль была страшной. Николай беззвучно за-

кричал — и ушел в этот крик весь, сделавшись

просто собственным затихающим эхом, мер-

кнущим огоньком сознания.

Он догадался, что оружием Птиц была имен-

но эта мука, пережить которую они заставляли не

только его самого, но и Создателя. Тот не мог по-

мочь Николаю, не нарушив собственных зако-

нов. Он мог лишь исчезнуть, уйти из ополчивше-

гося против него мироздания — что он и сделал.

Николай понял, что произошло между расой

Птиц и Вепрем, когда Птицы в первый раз по-

кусились на Творца. Это было похоже на ста-

рейший из всех мифов вселенной.

Самого покушения Николай не увидел. Он

лишь почувствовал холодное ликование Птиц,

уверенных в своем успехе. Но оно длилось не-

долго. Птицы увидели, что Творец жив, и поняли

свой просчет. Они надеялись одолеть его, по-

скольку он сам оставил им такую возможность —

но это был просто соблазн, жестокое испытание,

которому он решил подвергнуть их души.

Птицы его не прошли.

Угасающим разумом Николай увидел стран-

ный, холодный и полудикий быт Птиц — они

жили в неприветливом мире, среди высоких

скал, висящих над темным ледяным морем, в

древних расщелинах, чуть измененных вкра-

плениями непостижимых технологий. Их

яйца — расписанные тонким узором желтова-

тые сферы — покоились в огромных сияющих

гнездах. Оберегать их было самым важным для

Птиц делом: этими семенами они собирались

засеять Вселенную, свергнув Вепря.

И Вепрь забрал у них семена.

Он внезапно появился из своего тайного

убежища — и возник в ослепительной короне

своей славы сразу во множестве мест. Птицы не

успели еще ничего понять, а Древний Вепрь

уже оставил их гордую расу без будущего. Слов-

но царственный зеленый зверь в золотом обру-

че на голове, он пронесся одновременно мимо

тысяч гнезд, и они опустели навсегда.

Николай ощутил гнев Птиц и постигшую их

скорбь. Но он знал, что Птицы не сдались. Они

лишь ожесточились — и поклялись вечно мстить,

уничтожая все доступные им миры.

Николай чувствовал, что Птицы не отпуска-

ют его в смерть. Им нужна была его память.

Одна из Птиц достала его из небытия — и он

понял, что новая атака будет другой.

Теперь Птицам нужна была женщина. Они

уже нашли ее, и Николай, словно покорная

глина, сжатая в когтистой лапе, сделался про-

сто частью ее сознания.

Перед этой женщиной открылась дверь Ко-

лесницы. Она шагнула навстречу сумрачной

площади, гудящей толпе — и высящемуся над

ней эшафоту.

ДАША

Птицы вели себя с Дашей деликатно и даже

виновато. Ей казалось, будто они отводят гла-

за — хотя она понимала, что это ничего не ме-

няет, поскольку они ясно видят все в 360-гра-

дусной зоне.

В огромной толпе вокруг помоста почти не

слышно было криков ненависти. Доносилось

только невнятное гудение, похожее на ропот

моря или подземный гул. Даша с обычной жен-

ской заносчивостью подумала, что собравшие-

ся на площади тронуты ее юностью и чистотой.

И тут же поняла: Птицы услышали ее мысль.

На эшафоте их было две — в переливающих-

ся халатах, с длинными косицами за спиной

(Даша откуда-то знала, что так выглядят Птицы

старшего ранга). Птицы замерли, словно их

обесточило — но тут же пришли в себя и про-

должили свое дело.

Они были заняты настройкой Креста Безго-

ловых. Сверяясь со светящимися таблицами,

загоравшимися время от времени до ослепи-

тельной яркости, они поворачивали медные

кольца с письменами на его опорном столбе.

Письмена эти казались Даше похожими на сле-

ды птичьих лап.

Из-за креста вдруг вышла третья Птица, ко-

торой прежде не было на помосте. Она не могла

раньше прятаться за крестом из-за его недоста-

точной ширины — и тем не менее ее появление

выглядело именно так.

Она носила поблескивающий комбинезон

из той же странной голографической ткани, что

и на остальных Птицах. Ткань казалась серой,

но кое-где дрожала и переливалась красным —

словно на Птице был невидимый плащ, кото-

рый окрашивал ее в тех местах, где соприкасал-

ся с комбинезоном. На груди Птицы был знак,

похожий на звезду с косыми лучами, а голову

увенчивал короткий красный плюмаж. Она вы-

глядела величественно, но ее портил страшный

ожог: клюв и перья будто обуглились от невы-

разимо яркого света, а один глаз запекся в мут-

ную белую глазунью.

Одноглазая Птица держала блестящий ме-

таллический диск. Она повернула его к Даше —

но Даша не успела увидеть свое отражение.

Диск в когтях Птицы свернулся, превратив-

шись в металлический цветок. Птица шагнула к

Даше, прикрепила этот цветок к ее груди (он за-

цепился сам — как ящерица когтистыми лапка-

ми), а потом исчезла за Крестом Безголовых так

же просто, как появилась, словно его столб был

углом дома.

Даша решила, что металлический цветок —

какая-то антенна. Манипуляции с вращающи-

мися кольцами, совершаемые Птицами у Кре-

ста Безголовых, стали отдаваться в ее животе, в

самых интимных и сокровенных глубинах.

Каждый поворот кольца менял что-то у нее вну-

три — и, хоть Даша не знала, что именно проис-

ходит, живот понимал доходящие до него ин-

струкции без слов. Даше не было страшно.

Возможно, древний животный ум, к которому

обращались Птицы, еще не умел бояться.

Птицы завершали настройку. Даша догады-

валась, что ничего хорошего эта операция не

сулит. Ей захотелось, чтобы все завершилось

как можно быстрее. И — странное дело — тут же

ей стало казаться, будто время действительно

ускорилось.

Ее подвели к подзорной трубе, и она увидела

в окуляре красные пески и стоящую среди них

круглую колоннаду. В центре круга зияла чер-

ная дыра в земле, а рядом лежал человек. Вер-

нее, остатки человека — он был расплющен

страшным ударом. Лицо его с закрытыми глаза-

ми, однако, осталось целым и спокойным, слов-

но перед смертью он понял нечто, сделавшее

физическое страдание несущественным...

Даша знала это лицо. Она видела его много

раз... Но где?

Она вспомнила — в зеркале! Она была этим

человеком сама, она чуть не поразила Древнего

Вепря, а тот... Исчез? Растворился в воздухе?

Но откуда здесь дыра? Раньше ее не было.

Подзорная труба будто услышала вопрос.

Дыра в земле оказалась в центре поля зрения —

и Даша каким-то образом заглянула в провал.

Перед ней был тоннель, выжженный лучом

невероятной силы. Тоннель выглядел идеально

круглым и бесконечно длинным — внимание

погружалось в него все глубже и глубже, но он

не менялся. А потом Даша увидела тень, мель-

кнувшую впереди. Зеленое пятнышко с золотой

искрой.

Это мог быть только Древний Вепрь.

Даша вспомнила пережитое во время про-

шлого полета Николаем — и догадалась, что на-

вигационная система Птиц показывает ей вход

в пространство, где скрылся Вепрь после не-

удачной атаки.

Следующим живым снарядом была она.

Странно, но ее не покинуло веселое юное

бесстрашие. Она понимала, что специально вы-

брана Птицами для этого полета и судьбу уже не

изменить. Другой цели в ее жизни не было. Так

стоило ли бояться своего предназначения? Это

как если бы гвоздь боялся молотка...

Даша отпустила трубу.

На нее надели тускло переливающуюся

упряжь, потянувшую ее к земле — и ей при-

шлось сжаться в позе зародыша, как в прошлый

раз. Когда она подняла лицо, перед ней было

небо в развилке Креста Безголовых.

Придя в себя после рывка, она увидела во-

круг то же красноватое лимбо, по которому не-

давно кружил Николай.

Она решила, что ей предстоит стать чем-то

вроде мортирного ядра — и, вертикально взле-

тев ввысь, по крутой параболе обрушиться в

черный колодец, где спрятался Древний Вепрь.

Однако Птицы, похоже, не собирались пре-

вращать ее в живую минометную мину. Они за-

мыслили что-то другое: полет Даши был не-

спешным и пологим. Она медленно взбиралась

в небо, чувствуя себя воздушным змеем.

Было ясно, что Птицы не просто так рас-

крыли Николаю, а потом и ей грозные тайны

Космоса. Живое оружие обретало силу, только

осознав свое предназначение — и Даша уже по-

няла почему. Иначе запускаемый Птицами сна-

ряд потерял бы свое главное свойство — оду-

шевленность. Он превратился бы в брошенную

в Творца глину. Ничего не соображающий ку-

сок мяса совершенно точно не долетел бы до

трансцендентного чертога, где пребывал Древ-

ний Вепрь. А вот живая душа, понимающая

свою задачу — могла до него добраться...

Даша заметила, что развалины круглой ко-

лоннады уже недалеко — и скоро она пролетит

над черной дырой в ее центре. Что-то должно

было произойти. Что-то назревало...

Вдруг ее живот пронзила острая боль, и ей

показалось, будто она видит когтистые лапы

Птиц, поворачивающие кольца со светящими-

ся знаками на Кресте Безголовых. Птицы зано-

во устанавливали с ней связь. А потом произо-

шло неожиданное.

Безошибочным женским инстинктом она

ощутила, что в ее животе завязался узелок но-

вой жизни. Это было волнующе — все биологи-

ческие механизмы ее существа разом пришли в

движение — и жутко, потому что Даша понима-

ла: целью этого таинства была не жизнь, а

смерть.

В самом ее центре росло нечто новое, окру-

глое и тяжелое. Оно увеличивалось очень бы-

стро, словно его накачивали холодной ртутью

через шланг. Самым жутким был именно холод.

Росшее в ней яйцо казалось бомбой, которую

отливали Птицы, заполняя ее жидким метал-

лом.

Даша вспомнила, что увидел Николай в по-

следние мгновения жизни — Древнего Вепря в

короне силы и славы, прячущегося в непри-

ступном тайном пространстве... На самом деле,

поняла она, это измерение было недоступным

лишь для Николая, но не для нее: существовал

закон воздаяния, настолько универсальный,

что ему подчинялся даже сам Древний Вепрь —

по собственному выбору и воле.

Да, Вепрь скрылся в измерении, непроница-

емом для живого оружия Птиц. Но из-за того,

что он похитил их яйца, Птицы могли каким-то

непостижимым образом послать ему вслед еще

одно яйцо — атакуя как бы вдоль оставленного

им кармического следа... Именно поэтому Даша

сумела увидеть тайный чертог Вепря, предста-

вившийся ей оплавленным черным тоннелем в

толще земли. В ней уже был крохотный заро-

дыш яйца, сделавший это возможным...

Даша поняла, что не сможет вместить тайну

во всей ее полноте. Но главное было ясно, и

дальнейшая последовательность событий сде-

лалась очевидной и простой.

Инородное тело в ней раздувалось все бы-

стрее. Снаряд походил на огромный металличе-

ский зародыш, растянувший ее живот, словно

она была на девятом месяце. Оружие Птиц об-

ладало немыслимой разрушительной силой —

Бомба Большого Взрыва могла переформатиро-

вать целую Вселенную, прогнав ее через игольное

ушко сингулярности. Смертельное яйцо вызре-

ло в ней неестественно быстро, нарушая все за-

коны биологии и физики — но было ясно, что

Птицы не считают себя связанными этими фор-

мальностями.

Даша подлетала к цели. Следовало действо-

вать, но она не знала, как выпустить из себя

смертельную тяжесть, направив ее вниз. Све-

денные полетной судорогой мышцы были на

это не способны. Но, когда она уже решила, что

так и пролетит мимо цели, не выполнив своего

предназначения, стальной цветок на ее груди

вдруг ожил. Как застежка молнии, он скользнул

вниз и мгновенно распорол ее тело от солнеч-

ного сплетения до самого копчика.

— Пуа! — непроизвольно крикнула Даша.

Острая боль в распоротом животе слилась с

моральным торжеством в одно пронзительное

чувство, которое из всех земных творцов смог

адекватно выразить лишь японский писатель

Мисима. Даша успела увидеть окровавленный

металлический овоид, когда тот выходил из ее

тела. Тот действительно выглядел как тусклое

яйцо, на котором светились загадочными пись-

менами несколько подвижных медных колец.

На них, как догадалась Даша, были те же знаки,

что и на Кресте Безголовых.

Яйцо прощально качнулось и уменьшаю-

щимся мячиком пошло вниз. Даша стала пустой

и легкой — и полетела прямо в зенит. Она по-

няла, что так и забудется навсегда в восходящем

полете, и это устраивало ее вполне...

Но тут произошло жуткое.

Дашу рывком дернуло вниз — металличе-

ское яйцо, поднырнув снизу, вернулось в ее

тело, а стальной цветок мгновенно зашил ее без

всякого шва. Ее длинно и криво проволокло по

небу назад, и она упала на эшафот, снова увидев

перед собой Крест Безголовых.

Даша поняла, в чем дело. Она неправильно

разделилась с яйцом, и теперь Птицы отсчитыва-

ли время назад. Полет должен был повториться...

Ничего ужаснее этого рывка сквозь время

она не испытывала никогда. Боль при ревер-

сивном беге секунд была той же самой болью —

но вот пережить свои эмоции в обратной пере-

мотке оказалосьгораздотруднее. Существование

при этом представлялось чем-то настолько

страшным, что хотелось одного — скорее пере-

стать быть. Но самым чудовищным и беспрос-

ветным было видение, настигшее, когда ей при-

шлось передумывать все мысли в обратом

порядке (она даже не знала, что такое возмож-

но). При обратном ходе времени она увидела

будущее.

Птицы только начинали свою работу на Земле.

В ее судьбе не было ничего особенного — в

будущем каждая человеческая жизнь станет та-

ким выстрелом в Творца, поняла она. Придет

день, когда Птицы перенесут реальность в свои

квантовые вычислители: они будут взламывать

последнюю небесную дверь, перебирая вариан-

ты шифра, а варианты шифра станут принимать

это за свое существование — и будут верить, что

вокруг лица, смех, цветы и деревья, закаты и

рассветы, галактики и туманности. И хоть по-

прежнему будет казаться, будто людей беско-

нечно много, а их судьбы сильно различаются,

на деле все сведется к работе титанической про-

граммы, подбирающей живой код к божествен-

ному замку. И каждая версия кода станет ду-

мать, что она расцветает в лучах глядящего на

нее солнца... Правда, солнц там почему-то бу-

дет целых три... Три фальшивых солнца. И это

главное, самое страшное и окончательное ору-

жие Птиц. Люди будут видеть и любить три

солнца — но в реальности над ними останутся

лишь закованные в свою голографическую бро-

ню Птицы и холодные лучи их глаз...

Таким выглядело одно из будущих — то, к ко-

торому направляли мир Птицы (разных версий

грядущего оказалось очень много, но как такое

возможно, Даша не успела понять — перемотка

времени кончилась). Эти постижения промель-

кнули в ее сознании слишком быстро, а боль

была чересчур сильной, и, когда Крест Безголо-

вых вновь швырнул ее в красное небо, она забы-

ла обо всем только что понятом. Она теперь зна-

ла одно — нового промаха быть не должно.

Было уже ясно, в чем ее ошибка. Когда в

прошлый раз она разделилась на бомбу-яйцо и

тело, сознание осталось с телом — а ему следо-

вало переместиться в яйцо.

