Наш общий друг. Часть 1

(англ. Charles Dickens) — выдающийся английский романист.

Книга первая

I

На поискахъ

Въ наше время (не важно, въ какомъ именно году) плыла однажды къ концу осенняго вечера, грязная, зазорной наружности лодка съ двумя сидѣвшими въ ней людьми. Плыла она по Темзѣ, между Саутваркскимъ мостомъ, желѣзнымъ, и Лондонскимъ, каменнымъ. Сидѣвшіе въ лодкѣ были крѣпкаго сложенія: мужчина съ всклокоченными, сѣдоватыми волосами, съ загорѣлымъ отъ солнца лицомъ, и смуглая дѣвушка, настолько походившая на него, что ее сразу можно было признать за его дочь. Дѣвушка ловко дѣйствовала парою небольшихъ веселъ, а мужчина держалъ натянутыя рулевыя бичевки и, опустивъ свободно руки на колѣни, нетерпѣливо посматривалъ то впередъ, то по сторонамъ. При немъ не было ни сѣтей, ни крючковъ, ни удочекъ, — значить, онъ не былъ рыбакомъ; лодка его не имѣла ни подушки для сидѣнья, ни окраски, ни надписей, никакого орудія, кромѣ небольшого лодочнаго багра и связки веревокъ, а потому нельзя было принять его за перевозчика; лодка его была слишкомъ легка, слишкомъ мала для перевозки товаровъ, и потому нельзя было счесть его за плашкотника.

Не было ничего такого, что могло бы объяснить, чего онъ искалъ на рѣкѣ; а между тѣмъ онъ что-то высматривалъ очень пытливо. Морской отливъ въ рѣкѣ, уже съ часъ какъ начавшійся, бѣжалъ внизъ но руслу, а глаза этого человѣка безъ устали слѣдили за каждой струйкой, за каждою рябью широкаго потока, въ то время какъ лодка шла то носомъ противъ теченія, то кормою по теченію, смотря по тому, какое направленіе онъ указывалъ движеніемъ своей головы работавшей веслами дѣвушкѣ. Она не сводила глазъ съ его лица, пока онъ осматривалъ рѣку; въ ея напряженномъ взорѣ былъ оттѣнокъ страха, даже ужаса.

Люди, плывшіе въ лодкѣ,- болѣе сродной дну рѣки, чѣмъ ея поверхности, по тинѣ и илу, ее покрывавшимъ, а равно и по ея ветхости, — дѣлали что-то такое, что случалось имъ часто дѣлать, и искали чего-то такого, чего имъ, очевидно, случалось часто искать. Полудикаремъ казался этотъ человѣкъ съ непокрытою всклокоченною головой, съ обнаженными выше локтей руками, съ голыми плечами, на которыя былъ наброшенъ слабымъ узломъ завязанный платокъ, лежавшій на голой груди подъ густой бородой. Его платье было какъ будто сработано изъ грязи, облѣплявшей его лодку; но въ его взглядѣ былъ замѣтенъ навыкъ дѣлового человѣка. То же самое виднѣлось въ каждомъ пріемѣ дѣвушки, въ каждомъ движеніи ея рукъ, больше же всего въ ея оттѣненныхъ страхомъ глазахъ. Оба они, очевидно, были людьми, занимавшимися какимъ-то ремесломъ.

— Держи, Лиззи, немного въ сторону. Тутъ отливъ больно силенъ. Потомъ веди ее противъ воды.

Увѣренный въ ловкости дѣвушки, и потому не дѣйствуя рулемъ, онъ продолжалъ смотрѣть на набѣгавшій потокъ съ глубочайшимъ вниманіемъ. Такъ же внимательно смотрѣла и дѣвушка на этого человѣка. Но тутъ лучъ заходившаго солнца случайно упалъ на дно лодки и, скользнувъ тамъ по загнившему пятну, напоминавшему своими очертаніями закутанную человѣческую фигуру, окрасилъ его будто бы жидкою кровью.

