Мой мескалитовый трип

Причина возвращения к разговору о Кастанеде даже не в воспоминаниях автора о попытках выращивания им кактуса «Мескалито» в пластмассовых горшочках, которыми был уставлен весь пол его московской квартиры, а в глубине и завораживающей привлекательности метафизической модели мира, описанной в книгах Кастанеды, обладающих, по мнению автора, редким качеством — они имеют душу.

Одиним из терминов, вошедших в современный английский из русского вслед за «гулагом» и «погромом», был «самиздат». Он обычно определяется как система тайной публикации антисоветских текстов в странах бывшего восточного блока. Говоря «самиздат», обычно имеют в виду Солженицина. Но в действительности, «самиздат» означал Кастанеду. Этому есть простое объяснение: когда вы живете в гулаге со дня вашего рождения, чтение книги о гулаге в свободное время выглядит уж слишком патриотически. Вам хочется чего-то иного.

Кастанеда официально не был запрещен в предперестроечном Советском Союзе. Но он не был и разрешен. Если бы вас застукали с пиратским переводом Кастанеды — это могло бы причинить вам небольшую неприятность, сопоставимую с последствиями вождения автомобиля в нетрезвом виде или мочеиспускания в общественном месте, но за это вас никогда бы не упрятали за решётку. Нарушением общественного порядка был самиздат, а не Кастанеда. Это был вопрос формы, а не содержания. Именно форма самиздата превратила Кастанеду в нечто весьма непредсказуемое.

Самый красивый трюк Кастанеды был основан на популярной вере в существование вымысла и реальности. Эта вера принимает за очевидный факт, что существует качественное различие между двумя видами книг. Если первая излагает удивительную историю, которая никогда не происходила с вымышленным персонажем, то вторая — удивительную историю, которая никогда не произойдет с вами. Такое различие существует, но это различие не между книгами, а между предустановками читательского сознания. В этом заключается реальная магия, которая делает четыре Евангелия либо унылым образцом древнего постмодернизма, либо правдивой историей, которая разворачивается перед вашими глазами. Текст тут не при чём. Что легенда, а что правда, зависит только от вашей готовности украсить легенду красками жизни.

Кастанеда эксплуатирует этот психический феномен, который, между прочим, он описал в своих книгах с непринужденностью и блеском, не доступной никакому другому современному пророку, по крайней мере из деловых кругов. Его работа воспринималась как документ, хотя позже его издатели скромно переместили ее в таинственную категорию «Мистика». Но если западный массовый книжный рынок безоговорочно поместил Дона Хуана среди явлений поп-культуры 60-ых и 70-ых, то в Советском Союзе он был тайным знанием для небольшой группы избранных даже десятилетие спустя. Если некоторые из его западных читателей воспринимали термин «документальная литература» как маневр для увеличения продаж, то нам такой взгляд был полностью чужд. В то время в нашей культуре не существовало понятие бестселлера. Покрытые пылью издания задумчивой прозы Брежнева, заполонившей все книжные магазины, не были бестселлерами — они были бестпринтерами. Была такая неприличная маркетинговая уловка, обеспечивающая многомиллионные тиражи. Для этого надо было быть членом Политбюро. А Кастанеда им не был. И мы не имели серьезного повода для подозрений.

Самиздатовским воплощением книг Кастанеды были фотокопии машинописного перевода. Это стало причиной того, что доступ к ксероксу мог резко поднять ваше положение в тайной иерархии. Качество ваших кастанедовских листков выдавало вашу близость к таинственному центру оккультного знания, ибо обычно имели хождение копии с копий, копии с копий с копий — и так до бесконечноси. Иногда буквы были настолько бледные, что когда наконец удавалось дочитать страницу, вы чувствовали себя египтологом, сумевшим реконструировать надпись на полуразрушенном обелиске.