Черная дыра в земле приближалась, и Да-

шин живот за несколько секунд набух опять.

Она закусила губу от испуга. Она все еще не по-

нимала, каким образом перенести сознание в

яйцо — и Птицы, кажется, не собирались ей по-

могать. Она не боялась небытия, но новой пере-

мотки времени не должно было случиться. Что

угодно, но не это...

Потом она вдруг успокоилась — так же вне-

запно, как перед этим разволновалась. Ей вспом-

нился старый фильм про атомную войну. Она

совершенно не помнила, где и когда она его ви-

дела (возможно, там же, где читала Мисиму, о

котором подумала во время первого запуска).

В ее памяти мелькнул лишь один смазанный

фрагмент: летчик в ковбойской шляпе спуска-

ется из кабины во внутренний отсек бомбарди-

ровщика, проходит по узкому коридору и ока-

зывается в маленькой комнатке, где висят две

сигарообразные бомбы.

Этот же отрывок мелькнул в ее памяти еще

раз, уже отчетливей — и Даша догадалась, что с

ней говорят Птицы. Они объясняли задачу, поль-

зуясь сравнениями и уподоблениями, понятны-

ми слабому человеческому уму.

Она попыталась последовать их совету са-

мым простым образом — представила себе, что

ее тело стало самолетом. Голова была кабиной

пилота, а она сама сделалась маленьким чело-

вечком в этой кабине. Потом человечек вылез

из мозга, весело прошагал по каким-то горло-

вым трубкам, попетлял немного среди красно-

синих содрогающихся внутренностей и бодро

слез в темную капсулу яйца. Такой был хоро-

ший и послушный маленький веселый челове-

чек, жить бы ему и жить...

Даша сразу стала другой — округлой и тяже-

лой. Она поняла, что больше не видит человече-

скими глазами. Теперь она воспринимала мир

новым способом. Она ощущала приближающу-

юся дыру в земле и скрытое в ней присутствие.

Еще маневр, и дыра в земле оказалась прямо

впереди. Даша испугалась, что пропустит нуж-

ный момент — и тут до нее долетело приглу-

шенное «Пуа!».

Она ощутила невесомость и поняла, что ле-

тит.

Она не представляла направления своего

полета. У нее не осталось никаких ориентиров

вообще — она больше не чувствовала своей ско-

рости и не знала, на какой она высоте.

Но Птицы пришли ей на помощь еще раз.

Они повернули несколько иероглифических

колец на Кресте Безголовых, и Даше вдруг при-

виделась большая зеленая свинья с мешком

украденных яиц. Когда эта карикатура исчезла,

она ощутила впереди и внизу оплавленную

шахту — и почувствовала свою собственную

траекторию, безошибочно ведущую к черному

провалу в земле.

В этот раз ошибки быть не могло.

«Все дело в яйцах,— подумала она.— Птицы

могут найти Вепря, потому что с ними поступи-

ли плохо и они имеют право на симметричную

месть. Древний Вепрь не может ничего с этим

поделать — так он создал мир... Но непонятно

другое... Почему Птицы могут безнаказанно му-

чить нас, людей? Если они используют нас для

того, чтобы швыряться нами в стены небесной

крепости, у нас ведь тоже есть право на месть?

Значит, должен быть какой-то космический

компенсационный механизм, который позволит

и нам убивать их, причиняя такую же боль... Он

должен быть! Мы еще отомстим! И за Гумилева,

и за всех-всех! Мы увидим их страдание, услы-

шим их предсмертные стоны, и они ничего, ни-

чего не смогут сделать. Они будут бессильны,

как бессилен сейчас Древний Вепрь...»

А в следующий миг яйцо, которым стала

Даша, влетело в дыру в земле и понеслось по

тоннелю. Оно падало все глубже и глубже, к са-

мому центру мироздания, ускоряясь с каждой

секундой. Древний Вепрь теперь был везде —

он бесплотно окружал несущийся в пустоте

поток металла, которым сделалась Даша. А по-

том она ошутила, как кольца со светящимися

знаками, ставшие ее собственными боками,

пришли в движение, и знаки на них сложились

в последний, окончательный и ослепительный

шифр.

Но за миг до того, как все исчезло во вспыш-

ке невозможной силы, Даша успела понять, что

Древний Вепрь и в этот раз оказался хитрее и

сильнее Птиц. Уничтожение скрытой Вселен-

ной, с которой они только что расправились,

ничего для него не значило.

Это не он создал бесконечный черный тон-

нель, чтобы скрыться там от Птиц. Птицы сами

нарисовали эти условности в своих боевых при-

целах, чтобы хоть как-то увидеть Вепря. Даже

после того, как все декорации превратились в

поток элементарных частиц, Вепрь по-прежнему

был жив.

И Даша уже знала, где он пребывает.

Он ушел в самое недостижимое из измере-

ний — в платоновский космос, пространство

чистых идей. Вернее, он не отступал в этот кос-

мос, он просто остался в нем той своей частью,

которая никогда оттуда не уходила. А все про-

чие его аспекты, нарисованные безжалостной

волей Птиц, были миражом. В него можно ки-

даться какими угодно бомбами...

Но Птицы не собирались отступать.

Их мудрые и страшные инженеры смерти,

полусожженные небесным огнем, предвидели

такой поворот событий. Созданное ими оружие

было универсальным — оно могло настичь

Творца даже в пространстве Платона. Просто

его человеческому острию следовало стать дру-

гим, совсем другим...

РУДОЛЬФ

Красная пелена перед глазами постепенно

рассеивалась. Рудольф Сергеевич вновь начал

видеть свою комнату: книжные шкафы со стро-

гими рядами черно-золотых философских то-

мов, письменный стол с бюстами Шопенгауэра

и Канта и массивный старомодный компьютер с

недописанной страницей на мерцающем экране.

Припадок прошел.

Рудольф Сергеевич помнил только страш-

ной силы рывок, чуть не сбросивший его со сту-

ла. И еще у него были какие-то жутковатые гал-

люцинации. Египетские боги? Нет... Похожие

на них Птицы. Много Птиц. И они что-то от

него хотели. Совершенно точно.

«Надо бы к врачу,— подумал Рудольф Сер-

геевич озабоченно.— Вот так повалюсь однаж-

ды на пол, и все...»

Он опустил взгляд на стол. Легче всего было

успокоиться, продолжив работу над Пролего-

менами к Критике Пространства и Времени.

Этот труд должен был золотыми буквами впи-

сать его имя в историю мировой философии,

поэтому Рудольф Сергеевич шлифовал в нем

каждое слово.

Подняв глаза на экран, он перечитал напи-

санное перед припадком.

«Тайна нашего предназначения, возможно, та-

кова — мы нужны нашему Творцу и Создателю,

чтобы он мог БЫТЬ, потому что он существует

только относительно нас, своих созданий. Как

луч фонаря становится виден лишь тогда, когда

попадает на освещаемый предмет, так же и мое

сознание, то есть я сам, возникает только вме-

сте с осознаваемыми объектами — и исчезает

вместе с последним из них (что знает любой чело-

век, которому снился сон без сновидений). Не та-

ков ли и высший принцип Творения ?

Мы есть видения Создателя, делающие реаль-

ным Видящего. Как сказано в Изумрудной Скри-

жали Гермеса Трисмегиста (он же — египетский

бог Тот) — «Есть все, которое спит, и видит

сон — и этот сон все...»

Рудольф Сергеевич задумался. Продолже-

ние не рождалось в душе.

Ход мысли, недавно такой четкий и прямой,

был безнадежно нарушен припадком. В потря-

сенном сознании до сих пор расходились волны

испуга. Столько перечудилось за несколько

удушливых секунд...

Страшнее всего были даже не эти смутно уви-

денные Птицы, а странная уверенность, что са-

мая суть существования только что проявилась,

как она есть, и прежде ему просто мерещилось,

будто у жизни имеется какое-то иное содержание,

украшенное завитками ложных ретроспектив...

И ведь логически такое не опровергнешь...

Можно будет вставить попозже куда-нибудь в

Пролегомены. Но пока надо прийти в себя.

Рудольф Сергеевич взял в руку лежавший на

зеленом сукне телефон и запустил «Angry Birds» —

игру, которая всегда помогала успокоиться и

собраться с мыслями.

На этом уровне надо было разрушить боль-

шую деревянную пирамиду, стоящую на фунда-

менте из белых — не то облачных, не то ватных —

кирпичей. Египетский цикл, самый конец.

Зеленая усатая свинья в высокой золотой тиаре,

сжимая в руках регалии фараона, сидела в тай-

ном центре пирамиды — видимо, в погребаль-

ной камере — и скорбными глазами смотрела

Рудольфу Сергеевичу в душу.

Рудольф Сергеевич прицелился и стрельнул

первой птицей, похожей на большой и тяжелый

коричневый шар. Птица надломила несколько

верхних досок, скатилась вниз и с достойным

кряком умерла в пыли... Рудольф Сергеевич стал

ждать, когда она исчезнет — из какого-то осто-

рожного целомудрия он никогда не запускал

следующую птицу, не дождавшись распада пре-

дыдущей.

«И ведь какая жестокая игра, — думал он, за-

кладывая в рогатку маленькую синюю птич-

ку,— ведь суть ее в том, что мы убиваем птичек

и смотрим, как они умирают. А созерцание на-

рисованного убийства ничем по сути не отлича-

ется от лицезрения настоящего. Как говорят на

Востоке, портим карму. И ведь ни за что ни про

что!»

Синюю птичку было особенно жалко. На-

верно, из-за габаритов: совсем крохотулечка.

«Игра эта,— думал Рудольф Сергеевич, ме-

няя угол наводки,— несомненно, апеллирует к

самым низким и жестоким инстинктам из жи-

вущих в человеческом подсознании. И вместе с

тем она фундаментально лицемерна, как весь

западный дискурс. Она позволяет убивать жи-

вых существ, сохраняя при этом цивилизован-

ное лицо. Ужасно, однако, что даже в наших

деток, которых мы считаем такими вот белоку-

рыми ангелочками, инстинкт убийства уже

вшит, присутствует прямо с рождения... А как

мяско-то жрут... Ангелочки, да... Надо будет

вставить в Пролегомены».

Он запустил птичку в небо и шлепнул по

экрану пальцем. Синяя птичка разделилась на-

трое. Три синих живых шарика отважно и без-

надежно врезались в косую стену, повредили

несколько планок и скатились вниз — умирать.

Зеленый свинтус-фараон глядел на Рудольфа

Сергеевича исподлобья с мрачным фатализмом.

Его рот под рыжей щеткой усов чуть заметно ше-

велился, словно начитывая непонятную кабба-

лу. У Рудольфа Сергеевича мелькнула конспиро-

логическая догадка, что этот зеленый свиной

фараон сам устроил птичье покушение на себя,

чтобы тут же назидательно покарать виновных...

«Наверно,— подумал Рудольф Сергеевич,—

мне потому Птицы примерещились, что посто-

янно играю в эту дурь. Слишком уж часто... Как

ребенок, право. Даже неловко...»

Мысль, нарушенная припадком, вернулась

наконец в творческую колею: стало ясно, как

философема должна развиваться дальше.

Рудольф Сергеевич положил телефон на стол

и застучал по клавишам:

«Итак, есть всё, которое спит и видит сон —

и этот сон всё... Основной вопрос философии и те-

огонии тогда прозвучит так — Lucid Dream or

Nightmare? Осознает ли ВСЁ, что ему снится сон?

Или это просто кошмар, над которым ОНО власт-

но не более, чем мы над своими дурными снами ?

Наблюдая за окружающим, логично предполо-

жить, что наш Творец видит кошмар, но не мо-

жет в него вмешаться — так как не знает, что

спит и видит кошмар. Возможно, он все-таки

благ, несмотря на зло, постоянно причиняемое им

миру — ибо просто спит и видит сон. Зло пере-

стает быть его выбором и предопределением.

И, last but not least, в этом случае объяснимым

становится древний парадокс, завораживавший

еще Ницше и Борхеса — самоубийство Бога, ле-

жащее в основе множества легенд и религий...»

Рудольф Сергеевич почувствовал между ло-

патками дрожь благоговения, словно бы слад-

чайшую чесотку духа, намекающую на то, что у

него пробиваются крылья. Так всегда бывало

перед тем, как ему удавалось на несколько мгно-

вений заглянуть в сверкающий мир Идей —

платоновский Космос.

Он ясно увидел тот духовный механизм, ко-

торый тщился описать, и понял, что почти раз-

гадал его сокровенное устройство.

Перед ним возникли два ослепительных

шара, соединенные линиями, проходящими че-

рез расположенный точно между ними фокус.

Это было подобие объемного знака бесконеч-

ности — переливающаяся и сверкающая всеми

цветами радуги трехмерная восьмерка.

Платоновская природа этого объекта прояв-

лялась в том, что его форма являлась одновре-

менно и его смыслом, который делался ясен

при первом же взгляде. Эти два духовных солн-

ца были связаны таинственнейшим из взаимо-

действий.

Первый шар своими лучами создавал вто-

рой. А второй — своими лучами создавал пер-

вый. Они как бы взаимно порождали друг друга.

Здесь не было творца и творимого — шары не

могли существовать по отдельности. Не имел

смысла вопрос, какой из них первый и главный.

Это были два проектора, каждый из которых

возникал из луча другого. Две руки с каранда-

шами, рисующие друг друга на листе бумаги.

Рудольф Сергеевич понял, что видит косми-

ческий Инь-Ян — простейшее из лиц Божества.

«Да,— подумал он,— это я не сообразил.

Мы — просто кошмар, снящийся Богу. Но Бог —

просто кошмар, снящийся нам. Надо дописать...»

А ведь была еще и Троица... Рудольф Серге-

евич уже собирался устремить к ней свои духов-

ные очи, как вдруг с неудовольствием заметил,

что чистоту переживания нарушил пошлейший

отпечаток профанного мира.

Сверкающая восьмерка потеряла свой ра-

дужный блеск, и Рудольф Сергеевич увидел в

одной ее половинке зеленое свиное рыло в зо-

лотой короне. Это, без сомнения, был евин из

«Angry Birds» — он выглядел так же карикатур-

но. Зато в другом шаре...

В нем появилась жуткая голова Птицы, как

бы полусожженная неземным огнем. И ничего

карикатурного в ней уже не было.

Рудольф Сергеевич видел прежде эту страш-

ную обожженную Птицу... Он вспомнил свой

припадок и сопровождавшие его галлюцина-

ции... Галлюцинации?

Увы, с содроганием понял он, нет.

Галлюцинациями было все остальное.

Он ясно осознал теперь, что он, сменивший

Николая, Дашу и еще Бог весть кого до них —

просто парящее в пустоте оружие Птиц. Меня-

ющий форму ключ, как никогда близкий к тому,

чтобы открыть тайную дверь Вселенной.

Древний Вепрь был пойман и не мог уйти из

силка, куда его уловили Птицы. Этим силком

стал ум Рудольфа Сергеевича. Он дотянулся до

Вепря, скрывшегося в платоновском космосе, и

набросил на него сеть из безупречных силло-

гизмов.

Рудольф Сергеевич ощутил ужас и гордость.

Все-таки в его Пролегоменах был смысл — о,

еще какой! Хоть и не тот, о котором он думал,

конечно... У него мелькнула мысль, что, успей

он увидеть Троицу, он нашел бы в ней и себя

самого — создаваемого и создающего, сознава-

емого и сознающего — но времени на эти экзер-

сисы уже не осталось.