II

Человѣкъ невѣдомо откуда

Мистеръ и мистрисъ Венирингъ были людьми съ иголочки новыми, жившими въ домѣ съ иголочки новомъ и въ части Лондона съ иголочки новой. У Вениринговъ все было съ иголочки новое. Вся ихъ мебель, всѣ ихъ друзья, вся ихъ прислуга, ихъ серебро, ихъ карета, ихъ лошади, сбруя и сами они были съ иголочки новыми. Они были новобрачными, насколько законнымъ образомъ возможно быть новобрачными, имѣя новорожденнаго ребенка. Если бъ имъ представилась нужда завести въ хозяйствѣ прадѣдушку, то и онъ явился бы изъ магазина запакованнымъ въ рогожи, безъ малѣйшей царапинки, отполированнымъ французскимъ лакомъ до самой маковки.

Въ хозяйствѣ Вениринговъ — отъ стульевъ въ передней, украшенныхъ гербами, вплоть до рояля съ новѣйшими усовершенствованіями, а въ верхнемъ этажѣ вплоть до огнеспасательнаго снаряда — все было отлично вылакировано и отполировано. А что замѣчалось въ мебели, то замѣчалось и въ самихъ Венирингахъ: отъ нихъ какъ будто немножко пахло мастерской и они какъ будто липли немножко.

Была у нихъ еще одна невинная обѣденная утварь, которая перекатывалась на ходкихъ колесцахъ и, пока не представлялось въ ней надобности, хранилась надъ извозчичьею конюшнею въ Дьюкъ-Стритѣ, въ Сентъ-Джемскомъ скверѣ. Для этой утвари Вениринги служили источникомъ нескончаемаго смятенія. По фамиліи утварь эта называлась Твемло. Мистеръ Твемло приходился двоюроднымъ братомъ лорду Снигсворту, и потому на него былъ большой спросъ, такъ что во многихъ домахъ онъ изображалъ собою обѣденный столъ въ его нормальномъ видѣ. Мистеръ и мистрисъ Венирингъ, напримѣръ, устраивая обѣдъ, прежде всего брались за Твемло и потомъ раздвигали его на нѣсколько досокъ, то есть прибавляли къ нему гостей. Такимъ образомъ столъ составлялся иногда изъ Твемло и полудюжины досокъ; иногда же Твемло раздвигался во всю свою длину, на всѣ двадцать досокъ. Мистеръ и мистрисъ Венирингъ, въ случаяхъ торжественныхъ, садились другъ противъ друга по копнамъ стола, но и тутъ параллель вполнѣ выдерживалась, ибо при этомъ всегда случалось такъ, что чѣмъ болѣе Твемло раздвигался, тѣмъ далѣе оказывался онъ отъ центра и тѣмъ ближе или къ буфету на одномъ концѣ комнатѣ, или къ оконнымъ занавѣсямъ на другомъ-концѣ.

Однакоже не это повергало въ смятеніе слабую душу Твемло. Зіяющая пропасть, въ которой онъ не находилъ дна и изъ которой поднималось постоянно возраставшее затрудненіе его жизни, заключалось въ неразрѣшимомъ вопросѣ: самый ли старый онъ другъ Вениринговъ или самый новый ихъ другъ. Сей смиренный джентльменъ посвящалъ рѣшенію своей задачи много тревожныхъ часовъ какъ въ квартирѣ надъ конюшней, такъ и въ прохладной тѣни Сентъ-Джемскаго сквера. Разрѣшилъ же онъ ее такъ: Твемло впервые познакомился съ Венирингомъ въ клубѣ, гдѣ Венирингъ тогда не зналъ никого, кромѣ одного человѣка, который познакомилъ ихъ другъ съ другомъ, который, казалось, былъ ему самымъ задушевнымъ пріятелемъ въ мірѣ и съ кѣмъ онъ самъ познакомился только за два дня до того, когда поводомъ къ союзу ихъ душъ послужилъ случайно обсуждавшійся предосудительный образъ дѣйствій клубнаго комитета по поводу изготовленія телячьяго филе. Тотчасъ же послѣ этого Твемло получилъ отъ Вениринговъ приглашеніе къ обѣду, и онъ обѣдалъ у нихъ, и съ нимъ присутствовалъ за обѣдомъ и тотъ самый господинъ, который познакомилъ его съ Венирингами. А вслѣдъ за тѣмъ онъ получилъ приглашеніе къ обѣду отъ этого господина и обѣдалъ у него. Венирингъ вмѣстѣ съ нимъ присутствовалъ за столомъ. На обѣдѣ у этого господина были еще Членъ Парламента, Инженеръ, Погашеніе Національнаго Долга, Дума о Шекспирѣ, Забота объ общественномъ благѣ и одно Присутственное Мѣсто. Всѣ эти гости были, повидимому, людьми совершенно неизвѣстными Венирингу. Тотчасъ же послѣ этого Твемло опять получилъ приглашеніе обѣдать у Вениринговъ спеціально для того, чтобы встрѣтить тамъ Члена, Инженера, Погашеніе Національнаго Долга, Думу о Шекспирѣ, Заботу и Присутственное Мѣсто. Обѣдая съ ними, Твемло убѣдился, что всѣ они — самые задушевные друзья Вениринга и что жены всѣхъ ихъ (тоже тутъ присутствовавшія) были для мистрисъ Венирингъ предметами самаго искренняго вниманія и нѣжнѣйшей пріязни.