Он опять увидел объемную восьмерку с за-

пертыми в ней Вепрем и Птицей. Обожженная

Птица высунулась из своей половинки и косну-

лась Рудольфа Сергеевича чем-то вроде корот-

кого маршальского жезла.

Рудольфу Сергеевичу показалось, что его ко-

нечности стянуло тугими невидимыми лентами.

Эти ленты подняли его с места и поволокли по

красному пятну, прежде бывшему его комнатой,

к светлой прорехе выхода — двери на балкон.

Уже переваливаясь через его ограждение,

Рудольф Сергеевич понял наконец безжалостно

простой план Птиц. Прочно зафиксировав Древ-

него Вепря в платоновском космосе идей, сле-

довало уничтожить весь этот космос вместе с

сознанием, где тот возникал. Его сознанием.

Но что тогда случится с обожженной Птицей?

Рудольф Сергеевич толком не успел задать

себе этот вопрос, а из реальности уже пришел

ответ.

Обожженная Птица сделала невозможное.

Сверкнув красной голографической юбкой, по-

хожей на фартук с египетской фрески, она не-

понятным образом высунулась за пределы вось-

мерки, вылезла из нее — и, нарушая все

соответствия и масштабы, одним движением

клюва подхватила Рудольфа Сергеевича и бро-

сила на свое место.

Рудольф Сергеевич стал одним из полюсов

мироздания. Он создавал Древнего Вепря по

доставшимся ему от Птиц чертежам — в виде

карикатурной зеленой свиньи. А Вепрю, види-

мо, приходилось создавать Рудольфа Сергееви-

ча, чтобы тот мог и дальше создавать его самого.

Теперь для них это был единственный способ

продолжаться из мига в миг — и в карих с пово-

локой глазах Вепря застыла покорная грусть...

Но исчезновение стало неминуемым, ибо их

двухполюсный эйдос несся, разгоняясь, на-

встречу идее грязного асфальта, и в месте стол-

кновения неминуемо должна была проявиться

идея страшного удара.

Рудольф Сергеевич замер в свистящей неве-

сомости, зажмурился — и понял, что птицы

опять промахнулись.

Они не уничтожат платоновский космос вме-

сте с ним, догадался он. Вернее, уничтожат, но

таких космосов в мире столько же, сколько есть

в нем умов, оперирующих абстрактными поня-

тиями. И в каждом из них — каждом! — оста-

нется убежище для Древнего Вепря, если этот

ум хоть изредка станет думать о том, каков его

источник, и в той или иной форме вспомнит

Творца...

Его смерть будет не самоубийством Бога, а

просто надругательством Птиц над ими же соз-

данной издевательской иконой. Древнего Ве-

пря нельзя было настичь в его последнем и выс-

шем убежище.

Или...

Падение вдруг затормозилось — словно

Птицы услышали эту мысль и она показалась

им настолько важной, что ради нее они замед-

лили время.

Единственный способ победить Вепря — во-

обще отказать ему в существовании, понял Ру-

дольф Сергеевич. Сделать так, чтобы в созна-

нии не осталось идеи Творца. Для этого нужно

отобрать у людей избыточную энергию, прежде

позволявшую им догадываться о Боге. Когда ни

в одной из божественных Двоиц и Троиц, кото-

рые он созерцал, не найдется места для Созда-

теля, того просто не станет... Бога можно умерт-

вить лишь одним способом — забыть его

полностью... Это будет долгая и трудная битва.

Но победу в ней можно одержать. Вот только

самым совершенным и последним мечом Птиц,

понял Рудольф Сергеевич, будет уже не он.

Рудольф Сергеевич испытал одновременно

ужас и упоение от масштаба открывшейся ему

тайны. Время замедлилось почти до полной

остановки, все вокруг почернело, и в одном

миллиметре от асфальта он постиг, что Птицы

нашли нужный код. Именно так теперь будут

перепрограммированы их могучие квантовые

вычислители.

Все клинки, наведенные Птицами на Вепря,

будут выкованы по одному и тому же лекалу.

Не в мелочах, конечно.

В главном. И в самом страшном.

Поняв это, Рудольф Сергеевич захохотал —

и рассыпался серебряными искрами в пустоте.

КЕ

Сон уплывал все дальше, и к моменту окон-

чательного пробуждения Кеша уже забыл, что

ему снилось: помнил только вихрь серебряных

искр, похожих на бенгальский огонь. И еще, ка-

жется, во сне его звали Рудольфом. Наверно,

снился какой-то маскарад...

Кеша сунул ноги в тапочки и пошел в ван-

ную опорожнить мочевой пузырь. Суббота. Но

на душе после вчерашнего было скверно, очень

скверно. Правильно ведь пишут на уличных пла-

катах, что пьятница — враг субботы. Но не пи-

шут почему-то, что понедельник — враг воскре-

сенья. Иначе человек поймет, как мало у него

друзей и много врагов...

Кеша отрыгнул и почувствовал рвотный

спазм, поднимающийся из глубин живота. Хо-

рошо, что он уже добрался до унитаза — и рвота

попала в чашку.

Все было не так уж страшно. В холодильни-

ке оставался «Гиннесс», и много. А в шкафу

имелась аварийная бутылка «Блэк Лейбла».

Облегчившись, Кеша прошел на кухню, от-

крыл сразу несколько «Гиннессов» и налил тем-

ную жидкость в пинтовую колбу классической

формы. Ухаживая за первой колбой, он совсем

ни о чем не думал. Он как бы заколачивал чер-

ную сосущую дыру в солнечном сплетении.

Вторая колба была уже косметической: она

шпаклевала и лакировала наложенную на дыру

заплату. В результате появилось что-то вроде

фундамента, на котором можно было строить

новый день — и Кеша позволил себе пару осто-

рожных мыслей.

Он снова вспомнил про бутылку «Блэк Лейб-

ла», и в мозг впорхнуло обещание немедленного

счастья. Но открывать виски с утра Кеша не

стал — он знал, насколько это обещание зыбко и

обманчиво. И потом, он ведь не алкоголик. Пер-

вый раз за месяц так нарезался. А все родная

«Контра».

Кстати, подумал он, почему наш сайт так

называют — Contra.ru? Шеф говорил, это от

«контраст», и еще в честь белого движения.

Противостоим потоку мутного мэйнстрима.

Противостоим, да. Но бухаем точно так же...

Антикорпоратив, как выражаются коллеги.

Тогда и принимать по идее надо было через за-

дницу — клизмой.

После второй колбы Кеша ощутил слабое

подобие аппетита. Поев доширака со вчераш-

ней котлетой, он захватил последний открытый

«Гиннес» и сел за компьютер.

Сначала он проглядел френдленту. Там опять

была одна политика. Белочервие ядовито угры-

зало быдломассу, а быдломасса тупо топтала бе-

лочервие. Нашли друг друга. Ну что же, даем

мастер-класс...

Кеша перелогинился на левый ник, закрыл

глаза и представил себе, как превращается в

огромного, каменного, обросшего мхом и ра-

кушками тролля. Эта визуализация всегда удава-

лась ему на славу — словно он много лет зани-

мался похожими формами тибетской медитации.

Открыв глаза, он положил ладони на клави-

атуру. Выходной начался.

Сперва, конечно, Украина.

Забравшись на ветку под названием «Обще-

ство Рагульско-Кацапской Дружбы», где шел

перманентный срач с бандерлогами, Кеша огля-

дел поле боя.

Третья мировая была в самом разгаре. Высо-

колобые филологи и интеллектуалы до сих пор

делали вид, что способны взяться за руки и сре-

ди всеобщего безумия вести уважительный и

сбалансированный межкультурный диалог, вы-

рабатывая понемногу дорожную карту будуще-

го примирения:

— Ах, Тенерифе... Помните, как у Ярослава

Могутина? Сначала я ***1 рагуля, потом рагуль

***34 меня...

— Та тьфу на вас, вечно все опошлите. Там

не «рагуль» а «Рауль»...

Но боевые муравьи и пчелы с обеих сторон

были суровы, беспощадны и малосентимен-

тальны — инстинкт гнал их в бой.

Войско рагулей вывесило свежий постер:

Янукович, согнувшийся под тяжестью шапки

Мономаха, сорванной с изумленного Путина.

Лучше всего неведомому художнику удалась гри-

маса на лице Януковича, в которой слились тор-

жество, страх и мучительная неспособность про-

тивостоять давней страсти — просто какие-то

Достоевские подробности и глубины. Твердая

четверка, подумал Кеша, тема шапок раскрыта.

Сегодня он сражался против бандерлогов.

Подав для виду пару тусклых реплик, он дождал-

ся нужного поворота дискуссии и выложил заго-

товленный на прошлой неделе продукт. Это была

фотожаба с голыми братьями Кличко — говори-

ли, откуда-то из гей-журнала. Боксеры были не

особенно перспективны политически, но осталь-

ные вожди укров не вдохновляли совсем.

Жаба выглядела роскошно: над загорелымы

братанами — слово «УДАР», а под ними — пред-

лагаемый электоральный слоган:

ЯКЩО ТОБI БОЛЯЧЕ, У ТЕБЕ ГЕМОРОЙ!

Для тех, кто не в теме, Кеша оставил под фо-

тожабой линк на криптопорнуху, снятую преж-

ней украинской беспекой, где какой-то про-

грессивный журналист говорил то же самое

своему партнеру, только по-русски. Кеша доба-

вил от себя короткий комментарий — мол, не-

понятно, отчего сексуальное поведение, до-

стойное римского полководца, считается на

Украине компроматом. Или дело в том, что

журналист, долбясь в сраку, говорит по-русски?

Погрузив врага в тяжелое раздумье, Кеша

задумался и сам — почему, интересно, любой

хохлодискурс с какого-то момента вырождается

в гомосрач? А вот наоборот случается редко.

Что говорит психоанализ? Психоанализ в таких

случаях помалкивает, опасаясь, что бойцы не-

кстати вспомнят про его еврейское происхож-

дение... Впрочем, у Кеши был заготовлен еще

один продукт, никак не связанный с однополой

любовью: здоровая смесь традиционного эроса

с не менее традиционным танатосом.

Перелогинившись еще раз, Кеша выплюнул

в ту же ветку вторую заготовленную фотожабу —

рекламу шампанского «Вдова Кличко». В этом,

правда, была уже какая-то некромантия.

Кеша покосился на пробковую доску над

компьютером. По ее верху проходила веселая

надпись разноцветными буквами:

FUCK THE SYSTEM!

Ниже были пришпилены булавками разные

картинки — «приколы» в прямом смысле: пара

юных японочек в школьных матросках, гула-

говский плакат с «каналоармейцем» (от такой

хари вздрогнул бы и Шариков), портрет Марка

Цукерберга в виде осьминога, непристойный

рисунок под названием «Куприянов и Наташа»

(30-е годы, что-то связанное с ОБЭРИУ), хан

Бату, съедающий живого хомяка для устраше-

ния послов, писатель Борхес на фоне книжных

полок и так далее.

На почетном месте в центре доски висела

обложка пропагандистской брошюры ельцин-

ских времен с фотографией припухшего прези-

дента и гордым названием:

Я ОТВЕЧУ ЗА ВСЕ!

Говорят, умные люди заметили и сразу изъ-

яли из продажи. Но книга, как говорится, не

воробей. Для Кеши эта обложка была надеж-

ным моральным противовесом ко всем возни-

кавшим сомнениям и тревогам: каждый раз,

когда у него появлялось квазирелигиозное чув-

ство, что он создает себе что-то вроде кармы, он

поднимал глаза на картинку — и успокаивался.

Contra.ru, конечно, таких шуток не одобрила

бы. Но сегодня выходной. Отработав всю неде-

лю на чешский бренд «Kozel», с полным правом

пьем в выходные «Гиннесс». Ну или наоборот.

Чисто для равновесия. За нашу и вашу свободу.

Плечо уже раззуделось.

Кеша опять перелогинился, перепрыгнул на

другую ветку и с удовольствием потроллил

сперва ватных («тех, кто носит «адидас», завтра

родина продаст» ... «на майдане плитку с улиц

пустили на снаряды — информация к размыш-

лению: не агент ли ЦРУ жена Собянина?»), по-

том рукопожагников («Сегодня слово «рукопо-

жатный» означает, что по вашему адресу уже

выехал вежливый каменный гость»), а потом

вступил в бодрый говносрач с известным блоге-

ром, для затравки обозвав того «звездой медиа-

холдинга «Ж2»:

Приветствую революционную матрасню! ...

Я не мартышка, я в служебной шапке-невидим-

ке!.. Ща представлюсь. Заслуженный блогер РФ,

майор сетевого спецназа, создатель мемов «Еуро-

па це Украта» и «Идите ***1 фейсбучане»... Тре-

буем закрыть холдинг///2 нах!

Бан. Жаль, прошлый раз у дяди пукан нехи-

ло так бомбанул. Тогда Кеша объяснил, что секс

с матрасом — это единственная форма pledge of

obedience5 американскому флагу, доступная пу-

бличному интеллектуалу в эпоху гонений на

свободное слово... И вот они, гонения.

Кеша еще раз поглядел на только что состав-

ленный иероглиф «///2». Полоски, полоски...

Тоже, выходит, адидас носят? Вот это я понимаю

продакт плэйсмент. Что называется, 360-градус-

ный маркетинг.

Вздохнув, Кеша перелез на другую ветку,

поучаствовал немного в многолетней, как пуш-

кинский дуб, дискуссии на тему «сколько пида-

расы заплатили Охлобыстину и в какой уже

раз» — и, перевалившись через пару топиков,

оказался на ЛГБТ-поляне (народная замета —

если день начался с хохлосрача, то завершится

здесь).

Там было раздолье — леса, полные дичи, и

все нужное для доброй охоты. Кеша ввинтился

в одну из дискуссий и долгое время развивал

мысль, что российская тюремная мораль пере-

крашивает в свои цвета даже святыни ЛГБТ:

ежедневно сообщают про гей-активистов, ко-

торые выходят на подмостки и прислоняются к

дверному косяку, а вот гей-пассивисты, счита-

ющиеся в русских тюрьмах париями, молчат в

своих клозетах, как ягнята. И бороться в первую

жопу следует именно с этим.

На ветке была пара американцев, которые

ничего не поняли — но Кеша и не стал объяс-

нять, а вместо этого набросился на них с упре-

ками, что лидеры свободного мира ничего на

самом деле не делают для защиты gay&pussy

rights in Russia, а только лицемерят. Например,

можно было бы заставить американского пре-

зидента и британского премьера хотя бы раз в

неделю надевать розовый пиджак. А еще лучше

не раз, а все семь...

Перелогинившись, Кеша увенчал свое вы-

ступление кратким:

ГЕЙСЕКСУАЛИЗМ ИЗЛЕЧИМ!

И оставил бедных гейсексуалов в покое. Во-

круг было много новых целей. С ветки на ветку,

с ветки на ветку. И каждому кокосом по балде.

Кеша не испытывал злых чувств ни к кому

из затролленных — он просто использовал

энергию общественного возбуждения как сер-

фингист волну. Против гейсексуалистов и ли-

беральных блогеров он точно ничего не имел.

Но он любил кидаться в граждан, трещащих от

внутреннего электричества, словами с зарядом

противоположного знака — и наблюдать атмос-

ферные эффекты.

Политика, однако, уже наскучила — хоте-

лось чего-то светлого и позитивного. Кеша пе-

реключился на порно.

Через минуту классная японочка в школь-

ной матроске уже делала на экране мультикуль-

турный минет бритому наголо негру (называ-

лось, ясное дело, «случай на уроке» — а вот в

политизированном рунете такой клип обяза-

тельно назвали бы «уроком толерантности»).

Негр был самый устрашающий, с огромной зо-

лотой цепью на груди. Джанго снял, а этот еще

нет. Наверно, не встретил пока своего Таранти-

но... Ну очень красивая японочка, просто очень.

Такую в Москве не сыщешь. Тут можно развер-

нуться только по линии самого Джанго — вы-

звать бюджетную негритянку, стоит четыре

тыщи в час. Но боязно. Соседи пробьют из глаз-

ков, скажут потом матери. Они такие. Ехать же

к негритянке в падлу. Будет грязно, холодно и

неромантично.

Кеша подумал, что можно было бы позво-

нить Машке и попробовать помириться. Но се-

годня ничего не срастется. И завтра, видимо,

тоже... Да и энтузиазма особого не было — даже

когда все срасталось, обнимая полноватую и не

слишком красивую Машу, Кеша все равно вооб-

ражал на ее месте субтильную японочку в гетрах.

А японочка — вот она, на экране. И конкретно

сегодня Машка уже проиграла ей тендер...

С этой мстительной мыслью Кеша достал,

начал — и закончил как раз за две секунды до

конца ролика. Уже не столько на японскую

школьницу, сколько на три размытых огня,

вдруг выскочивших на экран. Наверно, софиты

на порностудии. Они же в порнобизнесе все ве-

ликие режиссеры, с подтекстом и метафорами...

Кеша отдышался. И сразу вспомнилась хох-

ма с «башорга» — как чувак поглядел под свой

компьютерный стол в свете ультрафиолетовой

лампы и понял, что пора заводить девушку.

Смешно-с. Только в жизни все сложнее — и де-

вушка вроде есть, во всяком случае в теории, и

ультрафиолетовую лампу лучше не включать...

Теперь можно было посмотреть кино. Что-

нибудь из старого, скачанного про запас. Вот

например, «Обливион»... Лукнем-ка на уско-

ренной...

Что это значит — «Обливион»? Как будто

кто-то съел салат оливье, а потом сблевал назад

в тарелку. Кино, кстати, примерно такое и есть,

на ускоренной правду не спрячешь. Все где-то

уже было, причем много раз. Пиндосы отовсю-

ду воруют понемногу. Но по-умному, с адвока-

том. Не докопаешься.

Ну вот как они такие фильмы смотрят? Чего,

хоть на минуту можно забыть, что это Том Круз?

Нельзя. Вот и думаешь весь фильм то про сай-

ентологию, то про пластическую хирургию. То

про телку, которой привалило покривляться

рядом с богатым буратино. По типажу такая

пять тыщ в час. Спасибо хоть взяли в бизнес

славянскую душу. А то у них в кино наших по-

стоянно какими-то идиотами изображают. Не

узнали Сильвестра Сталлоне, который пришел

к русским в лагерь, натершись пулеметным

маслом. Он опять пришел, специально разделся

до трусиков, а его опять не узнали. И даже хоте-

ли убить.

Ну его, этот «Обливион». Лучше поиграем.

Не зря ведь консолька у нас. Все-таки могут

пиндосы, когда хотят, ой могут... Пятая «GTA» —

вещь... За нее можно и Ирак простить, и в прин-

ципе Ливию. Но не Украину.

Кеша загрузил последний сэйв — и пошел,

бородатый и патлатый (каким сделал своего лю-

бимого бандита Тревора), по улице чуть прикры-

того фиговым листком Лос-Анджелеса. Какой-

то встречный анимационный негр, которого

Кеша толкнул, начал, жестикулируя, качать пра-

ва. Глядя на титры, Кеша с наслаждением заря-

жался мультикультуризмом в потоке отборного

негритянского мата.

Вряд ли создатели имели это в виду, думал

Кеша, но если Тревору приклеить в парикма-

херской длинную бороду, сделать длинный

хайр, а потом еще надеть черные очки, получал-

ся вылитый Радуев в расцвете сил. Диверсион-

но-штурмовой батальон чеченских шахидов в

змеином сердце Пиндостана. Можно нормаль-

но так отдохнуть, снять стресс.

— Ты как говоришь с полковником Радуе-

вым, пиндосская собака? — грозно спросил

Кеша, нажал «LB», чтобы открылась оружейная

распускалочка, и выбрал свой любимый авто-

матический шотган с глушителем и дисковым

магазином.

Негр сразу стух и врубил заднего. Зато зама-

терился другой, с массивной голдой на груди —

и вынул ствол.

Трах. Трах. Не будешь, сука, наших японо-

чек трахать. Вот чем шотган хорош, убирает

говно с одного раза. Жаль, кстати, что так бы-

стро. Уж больно хорошо эти черные пиндосы

матерятся.

У них только негры так говорить умеют, бе-

лые нет. Только негры слишком быстро тарато-

рят — не разберешь даже с титрами. А Обама,

интересно, мог в юности? Fuck you, nigga, don’t

be such a phoney fucking fuck, dog. Может, он так

со своими советниками и общается... Хотя нет,

он же мусульманин, а им ругаться запрещено...

Общество равных возможностей, угу. Подума-

ешь, негр-президент. Вот когда поставят негров

на федеральную резервную систему... Система...

Ведь какие идиоты вокруг. Они полагают,

что система — это Путин. Или Обама. А если

очень умные, уверены, будто система — это

ФРС и Йеллен-шмеллен.

А система — это светящийся экран на рассто-

янии шестидесяти сантиметров от глаз. С кото-

рым мы трахаемся, советуемся и интересуемся,

какие для нас сегодня будут новости. Путин,

Обама, Йеллен — это на нем просто разные

картинки. А экран один и тот же... Мы думаем,

что экраном управляем наполовину мы, а на

другую половину спецслужбы, но на самом деле

сам экран уже давно управляет и нами, и спец-

службами. Вот что такое система. И как, спра-

шивается, с ней бороться, если про борьбу с ней

мы читаем на том же экране?

К Кеше со всех сторон уже ехала полиция —

наверно, засекли враждебный ход мыслей. Но

Кеша был к этому вполне готов.

Полковник Радуев забаррикадировался в углу

двора — спрятался за капотом малолитражки, и

теперь к нему нельзя было подобраться ни сбоку,

ни сзади. Идите, мусора, возьмите меня... Ну?

Сначала РПГ. Потому что из него можно од-

ной гранатой убрать и мусоровоз, и всех мусо-

ров. И так до двадцати раз... Ага... Ага...

Так, вертолеты. Их уже гранатой не доста-

нешь. Зато из пулемета самый раз. Сперва стре-

лок выпадет, потом пилот... И вертолет куда-то

за дома...

Теперь второй вертолет...

Третий...

Fuck. Fucking fuck. Завалили. У них там, по-

хоже, алгоритм, нельзя подряд больше пяти

вертолетов сбить. Вся игра такое же палево, как

и этот их рынок с демократией. Проверено.

Если угнать вертолет, сесть на небоскреб, куда

мусора залезть не могут, и гандошить из тяже-

лого снайпера по машинам, где тогда весь их

хваленый реализм? Одного водилу грохнешь,

другого грохнешь — вроде две тачки останови-

лись на дороге, все как положено. Потом верто-

лет подлетит, на пять секунд отвлечешься, глядь

вниз — и где эти машины? Растворились в воз-

духе. Словно не было их. Вот как после такого

верить в доллар?

Кстати, за окном уже темно. Можно нака-

тить «Блэк Лейбл».

Кеша прошел на кухню и достал бутылку.

Чтобы не пить одному, он чокнулся с отраже-

нием в оконном стекле, и на миг ему показа-

лось, что вместе с ним выпивает синий москов-

ский вечер.

Из головы никак не шли исчезающие маши-

ны из пятой «GTA». Что-то в этом было экзи-

стенциально тревожное, страшное. Даже дырки

от пуль — уж чего, кажется, бывает надежнее —

исчезают, если отвернуться.

Но ведь и в жизни все так. Только чуть доль-

ше держится. Где сейчас Вавилон? Где Алексан-

дрия? Где, я вас спрашиваю, Мемфис? Просто в

реальности есть дополнительные подпрограм-

мы, следящие, не раскапываешь ли ты, к при-

меру, Александрию — и если убеждаются, что

да, рисуют тебе какой-нибудь глиняный кир-

пич с профилем Александра Македонского...

А что, вполне может быть. Может, и мы

сами — такая же компьютерная симуляция, ко-

торая есть только до тех пор, пока какой-то

компьютерный хулиган держит нас в кадре.

А когда кадр передвинут, мы просто исчезнем,

как машины из «GTA» или Александр Маке-

донский. Какой следует вывод? А такой, что

надо срочно еще выпить, пока бутылка у этих

сук в фокусе...

На столе тренькнул айфончик. Кто-то при-

слал СМС. Интересно, что хочет сказать чело-

вечество Кеше в этот непростой час внутренней

смуты? Так...

Кулизар, осталось четыре дня суперакции 2X2.

Купите две игрушки и 2 других получите в пода-

рок! Мы добавили в акцию...

Понятно. Можно было не сомневаться, Ку-

лизар. Чего ты ждал, Кулизар, забыл, что ли, где

живешь? Вот интересно, можно этих сук засу-

дить, что целыми днями в мобилу срут? В Аме-

рике, наверно, можно. А у нас только грипп

подхватишь в приемных...

Раз уж взялись за айфончик. Накатим-ка

еще сто черной и поиграем в «Candy Crush»...

Не, лучше в птичек... Так, что тут у нас? Space.

Красота... Планета в кратерах... Синие косми-

ческие облака... Птички, злые-злые, на черном

мертвом астероиде. В летных очках, гомонят.

А на другой планете — храпит зеленая свинья.

Злая она или добрая, нам не сообщили. Сказали

только, что у нас война. Так... Мимо... Мимо...

Есть.

Чего ж это они так крякают, когда в цель по-

падают. Небось больно помирать, а? Если вду-

маться, мы в двадцать первом веке даже римлян

обогнали по жестокости. У них Колизей был

один на всех, и ходили туда раз в неделю. А у нас

колизей в каждом доме, работает двадцать че-

тыре часа, и все чисто, сука. Никакой ответ-

ственности, никакой моральной вины. И птич-

ки, чик-чирик, уходят в последний бой за наше

электронное счастье. Верные тамагочи режима.

Как написали бы твитерасты,#мрутнадобряке.

Кеша вдруг почувствовал какой-то мутный

спазм в животе. Сперло дыхание. Так бывало,

если выпить крепкого алкоголя, не съев ничего

существенного. Надо было немного подышать

свежим воздухом.

Кеша положил пискнувший очередной смер-

тью айфончик на стол, встал и открыл окно.

На кухню ворвался странно холодный воз-

дух. В нем была свежесть, таинственный аромат

непонятной природы — словно бы на стеклах

домов в темноте действительно цвели белые ле-

дяные цветы, наполняя своей пыльцой про-

мерзший воздух. Или, может быть, запах при-

летал из далекой Гипербореи, откуда по старой

привычке дул иногда ветер...

Еле уловимый ледяной аромат напоминал о

чем-то древнем, высоком, строгом и простом.

С Кеши на секунду сдуло весь кайф. Почуди-

лось сказочное — и страшное. Будто открылось

не окно, а дверь Колесницы Смерти, и в нее во-

рвался морозный ветер.

Он поглядел вниз.

В свете фонаря на земле лежало что-то кру-

глое и темное, с зеленоватым отливом, плохо

различимое с двенадцатого этажа: то ли черный

пакет с мусором, то ли свернувшаяся калачи-

ком собака... И еще на этой круглой фигне были

два выступа, словно ручки или... Ну да.

Уши.

Как у cвина из «Angry Birds».

У Кеши закружилась голова, и он даже ухва-

тился пальцами за подоконник. На миг ему по-

казалось, что далекий фонарь светит не внизу, а

впереди, и он сейчас шагнет из Колесницы

Смерти, и помчится навстречу этой свиной го-

лове, еле видной в синем сумраке — как летал

сквозь черную вечность уже не раз и не два. По-

летит, чтобы выполнить свое единственное

предназначение. А сзади, за его спиной, оста-

нется Крест Безголовых и какие-то очень

страшные, очень умные Птицы, безжалостные

в своей холодной космической красоте — кото-

рые направят его полет...

Но через миг головокружение прошло.

Кеша несколько раз глубоко вздохнул, за-

крыл окно и сел за стол. Вот так люди из окон и

падают... Надо же такое придумать. Колесница

Смерти. Крест Безголовых.

Ну и что это было?

От свежего воздуха? От «Блэк Лейбла»? Или

от всего вместе?

Или бухло паленое? Может, даже не пале-

ное, а какое-нибудь психотропное, по новой

секретной программе... Кто его знает, что они

туда мешают. Вон, раздали на майдане спецпе-

ченье, до сих пор у людей психоз...

Ну раз вискарь психотропный, значит, надо

его полностью уничтожить. Как химоружие в

Сирии. Сирия, Сирия, вся залупа синяя. Щас

допьем, потусим в фейсбуке и спать. Завтра,

слава те господи, опять выходной.

Не забыть только зарядить айфончик.

 

Часть 3. КИКЛОП

ЯВЛЕНИЕ ГЕРОЯ

Хочу отметить, что за вычетом ряда нале-

пленных на мой образ оскорбительных деталей

(их так и тянет назвать военной пропагандой),

Птицы воспринимали происходящее довольно

точно. Но им, похоже, действительно казалось,

что я помогаю создавать мир, работая то ли бо-

жественным ретранслятором, то ли одним из

армии Создателей. В остальном все было верно:

я действительно начитывал колдовские ман-

тры, удерживая мир в равновесии — и Птицы

начинали видеть меня, когда я на некоторое

время оказывался в одиночестве, которое они

(очень уместно) изобразили как окружающую

меня красную пустыню.

Скажу еще, что для Птиц человек — как бы

древнее здание. В его высокие окна видно небо,

и Птицы пытаются или выстрелить в небо

сквозь эти окна, или хотя бы закрыть их в чело-

веке. Это для них так же естественно, как для

обычных птиц летать.

И последнее — о том, как они выглядят.

Я уже говорил, что поэты часто прозревают бу-

дущее с удивительной, просто пугающей точно-

стью. Вот еще пример. Одно из лучших русских

стихотворений двадцатого века, «Элегия» Вве-

денского, содержит такие — странные, должно

быть, для современников поэта — строки:

Летят божественные птицы,

Их развиваются косицы,

Халаты их блестят как спицы,

В полете нет пощады.

Они отсчитывают время,

Они испытывают бремя,

Пускай бренчит пустое стремя,

Сходить с ума не надо.

Я никак не комментирую эти слова. Как го-

ворят, sapienti sat.

Кеша, конечно, не знал, что он и есть глав-

ное оружие Птиц. Он и не должен был знать.

Это оружие как бы наводилось само на себя — и

именно поэтому было непобедимым. Кеша сам

служил и стрелой, и мишенью.

Вскоре он надолго станет нашим главным

героем, и нужно чуть подробней рассказать про

его способ существования во вселенной.

Как уже ясно из моего рассказа, прямо под

моим кабинетом размещался офис одного сред-

невостребованного (чтобы не сказать малобюд-

жетного) электронного СМИ под названием

«Contra.ru». Денег «Контра» не приносила, на

умы тоже не особо влияла — и существовала

просто по инерции. Какие-то неустановленные

лица (мне все лень было посмотреть кто) пре-

жде держали ее на запасном пути в качестве

тактического бронепоезда, который во время

«Ч» мог понадобиться для прикрытия взлетно-

посадочной полосы. Ну а в новую эпоху смысла

в ней особо не было.