Результатомъ этого было то, что Твемло, сидя въ своей квартирѣ и приложивъ руку ко лбу, говорилъ самъ себѣ: «Нѣтъ, ужъ лучше не думать объ этомъ, ужъ лучше не думать, а то мозгъ размягчится!» А ему все-таки думалось, и онъ все-таки не зналъ, что подумать.

III

Еще человѣкъ

Когда шлейфы дамъ, всходившихъ по лѣстницѣ Вениринговъ, совершенно скрылись изъ вида, Мортимеръ, слѣдомъ за ними вышедшій изъ столовой, повернулъ въ библіотеку, обставленную новыми съ иголочки книгами въ новыхъ съ иголочки богато вызолоченныхъ переплетахъ, и попросилъ ввести къ нему посланнаго, доставившаго письмо. Явился мальчикъ лѣтъ пятнадцати. Мортимеръ взглянулъ на мальчика, а мальчикъ посмотрѣлъ на новую съ иголочки, только что написанную картину, изображавшую пилигримовъ, идущихъ въ Кентербери, и висѣвшую на стѣнѣ въ золотой рѣзной рамѣ.

— Чей это почеркъ?

— Мой, сэръ.

— Кто поручилъ вамъ написать это?

— Мой отецъ, Дусессъ Гексамъ.

IV

Семейство Р. Вильфера

Реджинальдъ Вильферъ — имя довольно громкое, напоминающее, если произнести его сразу, старинныя бронзовыя дощечки въ сельскихъ церквяхъ, красивые завитки въ расписныхъ готическихъ окнахъ и вообще аристократовъ де-Вильферовъ, приплывшихъ изъ-за моря съ Вильгельмомъ завоевателемъ. Въ нашей генеалогіи замѣчательно то, что ни одинъ де- кто-нибудь никогда не являлся къ намъ съ кѣмъ-либо другимъ.

И тѣмъ не менѣе фамилія здѣсь выводимаго Реджинальда Вильфера была происхожденія самаго обыкновеннаго и фигурировала на самыхъ обыкновенныхъ поприщахъ жизни. Въ теченіе многихъ поколѣній предки ея отыскивали себѣ средства къ существованію разными занятіями въ докахъ, въ акцизномъ управленіи и въ таможнѣ. Такъ и теперешній Режинальдъ Вильферъ былъ простымъ бѣднымъ клеркомъ, бѣднымъ до того, что, при ограниченномъ жалованьѣ и при неограниченной семьѣ, онъ ни разу еще не могъ достигнуть скромной цѣли своего честолюбія, состоявшей въ томъ, чтобы справить себѣ сразу весь новый костюмъ, со шляпой и сапогами включительно. Его черная шляпа превращалась въ коричневую, прежде чѣмъ онъ былъ въ состояніи сшить себѣ новый сюртукъ; панталоны бѣлѣли по швамъ и на колѣнкахъ, прежде чѣмъ онъ могъ купить себѣ сапоги; сапоги изнашивались, прежде чѣмъ ему удавалось щегольнуть новыми панталонами, а къ тому времени, когда онъ возвращался къ шляпѣ, этотъ лоснящійся головной уборъ новѣйшаго времени оказывался водруженнымъ какъ бы надъ грудой древностей разныхъ періодовъ.

Если бы какой-нибудь каменный херувимчикъ могъ когда-нибудь достигнуть зрѣлаго возраста и предстать передъ нами въ современной одеждѣ, его фотографія была бы наилучшимъ портретомъ мистера Вильфера, пухлая, гладкая, невинная физіономія котораго дѣлала то, что всѣ съ нимъ обращались обидно снисходительно, чтобъ не сказать — презрительно и свысока. Посторонній человѣкъ, зашедшій въ его бѣдную квартиру часовъ около десяти по полудни, пожалуй, удивился бы, заставъ его еще бодрствующимъ и сидящимъ за ужиномъ вмѣстѣ съ большими. Въ немъ было столько ребяческаго — въ очертаніяхъ лица, и въ фигурѣ,- что если бы его старый школьный учитель повстрѣчался съ нимъ гдѣ-нибудь въ Чипсайдѣ

Короче сказать, это былъ херувимчикъ, достигшій зрѣлаго возраста, съ просѣдью, съ озабоченнымъ выраженіемъ лица и въ обстоятельствахъ положительно затруднительныхъ.

Конфузливый отъ природы, онъ какъ будто стѣснялся своего имени Реджинальдъ, какъ имени, звучащаго домогательствомъ на знатность рода. Поэтому онъ даже въ подписи своей ставилъ только букву Р., и о томъ, какое имя обозначала она, говорилъ лишь своимъ задушевнымъ друзьямъ, да и то подъ строжайшимъ секретомъ. Это послужило поводомъ къ тому, что во всей округѣ Минситъ Лена вошло въ обыкновеніе придѣлывать къ его фамиліи имена изъ прилагательныхъ и причастій, начинающихся на Р. Нѣкоторыя изъ этихъ именъ прибирались болѣе или менѣе удачно, какъ, напримѣръ, ржавый, румяный, рыхлый; другія изобрѣтались безъ всякаго смысла и безъ возможности примѣненія, напримѣръ: разъяренный, ревущій, рыкающій, ражій. Но самое популярное изъ всѣхъ пристегиваемыхъ Р. Вильферу именъ было Ромти, придуманное въ минуту вдохновенія какимъ-то джентльменомъ-весельчакомъ, принадлежавшимъ къ почтенному кругу москательныхъ торговцевъ. Оно служило началомъ дружнаго хора, соло къ которому исполнялъ тотъ же джентльменъ, упрочившій себѣ этимъ не послѣднее мѣсто въ храмѣ славы. Припѣвъ этого хора состоялъ въ слѣдующемъ:

V

Павильонъ Боффина

Противъ одного углового дома въ Лондонѣ, неподалеку отъ Кэвендишъ-Сквера, въ теченіе многихъ лѣтъ сидѣлъ человѣкъ съ деревянной ногой, въ холодную погоду опускавшій другую, природную ногу въ корзинку, и снискивалъ себѣ пропитаніе слѣдующимъ образомъ: каждое утро, въ восемь часовъ онъ приходилъ, ковыляя на деревяшкѣ, на свой обычный уголъ и приносилъ съ собой стулъ, небольшую ширмочную раму, складные козелки, доску, корзинку и дождевой зонтикъ, — все связанное вмѣстѣ. По разборкѣ, доска съ козелками превращалась въ прилавокъ, изъ корзинки вынимались фрукты и разныя сласти и раскладывались небольшими кучками на прилавкѣ для продажи, а пустая корзинка превращалась въ грѣлку для ноги. Раскрытая ширмочная рама обвѣшивалась большимъ выборомъ грошевыхъ балладъ и принимала видъ обтянутыхъ ширмъ, между половинками которыхъ помѣщался стулъ для продавца. Всевозможныя состоянія погоды заставали тутъ этого человѣка на его деревянномъ стулѣ, придвинутомъ спинкой къ фонарному столбу. Если погода была дождливая, онъ развертывалъ свой зонтикъ и ставилъ его надъ товаромъ, но никогда не прикрывалъ имъ себя. А когда дождь прекращался, онъ свертывалъ эту свою полинялую собственность и, связавъ ее бичевкой, клалъ подъ козелками поперекъ ихъ, и она спокойно лежала себѣ тамъ, какъ какой-нибудь вырощенный искусственною выгонкой латукъ, утратившій свой цвѣтъ и свою упругость отъ чрезмѣрнаго роста.