Штаб-квартирой сайта служила большая

стильная комната с десятком компьютеров, за

которыми сидели... Очень, очень трудно обой-

тись без слова «хипстер». Кеша тоже, в общем,

был из них (хотя в те дни, когда он много пил, я

начинал опасаться, что его с позором извергнут

из сана на первом же фейс-контроле).

«Contra.ru» занималась в основном тем, что

сканировала выхлопы мировых агентств, вы-

уживала оттуда совпадающие с повесткой собы-

тия и клеила их на свою электронную ленту

вперемежку с собственной мелкой выпечкой.

Все это я иногда по-соседски почитывал.

Характер «Контры» нравился не всем. Как

написал в комментариях один возмущенный

«ветеран труда, войны и опять труда» (на самом

деле просто тролль, а еще конкретнее — приду-

ривающийся Кеша), «раздражает, что в каче-

стве мировых новостей в претендующем на

массовый статус СМИ мне регулярно предлага-

ют отчеты о пластической операции какой-ни-

будь голливудской сучки или об очередном аль-

боме какого-нибудь покрытого бриллиантами

негра, исполняющего криминальный пиндосо-

шансон (или, как иногда говорят, рэп). Что это,

как не сознательный заговор, направленный на

культурную дебилизацию и колонизацию Рос-

сии? Не надо делать из нас шкурных тупаков!».

Кеша имел в виду Тупака Шакура, о кото-

ром узнал за два часа до этого из статьи родной

«Контры» (новое поколение, ничего не поде-

лать). Кеша, понятно, валял дурака, но многие

думают так всерьез. Конспирология — чрезвы-

чайно уютная норка для ума. Но когда я полу-

чил возможность заглядывать в чужие головы,

выяснилось, что реальность совершенно не нуж-

дается в заговорах и заклинаниях, чтобы выгля-

деть так, как выглядит.

Средний российский хипстер — это бесхоз-

ный блютусно-вайфайный голем с очень огра-

ниченным умственным ресурсом. Многие его

ненавидят, в то время как стоило бы пожалеть:

чаше всего это сборщик хлопка, из последних

сил делаюший вид, что он анфан террибль зо-

лотого миллиарда. Он не столько даже рассчи-

тывает, сколько мечтает, что все вокруг рух-

нет — и его пустят пошустрить в дымящихся

руинах, как это случилось с поколением отцов.

Но никто не станет ломать ради него свежую

корку над магмой. Непуганых строителей ком-

мунизма давно съели, и все оставшееся от них

железо уже записано на живущих в магме чер-

тей. Хипстеру будет трудно убедить их поде-

литься — черти не боятся фотожаб.

Управляют хипстером главным образом ин-

формационные запахи и ветры. Голем развора-

чивается туда, откуда прилетает самый соблаз-

нительный запах. Наше суровое Отечество, увы,

здесь неконкурентоспособно — оно не произво-

дит ни красивых двусмысленностей, ни терпких

ароматов. На государственном информацион-

ном предприятии такого не выпилить. А голем

думает носом.

Голем устроен так, что не понимает тожде-

ственности Тупака Шакура и Михаила Круга

(Кеша, кстати, ее видел). Поэтому источник

энергии русского хипстера — непримиримый

конфликт между «hip» и «гоп», в которых он не

может распознать полюса одной и той же встав-

ленной в него батарейки. У русского полюса

этой батарейки знак «минус». Но глупо обви-

нять в этом голема. Виноваты национальные

маги, до сих пор делающие вид (и иногда даже

сами верящие), что умеют чертить волшебные

знаки у големов на лбу. На самом деле все за-

клинания за них пишет ветер.

Но я отвлекся.

Кеша обожал компьютерные игры. Его лю-

бимой игрой была не «GTA», как может пока-

заться из моего отчета, a «World of Tanks».

Обычно он подолгу ждал гостей под Прохоров-

ой, в специально созданной тренировочной

комнате, на загруженной «золотыми» снаряда-

ми «Пантере». Иногда к нему в гости заезжал

один видный русский интернет-философ на

маленьком юрком танчике девятого уровня.

Кеша не знал, кого он вдохновляет своей высо-

кой и плохо защищенной кормой — иначе, на-

верно, задохнулся бы от гордости.

Кеша работал в «Контре» чем-то вроде си-

садмина, но подрабатывал и журналистикой.

Его узкой специализацией были гаджеты. Он

делал длинные и подробные обзоры новинок,

перемежая технический анализ игривыми на-

меками, что именно из этих небольших элек-

тронных коробочек бьют синие стрелы про-

гресса, разрушая красно-коричневую бастилию

отживающего тоталитарного мракобесия: Гад-

жет + Интернет = Свобода (Выбора). Этого от

него в редакции никто не требовал прямо — как

и все низкооплачиваемые провайдеры менталь-

ных услуг, Кеша сам чувствовал, какой надо

взять тон, чтобы прижиться.

Формально от Кеши требовалась только тех-

ническая грамотность и веселая прозрачность

изложения, остальное было просто верно поня-

тым социальным заказом — и никто, конечно,

не опознал бы в сдержанном, корректном, иро-

ничном и прогрессивном авторе-яппи злове-

щее чудище, которое час назад завывало в ком-

ментах, требуя от российского правительства

снять с финансирования либеральную интел-

лигенцию, а на освободившиеся средства орга-

низовать экспедицию к спутникам Юпитера.

Помимо гаджетов, Кешу иногда подключа-

ли к теме террора: он с удовольствием отыски-

вал в Сети самые жуткие из доступных снимков

и собирал из них длинные подборки. Их обыч-

но сильно редактировали в сторону смягчения.

Кеша был средним техническим журнали-

стом, но одаренным троллем. Некоторые из его

тро-ло-ло (кажется, так называют издаваемые

этим классом существ трели) были глубоки и за-

ставляли задуматься о вечном. Особенно мне за-

помнился один из его комментов в украинской

ветке, где Кеша иногда просиживал днями:

«В Киеве были замечены неизвестные в фор-

ме украинских милиционеров, которые меняли

рубли на гривны. Поистине, таков и ты, чело-

век, и все твои дела под солнцем...»

Безжалостные, но точные слова.

Но главным изгибом Кешиного кармиче-

ского трамплина было совсем иное, на первый

взгляд довольно неожиданное обстоятельство.

ВЕЛИКИЙ HAMSTER

Кеша был высоким и уже лысеющим (не-

смотря на молодость) блондином. Он был худ,

чуточку курнос и имел уникальную смешную

особенность — на его лбу темнела немного по-

хожая на звездочку родинка, из-за которой ему

то и дело советовали пойти служить (можно сэ-

кономить на кокарде). Кеша не обижался.

Его нельзя было назвать красавцем, но и

уродом тоже. Какая-нибудь девушка вполне

могла бы его полюбить. Однако в личной жизни

он был очень неустроенным молодым челове-

ком.

Чаще всего у него не имелось подруги, и он

грешил в одиночестве перед монитором (в чем

был не одинок — в сегодняшнем мире это ско-

рее правило, чем исключение).

Ему больше всего нравилось порно про

японских школьниц в матросках — он называл

его про себя «нахимовским букакке». Нахимов-

ское училище здесь было ни при чем: у культур-

но и эротически продвинутых японцев действи-

тельно такая школьная форма, которая с самого

начала вводилась в обиход в качестве нацио-

нального секс-фетиша. У Кеши была серьезная

коллекция нахимовских фильмов. И, наблюдая

за его скромными домашними радостями, я за-

метил одну странную вещь.

Я никогда не задумывался прежде, с кем,

собственно, вступает в любовную связь пользо-

ватель интернет-порнографии.

С далекой актрисой? Это вряд ли, она оста-

лась в прошлом.

Со своим воображением? Тоже вроде бы

нет — пользователь смотрит на экран, где все

уже нарисовано.

С картинкой на экране? Но в сознании бед-

няги происходит самое настоящее соитие, и он,

так сказать, торжествует над увиденным, ино-

гда по три-четыре раза в день.

Мне поначалу даже не приходило в голову

направить в эту сторону свое служебное зре-

ние — но однажды, глядя на упражняющегося в

одиночестве Иннокентия, перед которым ело-

зила на мониторе очередная связанная колба-

ской тян, я заметил вокруг него какую-то тень.

Не то чтобы возле Кеши порхало черное

привидение, нет. То, о чем я говорю, было спер-

ва скорее ощущением.

Вокруг Иннокентия сгущалась засасываю-

щая чернота, которая становилась тем гуще и хо-

лоднее, чем ближе он подбирался к моменту сво-

его бывшего таза (очень верное переложение

слова «экстаз» применительно к пользователям

фотографических отчетов о былой любви).

А потом... он слился с темнотой как с жен-

щиной. Словно бы из монитора выскользнул

черный лохматый цветок, сложился вокруг

вздрагивающего Кеши, вобрал в себя пламя его

радости, сжал на секунду, как бы взвешивая —

и, найдя его слишком легким, уполз обратно в

монитор, оставив чуть похудевшего и постарев-

шего беднягу на месте.

И сразу же я увидел тысячи, миллионы, сот-

ни миллионов других мониторов — и ту же са-

мую черную засасывающую тьму, питающуюся

скудными городскими радостями закатанных в

бетон людей. Я попытался понять, что такое эта

тьма, и увидел подобие огромного черного по-

липа, какое-то прилепившееся к миру зияние.

В него и улетала неразделенная человеческая

страсть, бьющая по ложным целям. Говоря на-

учно, это был огромный мировой паразит, опи-

рающийся на кремниевую информационную

инфраструктуру. И я заметил, что он затягивает

своих регулярных партнеров, в том числе и

Кешу, в очень неприятные и однотипные фор-

мы будущего.

Поверьте мне на слово, невозможно понять

новое поколение, всех этих креаклов, хипсте-

ров и прочих мерчандайзеров, не принимая в

расчет того, что все они с раннего отрочества —

супруги заэкранной тьмы (выражение «экран-

ный дрочила», более точно передающее суть ве-

щей, кажется мне слишком вульгарным).

Нет ничего трогательнее предположения

пожилых литературоведов, что кто-то из наших

современников однажды напишет про этих бед-

няг «Бесы-2». Тут нужно совсем другое назва-

ние. Например, «Veliky Hamster» (непременно

по-английски, чтобы подчеркнуть сдвиг, прои-

зошедший в нашей культурной парадигме со

времен «Бесов-1» и Великого Хама).

Постоянное сожительство с экранной иллю-

зией острым крюком цепляет слабый хипстер-

ский ум и тащит его в будущее по очень стран-

ным маршрутам. Это главное. Ато, что русскому

хипстеру нередко бывает свойственна мелко-

буржуазная психология — чисто эстетический

эпифеномен, не имеющий никакого отноше-

ния к сути вопроса.

Чтобы понять, зачем существует интернет,

надо поглядеть на то, чем он занят. А занят он в

основном тем, что прокачивает сквозь себя

порнуху — она составляет по меньшей мере

треть трафика.

Этот пульсирующий черный полип, разрос-

шийся над кремниевой инфраструктурой, и

был главным оружием Птиц. Он был подобен

тяжкому грузу, который постепенно налипал на

мировое блюдо — и необратимо выводил его из

баланса, смещая древнее равновесие. Он затяги-

вал в свою воронку Кешу и огромное число его

товарищей по несчастью — медленно и непре-

одолимо, так что предотвратить будущую ката-

строфу было нельзя уже никакими усилиями

грядущих Киклопов.

Братьев по разуму человек встретил давным-

давно — вернее, они встретили человека. Но

предпочли не слишком показываться ему на

глаза. Сперва они держали себя скромно, но

потом все изменилось. Кремниевая революция

была прибытием в наш мир сначала десанта с

чертежами плацдарма, а затем и сил вторжения.

Впрочем, об этом еще расскажет один из героев

моего повествования.

Но черный кремниевый полип не был един-

ственным бичом Земли. Я тут же увидел и других

паразитов, которые облепили многострадальное

человечество, показавшееся мне в этот момент

чем-то вроде питательной культуры в огромной

лабораторной тарелке, где разрослось не меньше

ста видов разной плесени. Там ползали крысы,

тараканы — и носились летучие мыши.

Это походило на ожившую картину Босха,

где каждый элемент был одной из паразитиру-

ющих на человеке сущностей. Как в идеальном

концлагере, утилизировался всякий человече-

ский чих, сопля и волос.

Приведу только один пример, чтобы вы по-

няли, о чем я. Все, наверно, знают о такой не-

приятной особенности человеческой психики —

мы вдруг начинаем испытывать отвращение к

какому-то мелкому раздражителю, регулярно

вторгающемуся в сферу нашего внимания. На-

пример, к какому-нибудь звуку, который мы

назначаем неприятным — лязгу посуды, кашлю

за стеной и так далее.

Этот звук может быть очень тихим, даже

трудноразличимым по сравнению со всем

остальным, что мы слышим. И тем не менее мы

со снайперской точностью выделяем его на

общем фоне — и тут же испытываем дрожь омер-

зения. Кроме звука, это может быть запах (на-

пример, готовящегося тремя этажами ниже бор-

ща), вид родного подъезда, навязчивая мысль о

начальнике, что угодно.

Так проявляют себя особые психические на-

секомые, своего рода ментальные вши, парази-

тирующие исключительно на человеке. Они

создают в нашем сознании эти узелки отвраще-

ния к каким-нибудь случайным проявлениям

мироздания — а потом, когда мы начинаем вы-

брасывать в пространство горячие протуберан-

цы ненависти, слетаются на нас как голодные

мухи.

Многие наши современники, по двадцать

часов в сутки изображающие продвинутых,

счастливых и успешных людей, на самом деле

так загнижены этими неприятными сущностя-

ми, что еле находят силы выполнять свои обя-

занности перед паразитами более высоких

классов. Вонючие запаршивевшие мужики,

сказал бы помещик прошлого — и был бы тех-

нически прав.

Забавно, что, за исключением высших на-

хлебников человечества, большинство кормя-

щихся на нашем разуме мелких сущностей сами

таковым не обладают. Тем не менее они могут

самым причудливым образом на него влиять.

Многие странности нашей жизни, которые

люди объясняют особенностями своей культу-

ры, были введены в наш обиход именно для

того, чтобы дать кормовую базу какому-нибудь

специальному классу примитивных психиче-

ских существ. Таковы, например, обрезание и

пирсинг.

В общем, как всегда: есть хорошая новость и

плохая. Хорошая в том, что человек играет в ду-

ховном балансе мира важнейшую и центральную

роль. Плохая в том, что эта роль — примерно как

у кобылы в монгольской коннице: в юности она

служит воинам невестой, потом дает жеребят и

молоко, потом на ней долго скачут по делам, за-

тем съедают и делают из ее шкуры юрту.

Вот только лошадь во время своего страш-

ного пути не думает, что, уезжая из холодных

степей в Европу, она хитро и немного нечестно

обустраивает свою жизнь — а человек на пол-

ном серьезе так считает. И еще лошадь не мо-

лится Чингисхану.

Но базовая механика Мировой Энергетиче-

ской Империи уже достаточно подробно описа-

на в соответствующей литературе. Я отсылаю

интересующихся к ней. Рассказать обо всех

происходящих на Земле ужасах в одной-един-

ственной книге вряд ли возможно, поэтому

вернемся к Кеше. Вернее, к его далекому буду-

щему — речь у нас пойдет именно о нем.

Если честно, я боюсь, что меня упрекнут в

очернительстве. Поэтому, во избежание недо-

разумений и разночтений со множеством более

канонических откровений, мне придется ска-

зать несколько слов о том, как я видел буду-

щее — и что это вообще такое.

ПОЕЗД СУДЬБЫ

Есть известный анекдот про Моллу Насред-

дина, выводящего на чистую воду ясновидца-

шарлатана. Этот шарлатан без труда рассказы-

вает о происходящем на дне моря, на седьмом

небе, в гареме у падишаха Индии и так далее.

Но когда Молла задает ему простейший во-

прос — «что я прячу в кулаке у себя за спи-

ной?» — шарлатан замирает с открытым ртом и

ничего не может сказать.

Логика анекдота понятна. Но дело в том, что

этот шарлатан на самом деле мог быть вовсе не

шарлатаном, а просто человеком, которого по-

просили поглядеть в телескоп на собственный

пупок. Ясновидение устроено так, что у него

есть определенный фокус резкости. Это дыроч-

ка в стене, и сквозь нее видно не все-все, а толь-

ко то, что через нее видно.

И в первую очередь мои слова относятся к

способности прозревать будущее — во всяком

случае той, что была у меня.

Увы, увидеть собственное будущее я не мог

почти никогда — вероятно, его знание несовме-

стимо со свободой воли. Это, в общем, понят-

но: не знать своего завтра означает по сути, что

сегодня ты волен поступать как угодно. Я мог

лишь проследить наиболее вероятные послед-

ствия своих поступков, и то не всегда.

Применительно к чужому будущему мое яс-

новидение походило на телескоп, направлен-

ный в облачное небо — чаще всего он показы-

вал серую пленку облаков. Но иногда в окуляре

мелькало что-то голубое, и сверкало солнце,

или можно было увидеть месяц и звезды. Пра-

вильнее сказать, это не я видел будущее, а оно в

некоторые моменты становилось заметно — как

будто в мутной пелене появлялась прореха. Но

в моих видениях было много странного и взаи-

моисключающего.

И — как ни дико звучат такие слова в устах

Киклопа — я понял после долгих наблюдений,

что люди практически не могут повлиять на

судьбу окружающего нас мира. Я был в этом

смысле исключением, потому что видел те ред-

кие точки уязвимости, где влияние было воз-

можным.

У Рэя Брэдбери есть рассказ про охоту на ди-

нозавров: охотники отправляются в прошлое на

машине времени, отстреливают обреченного

ящера за миг до того, как тот утонет в болоте или

потоке лавы — и возвращаются назад, практиче-

ски не нарушив мирового баланса. Но потом

один из охотников случайно сходит с подвешен-

ной над джунглями дорожки и наступает на ба-

бочку. Когда путешественники возвращаются в

свою эпоху, оказывается, что эта прилипшая к

подошве мертвая бабочка так сильно нарушила

взаимосвязь мировых событий, что изменились

даже правила языка, на котором говорят амери-

канцы, и президент у них тоже другой.

Идея очень красивая и понятная. Интуитив-

но она сразу кажется верной. Но эго как раз тот

случай, когда интуиция обманывает. Да, конеч-

но, мы посылаем в будущее волны последствий

от наших поступков. Все в мире переплетено, и

вроде бы мы можем влиять на завтра тем, что

мы делаем сегодня. Потому что как же иначе?

Однако мое прямое знание о мире расходи-

лось с этой догмой. Я видел, что люди в огром-

ном большинстве случаев не могут ничего из-

менить в мироздании. Попытки влиять на

реальность методом Рэя Брэдбери не вели ни к

каким серьезным переменам в будущем. Мир

был эластичен — совершив несколько колеба-

ний, он возвращался к своему генеральному

чертежу. Раны зарастали, вмятины выпрямля-

лись, ошибки прощались.

Это может показаться странным, но боль-

шинство человеческих действий и усилий влия-

ют только на характер белого шума, мерцающе-

го по краям экрана бытия — и никак, ну совсем

никак не меняют возникающую на нем картин-

ку. Обо всем этом , как выразился христианский

мистик, петух не пропоет.

Проще всего объяснить мирное сосущество-

вание свободной воли и предопределения на

примере консольной игры: весь ее сюжет, все

катсцены и заключительная анимация уже про-

писаны на установочном диске. Но Кеша может

как угодно упражняться в неполиткорректном

насилии на пути от одного чекпойнта до друго-

го — здесь у него полная свобода воли. Как го-

ворится, и волки сыты, и овцы целы.

Но как же быть с потомством той птички,

которая умерла от голода, не съев бабочки... и

т.д., и т.п.?

Да никак. Вселенная устроена таким обра-

зом, что мелкие флуктуации очень редко спо-

собны поменять общий ход вещей.

Дело в том, что история, и космическая, и

личная — это не столько тиканье заведенного

однажды и накапливающего ошибки хрономе-

тра, чей ход зависит от попадающих в его ше-

стеренки бабочек и муравьев, сколько грохот

поезда, замеченного сначала в пункте «А», а по-

том в пункте «Б», помноженный на веру наблю-

дателя в то, что это один и тот же поезд, увиден-

ный одним и тем же наблюдателем.

Если говорить на бытовом языке, наши жиз-

ни состоят из сцепленных друг с другом ситуа-

ций и положений. Была такая песенка из муль-

тфильма: каждому, каждому в лучшее верится,

катится, катится голубой вагон... Мир сделан из

нас, а мы (я имею в виду наши растянутые во

времени судьбы) сделаны из таких вагонов.

Пассажир — это как бы моментальное внима-

ние, плывущее из вагона в вагон (если совсем

точно, пассажир никуда не плывет — это на

него вагон за вагоном накатывается поезд).

Чтобы пассажиры прибывали в пункт своего

назначения по расписанию, должна сохранять-

ся связь времен. Следует соблюдать определен-

ные приличия — в мире не должно происходить

критических событий, нарушающих расписа-

ние. Мир должен двигаться от одного чекпойн-

та к другому.

Расписание известно заранее, и его не так

легко поменять. В истории очень много случай-

ного и неинтересного, неважного — и даже не-

определенного, про что вообще никто никогда не

узнает, так что нет смысла обсуждать, было оно

или нет. Траектории, по которым разлетится са-

лют, маршруты планктона в океане, точное ко-

личество сгоревших колосков на подожженном

кулаками колхозном поле — чаще всего не игра-

ют никакой роли в мироздании. Никаких ужасов

из-за этого в отдаленном будущем не произойдет.

Просто потому, что об этом никто никогда

не узнает.

Большинство бабочек, да и людей тоже зна-

чат на мировых весах не больше, чем неприлич-

ное слово, нацарапанное в тамбуре поезда в та-

ком месте, где его никто никогда не увидит.

Именно это «никто не увидит» и является

ключевым моментом во всех вопросах, связан-

ных с бабочками и их следами во времени. От-

клонения от мирового плана и их следствия

чаще всего уходят в ту зону, где у них исчезает

наблюдатель — и самоликвидируются. Это как-

то связано, наверно, с той тонкой областью фи-

зики, где учитывается роль наблюдающего со-

знания. Но я здесь не специалист.

Мир не обязан бесконечно продолжать все

начавшиеся в нем истории. Главное, чтобы ни-

кто из наблюдателей не заметил нестыковки.

А для этого стараться обычно не надо. Надо силь-

но постараться, чтобы кто-то что-то заметил.

Я долго рылся в книгах, пытаясь найти это-

му хоть какое-то объяснение, и обнаружил вот

какую интересную цитату у физика Дэвида

Дойча (он тронул мое сердце тем, что тоже за-

говорил о бабочке):

«... говорят, что в принципе бабочка, находя-

щаяся в одном полушарии, взмахом своих кры-

лышек может вызвать ураган в другом полуша-

рии. Неспособность дать прогноз погоды и тому

подобное приписывают невозможности учесть

каждую бабочку на планете. Однако реальные

ураганы и реальные бабочки подчиняются не

классической механике, а квантовой теории.

Неустойчивость, быстро увеличивающая не-

большие неточности... просто не является при-

знаком квантово-механических систем. В кван-

товой механике небольшие отклонения от точно

определенного начального состояния стремятся

вызвать всего лишь небольшие отклонения от

предсказанного конечного состояния...»

Надеюсь, это о том же, о чем говорю я. Ну а

если и нет, то очень похоже.

Сперва мне было даже непонятно, зачем в

таком самовосстанавливающемся мире нужна

каста следящих за порядком Киклопов. Потом

я это понял. Опасность для мира представляли

только особые критические события — говоря

фигурально, ситуации, про которые Гамлет в

свое время сказал: «The time is out of joint».

Это обычно переводят как «распалась связь

времен», хотя возможны и растафарические

трактовки. Я уже говорил, как верно поэты уга-

дывают суть вещей — вот еще один из таких

случаев. Я нужен был именно для предотвраще-

ния подобных исключительных событий (они

вовсе не обязательно выглядят как-то гранди-

озно — связь времен может разорвать забытый

дома зонтик). Но такие катаклизмы довольно

редки.

Вселенная — очень сейсмоустойчивое зда-

ние, и связь времен прочна. Никакая бабочка,

кроме специально запущенного боевого дрона,

не сможет повредить базовую реальность так,

чтобы поменять расписание поездов (вернее,

расписание пассажиров — разницу я объясню).

Но это может произойти из-за случайных

сбоев реальности. Если увидеть зарождение та-

кой нестыковки, реальность можно без труда

заштопать — в этом и состоит малоромантич-

ная работа Киклопа.

Но мета- и прочей физикой я себя не грузил,

понимая всю ее практическую бесполезность.

Это Птицы думали, что я один из творцов, я же

работал просто киномехаником, отвечающим

за то, чтобы пленка не рвалась. Мировые воз-

мущения и дисбалансы, устранявшиеся мною,

были именно угрозами этой гамлетовской свя-

зи времен — в масштабах одной региональной,

как это ни обидно звучит, проекционной будки.

... о cursed spite

That ever I was born to set it right!

«Ах ты мать твою етить, опять порядок наво-

дить!» — мой вольный перевод слов Гамлета

пропитан личным чувством.

Особенности нашего восприятия заставля-

ют нас видеть поезд собственной жизни как

цепь причинно связанных друг с другом пере-

живаний и событий. На самом же деле все ваго-

ны есть сразу — поэтому иногда мы можем ви-

деть будущее. По своей сути вагоны — просто

разные кадры уже снятого фильма, между кото-

рыми мелькает черная гармошка перехода.

Но мы не всегда переходим из вагона в ва-

гон. Иногда мы переходим из поезда в поезд.

МУЛЬТИПОЕЗД

То, чему я посвящу несколько следующих

страниц, может показаться кому-то общим ме-

стом. Это повторялось в разных формах множе-

ством физиков, лириков и мистиков с древних

времен до наших дней — перечислить их всех не

хватило бы и страницы (первым, если не оши-

баюсь, был Чжуан-цзы). Но прояснить некото-

рые запутанные моменты не помешает — а у

моего рассказа появится хоть какая-то теорети-

ческая база.

Сегодняшние физики (во всяком случае, не-

которые) верят в существование бесконечного

множества параллельных вселенных. Все вме-

сте они образуют «мультиверс». Это не просто

вера. Существование мультиверса доказано фи-

зическими опытами, например — с теневыми

фотонами (желающий легко найдет их описа-

ние в Сети).

Параллельные вселенные практически не

взаимодействуют друг с другом в обычном

смысле. Их бесчисленно много, потому что любая

окружена своими параллельными вселенными,

и так без конца. Из этой множественности сле-

дует, что среди вселенных будут отличающиеся

от нашей лишь чуть-чуть — и совсем на нас не

похожие.

Каждый вагон в поезде судьбы соединен не

только с предыдущим и следующим. Он связан

и с бесчисленными теневыми вагонами других

поездов, едущих по другим вселенным.

Все эти вагоны и поезда не зависят ни от

нас, ни друг от друга. Они уже есть изначально.

Их бесконечно много, и они не мешают друг

другу — мир, по которому путешествует Чжуан-

цзы, не имеет никакого отношения к бабочкам,

летающим в голове у Рэя Брэдбери.

Пространство возможного как бы заполнено

постоянно отходящими в бесконечное число

разных адресов поездами. Я говорю не про

маршруты космических частиц, лучей и прочих

физических абстракций, а про возможные тра-

ектории того, что мы называем собой. Нет

смысла спорить, реальны они или нет. Для нас

все поезда судьбы нереальны — до того момен-

та, пока мы не поедем на одном из них лично,

поскольку реальность это и есть мы сами.

Мир устроен таким образом, что иногда пас-

сажиры могут не только переходить из вагона в

вагон в поезде своей судьбы, но и пересажи-

ваться с поезда на поезд. Им не надо быть для

этого каскадерами — просто, проходя через са-

мый обычный тамбур, они покидают одну все-

ленную и оказываются в другой.

Сложно объяснить механизм такого путеше-

ствия — потому что никакого механизма тут

нет. Мы не можем перенестись на ракете из од-

ной параллельной вселенной в другую. Но мы

можем... ею стать. Это достигается просто — мы

перестаем воспринимать прошлую вселенную и

начинаем воспринимать новую, обычно очень

близкую к нашей.

Как это происходит? Здесь я могу разве что

высказать одно наукообразное предположе-

ние — и прошу физиков не сердиться.

Известно, что квантовые системы зависят от

наблюдателя. Чтобы казнить или помиловать

кота, про которого известно, что он жив с пяти-

десятипроцентной вероятностью, нужно от-

крыть дверцу ящика, куда его запихнул садист

Шредингер. Говорят даже, что свойство, обна-

руженное при измерении, могло не существо-

вать прежде.

А если вспомнить, что мера всех вещей — и,

значит, главный измерительный прибор — это

сам человек, можно смутно догадаться, каким

образом каждая из измерительных линеек нахо-

дит в изначальной безмерности подходящий

для себя отрезок. Линейка просто меряет все-

ленную собой — и получает соответствующий

мир. Изменится линейка — изменится и все-

ленная. Не знаю, как здесь с теоретическим

обоснованием, но на интуитивном уровне мы

все хорошо это чувствуем.

Строго говоря, это приключение происхо-

дит не с «нами». Оно происходит со вселенной

и сознанием. Но для простоты можно считать,

что сознание, жившее во вселенной номер

один, прекращается, а вместо него возникает

сознание, живущее во вселенной номер два —

как один факел зажигают от гаснущего другого.

Это новое сознание помнит не свое прошлое во

вселенной номер один, а свое прошлое во все-

ленной номер два, которое было чуть другим.

Поэтому никто не замечает такого перехода.

Его по сути нет — потому что никакой материи,

энергии и даже информации во вселенной но-

мер два не появилось (если не считать наших

снов, но они не входят ни в один бухгалтерский

баланс мироздания — а, наоборот, служат как

бы буфером между мирами). Не изменилось во-

обще ничего.

Кроме самого главного. Вчера мы были ли-

ловым негром, а сегодня стали дамой, которой

подают манто. Дама при этом не помнит про

свое негритянское прошлое. Она всегда была

дамой.

Когда бабочка сделалась мудрецом по имени

Чжуан-цзы, тот проснулся в уверенности, что и

раньше был китайским мудрецом — которому

просто приснилось, будто он на время стал пор-

хающей между цветами бабочкой. После этого

Чжуан-цзы прожил долгую и счастливую жизнь.

Вот древнейшее и кратчайшее изложение

этого принципа, который иногда называют

«критическим солипсизмом». Здесь содержится

все самое существенное, включая даже то, что

единственный информационный регистр, свя-

зывающий разные точки мультиверса в памя-

ти — это сны.