Человѣкъ съ деревянной ногой упрочилъ за собою право на этотъ уголъ постояннымъ своимъ здѣсь пребываніемъ. Разъ выбравъ мѣсто стоянки, онъ не передвинулся ни на дюймъ. Непривѣтливый это былъ уголъ въ зимнюю пору, пыльный — въ лѣтнюю пору, непривлекательный — во всякую пору. Безпріютныя соломинки и бумажки крутились на немъ вихремъ даже тогда, когда на серединѣ улицы все лежало въ покоѣ; водовозная бочка, огибая его, прыгала, какъ хмѣльная, и плескалась подлѣ него и мѣсила на немъ грязь, тогда какъ вездѣ кругомъ было чисто.

На лицевой сторонѣ вывѣски упомянутаго торговца фруктами и сластями красовался маленькій плакатъ съ слѣдующею надписью, выведенной его собственнымъ мелкимъ почеркомъ:

Комиссіи исполняю Тся съ точно Стью отъ Дамъ и Джентльменовъ Остаюсь вашъ по Корный слуга Сайлесъ Веггъ.

Съ теченіемъ времени онъ не только убѣдился въ томъ, что онъ штатный разсыльный отъ углового дома (хотя ему поручалось не болѣе полудюжины кой-какихъ комиссій въ годъ, да и то только отъ кого-нибудь изъ прислуги), но и рѣшилъ, кромѣ того, что онъ должностной человѣкъ при этомъ домѣ,- вассалъ, обязанный служить ему вѣрой и правдой. По этой причинѣ онъ всегда говорилъ о немъ «нашъ домъ», и хотя свѣдѣнія его о томъ, что происходило въ домѣ, были по большей части гадательныя и, говоря вообще, ошибочныя, онъ тѣмъ не менѣе полагалъ, что знаетъ всѣ его тайны. По той же причинѣ онъ прикасался къ шляпѣ всякій разъ, какъ замѣчалъ, что кто-нибудь изъ обитателей дома показывался у окна. На самомъ же дѣлѣ онъ такъ мало зналъ объ этихъ жильцахъ, что называлъ ихъ именами собственнаго изобрѣтенія, какъ напримѣръ: «миссъ Элизабетъ», «мастеръ Джорджъ», «тетушка Дженъ», «дядюшка Паркеръ», не имѣя ни малѣйшаго основанія ни для одного изъ этихъ обозначеній, въ особенности для послѣдняго, котораго именно поэтому, вѣроятно, и держался упорно.

Книга вторая

I

Педагогическая

Школа, гдѣ юный Чарли Гексамъ началъ обучаться книжной премудрости (говоримъ: «книжной» потому, что великимъ первоначальнымъ воспитательнымъ заведеніемъ очень часто служатъ улицы, гдѣ и безъ книгъ выучиваются многому такому, что никогда не забывается потомъ)… такъ школа эта помѣщалась въ убогой мансардѣ, на вонючемъ дворѣ. Атмосфера въ школѣ была невыносимо душная; тамъ было тѣсно, шумно, грязно. Половина учениковъ на урокахъ засыпала, а половина впадала въ столбнякъ. Находясь въ этомъ послѣднемъ состояніи, эта вторая половина упражнялась въ монотонномъ жужжаньѣ, точно играли безъ всякаго такта и не въ тонъ на какой-то грубой волынкѣ. Преподаватели, одушевляемые только благими намѣреніями, не имѣли понятія о приведеніи этихъ намѣреній въ исполненіе, и плачевный сумбуръ былъ единственнымъ результатомъ ихъ дружныхъ стараній.