Каждый раз, когда мы просыпаемся в дру-

гом поезде, мы помним не себя прежнего, а себя

нового. Поэтому наша настоящая жизнь — со-

всем не то, что мы за нее принимаем. У некото-

рых из нас за спиной осталось много невообра-

зимых, часто очень жутких, маршрутов — о них

и дают представление наши кошмары.

Когда мы вглядываемся в окружающий нас

мир с его космосом и историей, когда мы вспо-

минаем свою жизнь, мы видим не собственное

прошлое, а только геометрию той ступеньки, на

которой стоит в этот момент наша нога. Завтра

мы будем помнить уже совсем другое прошлое,

потому что будем стоять на другой ступени.

Лестница бесконечна.

Не спрашивайте меня, как соотносится ра-

бота Киклопа с многомерностью мира — и чем

заняты Киклопы в параллельных мирах. Мое

ясновидение имеет границы. Но я подозреваю,

что Киклоп — это просто станционный смотри-

тель, следящий за тем, чтобы пассажиры, путе-

шествующие между мирами, спокойно проез-

жали через эту вселенную и делали требуемые

пересадки без головной боли.

Кто остается в прошлой вселенной вместо

нас? Я думаю, что правильный ответ на этот во-

прос звучит так — прошлая вселенная стано-

вится для нас теневой. А что там происходит с

кем-то другим, пусть он сам и выясняет, когда

ему дадут на это грант.

В таком путешествии нет путешествующего,

а есть только маршрут. Реальность каждого

шага как бы опирается на нового странника, и

всякий из них окружен своим космосом с дале-

кими планетами, на пыльных тропинках кото-

рых уже успели наследить местные поэты-пе-

сенники.

Поэтому вопрос «что будет в Москве через

двести сорок лет» имеет смысл лишь примени-

тельно к каждому отдельному будущему москви-

чу: городов с таким названием будет столько же,

сколько будет разных умов, собирающихся вер-

нуться сюда рикошетом через два столетия.

А их, как ни странно, особенно много среди

тех, кто не любит этот город. Я вообще заметил —

кипучая ненависть к «рашке» — верное свиде-

тельство, что у человека впереди еше много-мно-

го хмурых и неустроенных российских жизней,

обычно на самом социальном дне, и ни в цитру-

совом Средиземноморье, ни среди горячих эстон-

ских парней от этого не спастись: все сбудется в

точном соответствии с вокзальным анекдотом

про зацепившиеся в другом городе подтяжки.

Версий грядущего неисчислимо много — и

все они существуют независимо, хотя некоторые

параллельные вселенные очень похожи друг на

друга (даже рай и ад, куда направляются люди —

это чаще всего просто тюнинг и доводка уже зна-

комой им базовой реальности). Наша свобода

воли состоит в том, что у нас нет никакого зара-

нее предопределенного и окончательного марш-

рута. Но у любого из поездов, на которых мы

едем в данный момент, такой маршрут суще-

ствует. И он железно ясен. Поезд «Москва-Пе-

тушки» никогда не прибудет в Лондон, туда мо-

жет приехать только добрая память о Венечке.

По каждому из маршрутов мчится свой поезд

реальности, везущий одну из наших теневых

проекций. Вопрос заключается в том, на каком

из поездов окажемся мы сами. Я говорю об этом

для того, чтобы объяснить, почему нет смысла

спрашивать, каким будет мир через сто, двести

или триста лет. Всегда надо переспрашивать: для

кого именно? Для какой из бесчисленных линий

его развития, проходящих сквозь разные умы?

КОМНАТА СМЕХА

Мы уже почти закончили с теорией — оста-

лось два слова для самых стойких (можно про-

пустить их, перейдя сразу к следующей главе).

Я постараюсь объяснить, почему возможные

ошибки и неточности в моих рассуждениях —

если они есть — ничего на самом деле не меняют.

Своя вселенная есть у креакла, своя у ватни-

ка, своя — у математика-педофила, прикован-

ного к России-матушке ненавистью такой силы,

что соседи содрогаются от издаваемых им за

стеной звуков и вызывают в испуге милицию,

своя — у затаившегося за другой стеной некро-

фила, все еще полагающего, будто его спасет

тишина. У всех свои индивидуальные маршру-

ты. И миры, по которым эти маршруты прохо-

дят, разные.

Строго говоря, у наших умов нет никакого

общего будущего (если допустить, что наше от-

даленное эхо — по-прежнему «мы»). Тем не ме-

нее всякий из нас способен унести с собой ко-

пии всех встреченных и воспроизвести их в

новом мире.

Как такое может быть? Ведь получается, что

в каждом случае возникает целая отдельная все-

ленная со своей историей. Не слишком ли жир-

но — отправлять семь миллиардов статистов

ублажать каждого отдельного гражданина?

Это, конечно, звучит неправдоподобно. Но

информированные люди говорят: то, что мы

принимаем за себя и других — это множествен-

ные отражения изначального ума в некой ком-

нате смеха, и сколько есть на земле людей,

столько таких комнат. В каждой из них кривые

зеркала отражают друг друга — но сами по себе

все комнаты безлюдны, хотя посетителю и ка-

жется, что вокруг уйма народа. Это не совсем

обычная комната смеха: посетитель в ней не

особо отличается от отражений. А вся челове-

ческая наука — это аналитическая геометрия

падения и отражения лучей в том специально

выделенном углу, где измерения разрешены ад-

министрацией.

Если мы попытаемся записать формулу ин-

дивидуальной судьбы (или личной комнаты

смеха), она будет выглядеть примерно так:

(Х*0+Х1 *0+Х2 *0+Хз *0..)*0=0

X — это то, что мы принимаем за себя, а X1,

X2 и так далее — те, кого французские филосо-

фы называют «другими». Формула всей суммы

индивидуальных миров, из которых состоит ре-

альность, будет выглядеть так:

(Х∑ *0+Y∑ *0+Z∑ 0...) 0=0

Можно, наверно, нарисовать и дальнейшие

уравнения, и немало. Но на самом деле совер-

шенно неважно, что будет происходить внутри

скобок, как икс связан с игреком и сколько там

разных пузатых членов — потому что все ком-

наты смеха помножены на ноль. И весь наш на-

нопузырек тоже. Увы, друзья, увы.

Именно поэтому поезда могут как угодно да-

вить бабочек, и наоборот. Даже если связь вре-

мен порвется, ничего страшного не произойдет.

Эту тайну не узнает никто за пределами скобок,

заранее и избыточно умноженных на ноль.

Нас пытаются успокоить, нашептывая, что

мы вовсе не X и не Y, а как раз ноль, на который

все умножено. А с нулем плохого не случается.

И хорошего тоже. С ним вообще ничего и ни-

когда не может произойти.

Мало того, перерождается и путешествует

по мирам именно ноль (поэтому никакого путе-

шественника с точки зрения физики просто

нет — отчего путешествие и делается возмож-

ным). Ноль одинаков в любой точке мультивер-

са, в любом моменте прошлого и будущего. Это

и есть та самая нуль-транспортировка, о кото-

рой столько говорили шестидесятники, не по-

нимая до конца, в чем дело.

Что ж, может кому-то вся эта мудрость и по-

может. А я удовлетворюсь тем, что разложил

свой сомнительный теоретический многочлен —

и могу теперь продолжить повествование.

ПО НАПРАВЛЕНИЮ К КЕШЕ

Так что же именно я видел, вглядываясь в

будущее?

Думаю, из моего отступления понятно, как

непросто это определить — легче рассказать. Та

обширная и устойчивая реальность, где я обна-

ружил Кешин след (или его новую инкарнацию,

хотя мне не особо нравится это слово), была,

видимо, одной из далеких станций, к которой

мчался увозящий его поезд судьбы. Но это во-

все не значило, что Кеша обязан был приехать в

увиденное мною будущее. Он просто ехал туда в

настоящий момент.

Я не мог просматривать любую из его буду-

щих жизней. Это скорее напоминало настройку

приемника: крутишь колесико — и слышишь

треск помех, а потом шипение в динамике вдруг

сменяется голосом или музыкой.

Узлы, где становилось видно что-то осмыс-

ленное, повторялись через серьезные интервалы

времени. Глядеть на большинство из них было

нелегко — это требовало постоянного напряже-

ния, потому что мое внимание выходило из фо-

куса. Но один такой узел я видел значительно

лучше других. Туда мой взгляд соскальзывал

сам, и я мог подолгу следить за разворачиваю-

щимися там событиями.

Чаще всего эта станция будущего станови-

лась мне видна, когда я скучал в своем фальши-

вом офисе. Бывали дни, и даже недели, когда

мир надолго приходил в равновесие, и в нем не

происходило никаких сбоев, требующих моего

вмешательства. Тогда я мог успокоить свой ум,

а потом сдвинуть надлежащим образом фокус

внимания.

Я как бы вглядывался в мерцание над гори-

зонтом настоящего и различал картины, совер-

шенно не похожие на то, что окружало меня в

действительности — но при этом осмысленные

и связанные между собой. Они складывались в

длинную историю, которую я понемногу запи-

сывал. Возможно, мне было проще наблюдать

именно за Кешей потому, что его рабочее место

находилось прямо подо мной. Я хорошо его

чувствовал.

Скажу сразу, Кешиной смерти от взрыва я

не видел, как не видел почти никаких деталей

его будущего в этой жизни — возможно, из-за

того, что наши судьбы были связаны. Точно так

же, как разоблаченный Молл ой Насреддином

аферист, я гораздо лучше замечал далекое, чем

близкое. Но я уже различал эхо Кешиной гибе-

ли — хоть и не понимал этого.

Кешина «инкарнация», которую я опишу во

всех подробностях, состояла, в сущности, из

искаженных и раздутых повторений его ум-

ственных привычек. Иногда они отражались в

кривых зеркалах будущего довольно смешным

образом. Но чаще мне было страшно.

Когда я впервые различил ту Москву, куда

прибудет Кешино эхо, мне показалось, что я

вижу перед собой огромную свалку. Это были

какие-то закопченные руины, заваленные гора-

ми мусора — словно сюда много столетий вы-

носил сор Мировой океан. По поверхности свал-

ки ползала разная помоечная фауна, но трудно

было поверить, что тут живут люди.

Я их и не обнаружил. А потом я заметил

какие-то мощные, похожие на опоры циклопи-

ческого моста, конструкции — они возвыша-

лись среди переносимого ветром мусора, и от

них вверх уходили толстые черные тросы. Очень

далеко вверх — и исчезали в облаках. По одному

из тросов ползла ржавая бусина лифта. Я позво-

лил своему вниманию скользнуть вслед за ней

вверх — и нашел в высоте нового Кешу.

Мой подробный отчет о дальнейшей судьбе

его ума представлен в повести «FUCK THE

SYSTEM», которая следует ниже. Все там — чи-

стая правда. Но это не значит, что Москва через

сто, двести или триста лет будет именно такой.

Я уже объяснил, почему это личное будущее од-

ного только Кеши, и то возможное, а не прину-

дительное. Многократно ксерокопированный

смертями и рождениями ум другого человека

вовсе не обязательно окажется в близком по

устройству пространстве.

Но вероятность, если честно, весьма велика.

Именно по этой причине я и посвятил столько

страниц Кешиной судьбе: он, что называется,

репрезентативен. В одну сторону с ним на своих

поездах летит очень много граждан — кучно,

как очередь из пулемета. И мне кажется, что бу-

дет полезно описать ту станцию, куда им пред-

стоит однажды прибыть.

 

Часть 4. FUCK THE SYSTEM

КЛАСТЕР 23444-2Ж

Кеша понял, что спит, когда увидел кластер

23444—2Ж. Или (если Анонимус прав) все было

в точности наоборот — он увидел кластер 23444—

2Ж, когда понял, что спит.

Разница могла показаться ничтожной, но

Анонимус утверждал, что дело именно в ней. По

его словам, эта панорама настигала всех, выхо-

дящих в осознанное сновидение дикими тури-

стами. Вид висящего среди облаков кластера был

принудительным роликом, которым система

блокировала возможность самостоятельного пу-

тешествия в фазе LUCID. Нечто вроде грандиоз-

ной росписи на тюремном заборе. Причем фре-

ска изображала не что иное, как саму тюрьму.

Тонко. И экономно.

Анонимус, конечно, профессиональный кон-

спиролог и способен увидеть макабр даже там,

где его нет — но подобное решение выглядело

таким изящным и поэтичным, что вполне мог-

ло быть правдой.

Вот только кластер 23444-2Ж не тюрьма.

А просто жилой блок, где живут на вэлфере по-

следние русские кряклы. Живут, надо признать,

средне. Но американские, европейские, бра-

зильские и китайские люмпен-консумеры вла-

чат свои дни в точно таких же условиях... Един-

ственная разница в том, что вэлферные русские

потребители называют себя «кряклами» — и

очень обижаются, когда их так называет кто-то

другой. Как со словом «ниггер» у черных, поду-

мал Кеша.

Кластер 23444—2Ж был некрасив. Он похо-

дил на огромную многоэтажную инсталляцию из

ободранных пивных банок, грязных воздушных

шаров, заплатанных скворечников и посерев-

ших от времени молочных пакетов: так выгляде-

ли индивидуальные жилые блоки, изготовлен-

ные в разное время и прилепленные к общей

антигравитационной базе. Сама база давно уже

была неразличима под густыми наростами жи-

лых модулей — видны были только мощные тро-

сы лифтов, уходящие вниз в облака.

Говорящие головы с фейстопа — разумеет-

ся, радикально-левых взглядов, других Кеша не

слушал,— сравнивали вэлфер-кластеры с ки-

шечником Вавилонской башни, вывернутым

наружу. Еще сравнивали с проказой, наросшей

на теле человечества — и спрятанной от взора за

тучами. С перевернутыми гроздьями гниющего

винограда (на взгляд Кеши это было очень точ-

ным визуально). Еще уподобляли кошмару мо-

наха Кампанеллы, придумавшего когда-то го-

род Солнца. И слово «кошмар» здесь подходило

сразу во многих смыслах.

Хотя бы потому, что увидеть кластер 23444—

2Ж так, как сейчас, Кеша мог только во сне: в

реальности он не смог бы висеть в небесной вы-

соте, созерцая родной дом. Замерз бы до смер-

ти. И потерял сознание от недостатка кислоро-

да. Поэтому сам факт того, что Кеша был жив,

доказывал: он спит.

Еще кластер походил на заоблачное гетто.

На фантастическую помойку среди облаков,

какую мог бы нарисовать генетический гибрид

Босха и Дали. Кластер, собственно, и являлся

помойкой — свалкой отходов человеческой жиз-

недеятельности, самой токсичной частью кото-

рых были сами люди.

Нас выкинули в небо как мусор, думал Кеша.

При высотах больше пяти километров не надо

платить аренду за землю — а только за крепление

тросов, по которым лифты поднимают карбо-

протеиновые смеси и спускают отработавшее

оборудование («Ж» — и есть маркировка места,

где прицеплены тросы, какое-то «Жулебино»).

Воду фильтруют прямо здесь. А жизненные впе-

чатления... Вот насчет них довольно сложно ска-

зать, где и кто их производит. Если в мозг посту-

пают только электрические импульсы, значит,

впечатления производит сам мозг. Так это и

было всю историю — просто сейчас чуть изме-

нился интерфейс.

Наше заоблачное гетто почти ничего не сто-

ит остальному человечеству, думал Кеша. И, са-

мое главное, мы живем здесь добровольно. Сво-

бодно. Люди столько веков боролись за свою

свободу и достоинство — и, говорят, победили.