Это была школа для всѣхъ возрастовъ и для обоихъ половъ. Два пола обучались каждый особо, а возрасты дѣлились на группы; но тѣмъ не менѣе все въ этой школѣ было проникнуто странной претензіей признавать за фактъ младенческую невинность каждаго изъ учениковъ. И эта претензія, поощряемая домашними — патронессами школы, приводила къ невѣроятнымъ нелѣпостямъ. Отъ молодыхъ женщинъ, закоснѣлыхъ въ самыхъ грубыхъ порокахъ, ожидали, что онѣ признаютъ себя покоренными какою-нибудь невинной дѣтскою книженкой, излагающей приключенія маленькой Маргариты, которая жила въ своей хижинкѣ подлѣ мельницы, строго журила и нравственно побѣждала порочнаго мельника, когда ей было пять лѣтъ, а ему пятьдесятъ; дѣлилась кашей съ пѣвчими пташками; отказывала себѣ въ новой нанковой шляпкѣ на томъ основаніи, что рѣпа никогда не носитъ нанковыхъ шляпъ, равно какъ и овцы, которыя ее ѣдятъ; плела солому и говорила суровыя рѣчи первому встрѣчному въ самое неудобное для сего время. Уличные завсегдатаи, видавшіе всякіе виды, отсылались къ опыту Томаса Тупенса, который, рѣшившись воздержаться (при крайне трудныхъ обстоятельствахъ) отъ кражи восемнадцати пенсовъ у своего лучшаго друга и благодѣтеля, тотчасъ же какимъ-то чудомъ разбогатѣлъ на три шиллинга и шесть пенсовъ и впослѣдствіи сдѣлался образцомъ всѣхъ совершенствъ. Автобіографіи многихъ хвастливыхъ грѣшниковъ написаны въ томъ же духѣ. Философія этихъ самохваловъ всегда приходитъ къ тому выводу, что надо дѣлать добро не потому, что оно добро, а потому, что отъ этого будешь въ барышахъ… А малолѣтнихъ учениковъ въ описываемой нами школѣ заставляли читать Новый Завѣтъ, и, въ силу преткновеній въ слогахъ за недостаточнымъ знаньемъ грамоты, они оставались такими абсолютными невѣждами въ этой дивной исторіи, какъ будто никогда и не слыхивали о ней. Безтолковая, забивающая головы, ужасная школа, гдѣ еженощно «толклись, толклись, толклись черные и сѣрые, красные и бѣлые духи»

Но даже и въ этомъ храмѣ благонамѣренности ребенокъ съ выдающимися способностями и съ особенной любовью къ ученью могъ кое-чему научиться и, научившись, могъ передавать свои знанія лучше учителей, ибо онъ былъ умнѣе и не стоялъ въ томъ невыгодномъ положеніи по отношенію къ ученикамъ, въ какомъ стояли они. Такимъ то образомъ вышло, что Чарли Гексамъ повысился въ этомъ сумбурѣ до званія младшаго учителя, затѣмъ нѣкоторое время, въ качествѣ такового, учительствовалъ въ томъ же сумбурѣ и наконецъ былъ переведенъ въ другую, лучшую школу.

— Такъ вы хотите пойти повидаться съ сестрою, Гексамъ?

— Если позволите, мистеръ Гедстонъ.

II

Тоже воспитательнаго свойства

Хозяйка дома, кукольная швея и поставщица разукрашенныхъ кирпичиковъ и перочистокъ, — сидѣла въ своемъ низенькомъ креслицѣ, распѣвая въ потемкахъ, пока Лиззи не вернулась домой.

— Ну, Лиззи-Киси, что новаго на дворѣ? — встрѣтила ее дѣвочка, прервавъ свою пѣсню.

— А что новаго дома? — отвѣтила въ тонъ Лиззи, шутливо приглаживая густые, длинные, великолѣпные волосы, которые такъ роскошно и красиво обрамляли головку кукольной швеи.

— Посмотримъ, сказалъ слѣпой. Ну вотъ, послѣдняя новость та, что я не выйду замужъ за твоего брата.

— Нѣтъ?

III

Хлопотливое дѣло

Въ одинъ прекрасный день старушка Британія, сидючи-размышляючи (можетъ быть, въ той самой позѣ, какъ она изображается на мѣдныхъ монетахъ), внезапно дѣлаетъ открытіе, что ей необходимо посадить въ парламентъ Вениринга. Ей мнится, что Beнирингъ будетъ превосходнымъ «представителемъ», что преданная ея величеству палата общинъ неполна безъ него. Вотъ и внушаетъ Британія одному знакомому ей законовѣду, что если Beнирингъ пожертвуетъ куда слѣдуетъ пять тысячъ фунтовъ стерлинговъ, то можетъ подписывать послѣ своего имени извѣстную парочку заглавныхъ буквъ, что обойдется ему по необыкновенно дешевой цѣнѣ — по двѣ тысячи пятисотъ за букву. Между Британіей и законовѣдомъ, конечно, подразумевается, что никто не возьметъ этихъ пяти тысячъ фунтовъ, но что, будучи положены куда слѣдуетъ, они сгинуть сами собою силою колдовства.

Законовѣдъ, облеченный довѣріемъ старушки Британіи, прямо отъ этой дамы пріѣзжаетъ къ Венирингу и передаетъ порученіе. Beнирингъ объявляетъ себя глубоко польщеннымъ, но проситъ дать ему время передохнуть и удостовѣриться, сомкнутся ли вокругъ него друзья. Законовѣдъ, радѣющій объ интересахъ своего кліента, не можетъ дать большой отсрочки Венирингу, ибо госпожа Британія знакома съ кое-кѣмъ, кто готовъ пожертвовать шесть тысячъ фунтовъ. Въ концѣ-концовъ законовѣдъ соглашается дать Венирингу четыре часа на размышленіе.

Тогда Beнирингъ говорить своей супругѣ: «Надо хлопотать», и бросается въ извозчичій кебъ. Мистрисъ Beнирингъ въ ту же минуту вручаетъ ребенка кормилицѣ, прижимаетъ ко лбу орлиныя руки, чтобы привести въ порядокъ свой смятенный умъ, велитъ готовить карету и твердитъ разсѣянно и преданно, подобно Офеліи съ примѣсью какой-нибудь самоотверженной жены древности: «Надо хлопотать».

Устремившись, по приказанію Вениринга, на уличныхъ прохожихъ съ быстротой и натискомъ лейбъ-гвардіи при Ватерлоо, кучеръ и кебъ съ Венирингомъ бѣшено мчатся въ Дюкстритъ, что въ Сентъ-Джемсѣ. Тамъ Beнирингъ застаетъ Твемло дома, все на той же квартирѣ, еще тепленькаго отъ искусныхъ рукъ таинственнаго художника, который что-то дѣлалъ съ его волосами при помощи яичнаго желтка. И такъ какъ эта процедура требуетъ, чтобы по окончаніи ея человѣкъ далъ своимъ волосамъ поторчать дыбомъ и постепенно обсохнуть, то мистеръ Твемло въ данный моментъ находится въ состояніи, вполнѣ подходящемъ для принятія поражающихъ извѣстій и одинаково напоминаетъ и монументъ на Фишъ-Стричъ-Гиллѣ, и царя Пріама при нѣкоемъ пожарѣ, о которомъ извѣстно изъ классиковъ.

— Добрѣйшій Твемло, — говорить Beнирингъ, хватая его за обѣ руки, — какъ самый близкій и старинный другъ нашей семьи («Ага! стало быть, теперь уже не можетъ быть сомнѣній: это я», думаетъ Твемло), — скажите прямо, какъ вы полагаете: согласится вашъ кузенъ лордъ Снигсвортъ записаться въ члены моего избирательнаго комитета? Я не простираю своихъ притязаній на особу его свѣтлости. Я прошу только имени его, только имени… Дастъ онъ свое имя, какъ вы думаете?

IV

Вспомоществуемый Амуръ

Мистрисъ Альфредъ Ламль, говоря холоднымъ языкомъ свѣта, быстро скрѣпляла свое знакомство съ миссъ Подснапъ. Говоря же теплымъ языкомъ мистрисъ Ламль, она и ея милая Джорджіана скоро слились воедино сердцемъ, умомъ и душою.