Значит, именно к этому заоблачному раю они и

восходили последние десять тысяч лет?

Когда Кешу посещали мысли про СВОБО-

ДУ, он всегда вспоминал свое имя — единствен-

ное наследство от неведомой мамочки. Она на-

звала его «Che» в честь какого-то борца за вашу

и нашу, прославившегося в двадцатом веке.

Судя по фоткам, это был модный парень в берете

со звездочкой, из-под которого падал на плечи

длинный психоделический хайр. Против чего

этот «Che» боролся, Кеша так и не смог толком

понять, хотя посмотрел про него два историче-

ских фильма. С тех пор прошло слишком много

времени, чтобы можно было отличить скисшее

добро от выдохшегося зла.

Понял Кеша только одно — его официаль-

ное имя читалось на самом деле как «Че». Но

при локализации сертификата о рождении си-

стема превратила его в «Ке». Зато к этому «Ке» в

русском языке нашлось ласковое уменьшитель-

ное — «Кеша», от иезуитского имени «Инно-

кентий». Вот так система ловит нас за револю-

ционный хайр и возвращает в лоно родной

культуры, заботясь о сохранении нашей иден-

тичности даже на высоте в пять километров...

Часть кластера затянуло серым холодным

облаком. Оно походило на дым — словно где-то

в недрах небесной помойки начался пожар.

Как только Кеша подумал об этом, он сразу

стал замечать обгорелые модули, уничтожен-

ные терровирусом. Их было много. Больше, чем

в прошлый раз, когда Кеша любовался панора-

мой родного кластера. И больше всего — двух-

местных семейных, вроде того, в котором жил

он сам: вирус, поразивший одного из партне-

ров, никогда не оставлял в живых другого. Ин-

тересно, кстати — компьютерные вирусы стали

наконец оправдывать свое название. Они се-

годня убивают как HIV и Эбола в прошлом...

Модули сжег, конечно, не сам вирус — после

теракта их подвергали термообработке, чтобы

кремировать погибших заодно с пораженной

электронной начинкой. Своего рода огненное

погребение на дому — мой дом сегодня не толь-

ко моя крепость, но и мой крематорий. Дешев-

ле, чем транспортировать вниз трупы. Модули

полагалось отсоединять и спускать вниз для ре-

циклирования, но утилизация обычно опазды-

вала на месяц или два, отчего усеянный обгоре-

лыми боксами кластер казался потрепанным

небесным дредноутом, вернувшимся из боя с

силами тьмы. Ну или наоборот.

Вот зачем они это делают, думал Кеша. За-

чем пишут убивающие нас вирусы? Разве мы не

умрем все без исключения и так? Если они ува-

жают Аллаха, зачем они ускоряют его скрипты?

Говорят, нет ничего страшнее смерти от вирус-

ного теракта. Человека посещают жутчайшие

видения. Он даже не понимает, что стал жерт-

вой покушения. Терровирус бьет в самое неза-

щищенное место. В фейстоп. А это фактически

открытый мозг...

Кеша увидел несколько выжженных дочерна

двухместных модулей, соединенных друг с дру-

гом. Сгорела, можно сказать, целая улица. Или

переулок? Модули были двухместные — оваль-

ные в сечении, похожие на древние футляры от

очков. В таком же точно модуле Кеша жил с су-

пружницей и сам. Но где именно его модуль, он

совершенно не представлял. Такой информации

система не давала. Его домом мог быть, напри-

мер, вон тот ободранный цилиндр с краю — на

своем веку уже раз пять побывавший гробом и

крематорием. А мог быть вон тот, поновее...

Возле одного из двухместных модулей суе-

тились сервоботы — подсоединяли к нему

транспортный пенал. То ли кто-то разводится,

то ли, наоборот, женится... Возможно, и то и

другое вместе. А может, медицинская опера-

ция или роды... Скорей всего, роды. В двух-

местный репродукционный модуль помещают

тех, кто согласен рожать детей... Люди сейчас

хитрые, думал Кеша. Мы с Мэрилин тоже вро-

де согласны на детей, живем в двухместном се-

мейном. Полный вэлфер, никаких налогов.

А детей нет. И вопросов тоже. Мэрилин просто

сокровище...

Кстати, панорама хоть в реальном време-

ни? С живой внешней камеры? Или это такая

же симуляция как все остальное? Может, кла-

стер на самом деле выглядит как-то иначе...

Впрочем, с этим надо к Анонимусу. Он расска-

жет.

Кеша нахмурился и стал вспоминать, поче-

му он вывалился в фазу LUCID раньше време-

ни. Кажется, он перед этим смотрел какой-то

REM-сериал. Да, точно, «Революцию». И там

в очередной раз показали такую чушь, что не-

возможно было не проснуться. Что там было-

то... Как всегда, последняя битва со злом. Горя-

щие покрышки («MICHELIN! The Smell of

Freedom!»). Диктатор, прячущийся внутри соб-

ственной статуи — бронзового колосса с про-

стертой вперед рукой. В голове статуи, понят-

но, тайная комната, где диктатор одновременно

встречается с любовницами и отдает распоря-

жения охранке. Статую валит восставший на-

род, и голые наложницы тирана прыгают на-

встречу верной смерти прямо из бронзового

уха...

Но это было еще ничего. А потом прямо на

небе вывесили поп-ап с рекламой Яна Гузки:

надпись «а он мятежный ищет фурри...» и про-

филь философа. Вот тут Кеша (он в это время

вместе со всеми тянул за веревку) не выдержал

и соскочил. И много других русскоязычных

зрителей наверняка соскочило вместе с ним,

так что на кластер 23444—2Ж сейчас пялился из

небесной пустоты не он один.

Диктатор в голове диктатора. Ага, спасибо.

Драматизм, чтоб вы знали, работает только тог-

да, когда зритель забывает, что смотрит драму.

Когда он об этом вспоминает, остается одна

тошнота. Какие же бездари пишут скрипты для

дрим-муви... Да и для всей реальности тоже.

Хотя кое-что приятное в жизни есть, чего уж

там.

В этой фазе сна можно было думать что угод-

но, не опасаясь случайно расшэрить свои мыс-

ли, и Кеша пользовался последними минутами

тайной свободы на все сто, бесстыдно распрям-

ляя и растопыривая свой стиснутый темными

тайнами ум — так, как никогда не делал наяву.

А потом панорама кластера исчезла. Стало

темно, и во тьме перед Кешей зажглась оранже-

вая звезда.

Реальность наконец догнала. Начиналась

общая фаза LUCID — новости, встречи, соци-

альная жизнь. Но Кеша сегодня не хотел ни с

кем общаться. Он чуть напряг веки и отправил-

ся из сна в явь. Домой, на фейстоп.

ФЕЙСТОП

Несколько секунд после пробуждения, ког-

да ночные ориентиры были уже потеряны, а

дневные еще не найдены, ум представлялся

Кеше чем-то плоским и синим, как бы горизон-

тальным диском, висящим в неведомой среде.

Что это за среда — жидкая, газообразная или

вообще никакая,— говорить не имело смысла:

там уже не было восприятия, способного заме-

тить окружающее и составить о нем мнение.

Так, во всяком случае, говорил системный пси-

хотерапевт, с которым Кеша делился многим

(но не всем). И эта непостижимость внешнего

казалось чудом и тайной.

Была, впрочем, и другая школа мысли, счи-

тавшая еще большим чудом и тайной непости-

жимость внутреннего — способность литрового

человеческого мозга разворачивать у себя вну-

три бесконечное пространство со звездами и га-

лактиками, как бы пряча огромную матрешку

внутри маленькой (так говорил, цитируя кого-

то из великих, тот же самый психотерапевт).

Но Кеша в таинство с матрешками не верил,

хотя это сравнение часто приходило ему в голо-

ву по другим поводам. Он подозревал в нем шу-

лерский обман чувств и даже что-то в высшей

степени греховное. Для последнего заключения

у него были личные причины.

Кеша в принципе мог разъяснить раз и на-

всегда все эти загадки и метафоры, проведя

пару часов в библиотеке у Борхеса. Но как толь-

ко фейстоп разворачивался перед ним в своей

привычной полноте, ощущение чуда и тайны

проходило и никаких вопросов уже не остава-

лось. Поэтому к Борхесу идти было незачем.

Так же случилось и сегодня.

Синий диск ума вдохнул воздух реальности

и превратился в прозрачную линзу. Линза стала

огромной как небо. А под небом, как это и по-

ложено, появилась земля.

Кеша увидел мощенную булыжником пло-

щадь в старом итальянском городке. К ней под-

нималось несколько кривых улиц. Кеша не пом-

нил, как называется этот город — и не стремился

вспомнить. Он знал только, что все воспроизве-

дено абсолютно достоверно. Кирпичные дома

вокруг фонтана с амурами построены аж в пят-

надцатом веке, а каменная арка над одним из

переулков вообще стоит здесь с античности.

В крышу дома рядом с аркой была вмурована

даже еще более древняя каменная стелла — с ба-

рельефом, изображающим бога с птичьей голо-

вой. Наверно, в римские времена привезли из

Египта. Может, в этом доме раньше заседали ма-

соны — Анонимус говорил, они любят все старое

и таинственное. Птицеголовый бог царил над

площадью: рассвет начинался с того, что на его

клюве появлялась полоска розового солнца.

Средиземноморская эклектика только до-

бавляла площади очарования. В ней чудилось

что-то уменьшительно-ласкательное: ее центр

находился точно на вершине холма, и она была

выпуклой, будто полюс крохотного земного

шара. Одно из мест, где снимали кинокомедии

про мафию и любовь...

Лица, иконы и якоря фейстопа уже выходи-

ли из прилегающих улиц и занимали свои места

на площади — Ксю Баба, Борхес со своим фо-

лиантом, Мутабор со своей кистью, Мэрилин,

Анонимус, Игрок и прочие. Никто из них не го-

ворил друг с другом — все внимательно и даже

искательно глядели на хозяина, ожидая коман-

ды. Причудливо одетые, непохожие друг на

друга, они казались замершей на плацу репети-

цией итальянского карнавала, на которую вдруг

пожаловал сам Дуче.

Но Дуче пока что молчал.

Итальянская площадь входила в набор стан-

дартных обоев. Кешин фейстоп был весьма сред-

нестатистичен — таких, практически неотличи-

мых друг от друга, существовало очень много.

Впрочем, Ксю Баба в последней трансмиссии

говорила, что каждый фейстоп уникален, по-

скольку главным из его лиц является сам пользо-

ватель: хоть Кеша себя и не видит, он в сущности

такая же анимированная икона, только един-

ственная в мире — второй подобной нет нигде.

Кеша почти понимал ее слова.

Фейстоп — это было то же самое, что ум.

Ум — то же, что фейстоп. Итальянская площадь

была обоями ума-фейстопа, а сам Кеша — его

хозяином, жильцом и рисунком на обоях (если

не тараканом, думал иногда Кеша). И теперь он

загружался вместе с приложениями, постепен-

но впуская в себя реальность и становясь ею.

Последние подгружающиеся приложения,

словно опаздывающие на работу клерки, торо-

пливо выбегали из переулков и становились на

свои места вокруг фонтана.

Но главное из всех лиц фейстопа Кеше пред-

стояло создать самому. Он делал это заново

каждый день.

Не сам, конечно. Вместе с системой.

По небу над площадью пролетел веселый си-

ний самолетик. Он волочил за собой длинный

тэг:

BE WHAT YOU TRULY ARE!

LITTLE SISTER NOW ON THE WATCH TO HELP!6

Чуть ниже в небе загорелся красный шрифт:

ENTER SETUP MODE

Кеша кивнул красной строчке. Он ненави-

дел эту анимацию, потому что она отнимала по

минуте у каждого его дня. Но делать было не-

чего — запускать сестричку в ручном режиме

было его личным выбором. Поэтому и прихо-

дилось всякий раз смотреть этот глупый ролик.

Кеша знал, что в физическом пространстве

над его головой нет никакого самолетика — это

просто ментальный мультфильм, транслируе-

мый со вживленных в мозг электродов прямо в

его синапсы и косинусы, или куда там еще. Но

выглядело все настолько реально, насколько

что-то вообще бывает реальным. Большой раз-

ницы между этим самолетиком, итальянской

площадью и собственным пупком не было. Да и

небольшой тоже.

Самолетик скрылся за древними крышами,

но за миг до этого из кабины выпрыгнула кро-

хотная фигурка, напомнив Кеше пикирующих

наложниц из дрим-муви. Фигурке, однако, по-

везло больше — над ней раскрылся парашют.

Его быстро понесло ветром прямо в сторону

Кеши. Пока Little Sister приближалась, Кеша

вспоминал, какая она сегодня будет. Это, мо-

жет быть, звучало не совсем правильно, но в

точности отражало реальность.

Она казалась пока тенью — но воскресала в

Кешиной памяти и как бы воплощалась, словно

он был богом-творцом. Он притягивал ее своим

воображением, предчувствуя ее лодыжки, вспо-

миная колени и измышляя щеки... Когда се-

стричка наконец приземлилась у фонтана, от-

стегнула свой парашют и отдала его ветру, Кеша

уже практически завершил свой демиургиче-

ский акт.

Она была одета японской школьницей — в

белую матроску, синюю короткую юбку и тради-

ционные белые гетры с пресыщенным плейбо-

евским зайцем. Волосы на ее голове, перехва-

ченные красными резинками, разлетались в два

иссиня-черных хвоста. Она была тонка, юна и

безумно красива — той особой невыносимой

красотой, которая, как подмечал не один рус-

ский классик, редко бывает доступной легально.

Кеша откуда-то знал, что в старину япон-

ские школьницы одевались именно так. Его во-

ображение с удовольствием переносилось в эту

двусмысленную культурную среду — и пользо-

валось историческим наследием в полном объ-

еме. Возраст своего фетиша он на всякий слу-

чай не уточнял.

Но затем метафора разворачивалась еще даль-

ше, становясь и вовсе неуправляемой. В Little

Sister всегда что-то намекало на недавнее наси-

лие и abuse. То темные круги под глазами, то

царапина на щеке, то синяки на запястьях —

немного, но вполне достаточно, чтобы послать

Кеше дополнительную наживку, которую он, к

своему собственному ужасу, послушно заглаты-

вал (он уже давно перестал думать о сестричке

как о своей проекции, наделив ее всеми свой-

ствами реального существа).

Сверкнув черным глазом в сторону Кеши, се-

стричка присела на ограждение фонтана и уста-

вилась на вывеску пиццерии. Сестричка дулась.

И для этого у нее, конечно, были все основа-

ния. Один белый гетр на ее ноге сполз до щико-

лотки, так, что плейбоевский заяц превратился

просто в черную кляксу. На лодыжке краснела

свежайшая длинная царапина.

Несколько секунд Кеша любовался своим

бесплотным творением.

Он никогда не ошибался ни с одной дета-

лью, проявляя чудеса визуализационной точно-

сти — как древние созерцатели, ежесекундно

рисовавшие свое божество в уме до тех пор,

пока оно не становилось для них так же реально,

как посуда и мебель. Сестричку, впрочем, до-

статочно было создать один раз с утра, и ее хва-

тало на день.

Кеша однажды наткнулся где-то на четверо-

стишие, где была описана вся его сокровенная

технология:

В тот день всю тебя от гребенок до ног,

как трагик в провинции драму шекспирову,

носил я с собою и знал назубок,

шатался по городу и репетировал...

Непонятно даже, как это Пастернак мог со-

чинить такое в дотехнологическую эпоху...

Провидец.

Little Sister была Кешиным проклятием и се-

кретом. Она