Каждый разъ, Какъ только Джорджіана ухитрялась хоть на часокъ освободиться изъ подъ ига подснаповщины, — каждый разъ, когда она успѣвала сбросить съ себя тяжелое плюшевое одѣяло желтаго фаэтона и выручить изъ неволи свои маленькія закоченѣлыя ноги, — каждый разъ, когда ей удавалось вырваться изъ сферы колыханья деревяннаго коня — ея матушки, она отправлялась къ своему другу мистрисъ Альфредъ Ламль. Мистрисъ Подснапъ этому не препятствовала. Сознавая себя «великолѣпною женщиной» и привыкнувъ слышать, что ее такъ называютъ пожилые остеологи, занимающіеся своей наукой, на парадныхъ обѣдахъ, мистрисъ Подснапъ могла обходиться и безъ дочери. Мистеръ Подснапъ, съ своей стороны, будучи извѣщенъ, гдѣ обрѣтается Джорджіана, раздувался отъ мысли, что онъ покровительствуетъ Ламлямъ. Что Ламли, не дерзая стать въ уровнѣ съ нимъ, — самимъ Подснапомъ, — почтительно прикасаются къ краю его мантіи, что, не имѣя возможности согрѣваться лучами его славы, — славы солнца, — они довольствуются блѣднымъ отраженнымъ свѣтомъ жиденькой молодой луны, его дочери, — это казалось ему дѣломъ естественнымъ, приличнымъ и подобающимъ.

Это поднимало въ его мнѣніи Ламлей, которыхъ онъ не слишкомъ высоко ставилъ до тѣхъ поръ, и показывало, что они постигаютъ цѣну своей близости съ нимъ. Когда Джорджіана отправлялась къ своей новой пріятельницѣ, мистеръ Подснапъ отправлялся на званый обѣдъ, на обѣдъ, и опять-таки же обѣдъ, рука объ руку съ мистрисъ Подснапъ, установивъ предварительно свою тупую голову въ галстухѣ и воротничкахъ, какъ будто онъ наигрывалъ на Пандейской свирѣли въ свое собственное прославленіе торжественный маршъ: «Се грядетъ побѣдоносный Подснапъ: звучите трубы, бейте барабаны!»

Отличительною чертой характера мистера Подснапа (проявлявшеюся такъ или иначе, какъ это будетъ видно дальше, во всѣхъ глубинахъ и на всѣхъ отмеляхъ подснаповщины) было то, что онъ не переносилъ даже намека на оскорбленіе кого-либо изъ его друзей и знакомыхъ. «Какъ вы смѣете?», готовъ онъ былъ, повидимому, возгласить въ подобныхъ случаяхъ. «Что вы хотите сказать? Я даровалъ этому человѣку права. У этого человѣка есть патентъ отъ меня. Оскорбляя этого человѣка, вы оскорбляете меня, Подснапа Великаго. Мнѣ нѣтъ большого дѣла до человѣческаго достоинства этого человѣка; но я какъ нельзя болѣе дорожу достоинствомъ Подснапа». Поэтому, тотъ, кто рѣшился въ его присутствіи усомниться въ состоятельности Ламлей, былъ бы отдѣланъ жесточайшимъ образомъ. На это, впрочемъ, никто и не рѣшался, такъ какъ Beнирингъ, членъ парламента, всегда удостовѣрялъ, что Ламли — люди богатые, и, можетъ быть, самъ этому вѣрилъ. Да отчего же ему было и не вѣрить? Онъ вѣдь по этому вопросу ровно ничего не зналъ.

Домъ мистера и мистрисъ Ламль въ Саквиль-Стритѣ, въ Пикадилли, служилъ имъ только временнымъ мѣстопребываніемъ. Онъ былъ довольно удобенъ, говорили они своимъ друзьямъ, пока мистеръ Ламль жилъ холостякомъ; теперь же онъ имъ не годится. Поэтому они постоянно пріискивали себѣ великолѣпный домъ въ лучшихъ частяхъ города и всегда собирались или купить, или нанять таковой, но никогда не заключали окончательнаго условія. Они составили себѣ этимъ блестящую репутацію, такъ что всѣ ихъ знакомые, увидавъ гдѣ-нибудь незанятое великолѣпное зданіе, говорили: «Вотъ это какъ разъ годится для Ламлей» и тотчасъ же сообщали о своей находкѣ Ламлямъ, и Ламли отправлялись осматривать домъ. Но, какъ на грѣхъ, всегда оказывалось, что домъ не вполнѣ соотвѣтствуетъ ихъ требованіямъ. Короче сказать, они потерпѣли столько неудачъ въ этихъ поискахъ, — что начинали уже помышлять, не выстроить ли имъ для себя новый домъ по своему вкусу. И этимъ они составили себѣ другую блестящую репутацію, такъ что многіе изъ ихъ знакомыхъ уже заранѣе были недовольны своими домами, сравнивая ихъ съ будущимъ домомъ Ламлей.