Наш общий друг. Часть 2

(англ. Charles Dickens) — выдающийся английский романист.

Книга вторая

(продолженіе)

V

Вспомоществующій Меркурій

Фледжби заслуживалъ похвалъ мистера Альфреда Ламля.

Онъ былъ самая подлая собака изъ всѣхъ существующихъ двуногихъ собакъ. Инстинктъ (слово, всѣми вообще ясно понимаемое) бѣгаетъ преимущественно на четырехъ ногахъ, тогда какъ разсудокъ ходитъ на двухъ; но подлость четвероногая никогда не достигаетъ совершенства подлости двуногой.

Родитель этого молодого джентльмена былъ ростовщикъ и имѣлъ денежныя дѣла съ матерью молодого джентльмена въ то время, когда сей послѣдній дожидался въ обширныхъ и темныхъ переднихъ міра сего удобной минуты, чтобы явиться на свѣтъ. Его мать, въ то время вдовица, не имѣя возможности уплатить долгъ ростовщику, вышла за него за мужъ, и Фледжби въ надлежащій срокъ былъ вызванъ изъ темныхъ переднихъ и сталъ на судъ публики. Если бъ этого не случилось, любопытно было бы знать, какимъ образомъ распорядился бы Фледжби своимъ досужимъ временемъ до дня Страшнаго Суда.

Мать Фледжби нанесла своей роднѣ глубокое оскорбленіе, выйдя замужъ за отца Фледжби. Это одинъ изъ легчайшихъ житейскихъ способовъ оскорбить свою родню, когда родня желаетъ избавиться отъ тебя. Родные матери Фледжби крайне оскорблялись тѣмъ, что она бѣдна, и окончательно разссорились съ ней, когда она стала сравнительно богата. Мать Фледжи была изъ рода Снигсвортовъ. Она имѣла даже честь приходиться родней одному изъ Снигсфортовъ, впрочемъ на столько степеней отдаленною что благородный лордъ не задумался бы, если бъ могъ, отдалить ее отъ себя еще на одну ступень и даже начисто выпроводить изъ родни. Но тѣмъ не менѣе она была ему сродни.

Къ числу добрачныхъ дѣлъ матери Фледжби съ отцомъ Фледжби принадлежало то, что она заняла у него деньги на весьма высокіе проценты. Срокъ уплаты процентовъ пришелъ вскорѣ послѣ свадьбы, и тогда отецъ Фледжби завладѣлъ ея деньгами, взявъ ихъ въ свое исключительное пользованіе. Это повело къ субъективному разногласію въ мнѣніяхъ и къ объективному обмѣну сапожными щетками, шашечными досками и тому подобными домашними метательными снарядами между отцомъ и матерью Фледжби. Это повело еще къ тому, что мать Фледжби принялась сорить деньгами, какъ только могла, а отецъ Фледжби старался сдѣлать все, чего не могъ сдѣлать, чтобы удержать ее отъ мотовства. Вслѣдствіе этого дѣтство Фледжби было бурное; но бурныя волны успокоились въ могилѣ, и Фледжби расцвѣлъ на свободѣ.

VI

Загадка безъ отвѣта

Мистеръ Мортимеръ Ляйтвудъ и мистеръ Юджинъ Рейборнъ опять сидѣли вдвоемъ въ Темплѣ. Въ этотъ вечеръ, однако, они сидѣли не въ конторѣ «высокодаровитаго» стряпчаго, а насупротивъ, въ другихъ унылыхъ комнатахъ, въ томъ же второмъ этажѣ, гдѣ снаружи на черныхъ дверяхъ, напоминавшихъ тюремныя, была надпись:

Все въ этой квартирѣ показывало, что она недавно была отдѣлана заново. Бѣлыя буквы надписи были особенно бѣлы и очень сильно дѣйствовали на чувство обонянія. Наружный видъ столовъ и стульевъ (подобно наружности леди Типпинсъ) былъ слишкомъ цвѣтущъ, такъ что трудно было довѣриться ему, а ковры и ковровыя дорожки такъ и лѣзли зрителю прямо въ глаза необычайной выпуклостью своихъ узоровъ.

— Ну вотъ, теперь у меня хорошее настроеніе духа, — сказалъ Юджинъ. (Друзья сидѣли у камина другъ противъ друга). — Надѣюсь, что и нашъ обойщикъ чувствуетъ себя хорошо.

— Отчего бы ему и не чувствовать себя хорошо? — спросилъ Ляйтвудъ.

VII

Дружеское предложеніе

Система занятій мистера Боффина съ его ученымъ человѣкомъ, мистеромъ Сайлесомъ Веггомъ, настолько измѣнилась съ измѣнившимся образомъ жизни мистера Боффина, что Римская имперія обыкновенно разрушалась и падала теперь уже по утрамъ въ высоко-аристократическомъ домѣ, а не по вечерамъ, какъ прежде, въ павильонѣ. Бывали однакоже случаи, когда мистеръ Боффинъ, спасаясь въ павильонѣ послѣ сумерекъ и, усѣвшись на свою старую скамью, слѣдилъ за конечными судьбами порочныхъ и изнѣженныхъ властителей міра, стоявшихъ въ эту пору на своихъ послѣднихъ ногахъ.

Если бы Веггу хуже платили за его работу или если бъ онъ былъ способнѣе ее исполнять, такіе неурочные визиты мистера Боффина были бы ему только лестны и пріятны; но въ его положеніи слишкомъ щедро вознаграждаемаго надувалы они только раздражали его. Это вполнѣ согласовалось съ правиломъ: недостойный слуга, кому бы онъ ни служилъ, всегда врагъ своего господина. Даже люди высокаго происхожденія и съ благородной душой, оказавшись почему-либо непригодными на своихъ высокихъ постахъ, всегда и неизмѣнно протестовали противъ своего принципала, грѣша или ни на чемъ не основаннымъ недовѣріемъ къ нему или бездушной требовательностью. А что справедливо относительно общественной дѣятельности, то въ равной мѣрѣ справедливо и относительно частной жизни людей.

Когда Сайлесь Веггъ получилъ наконецъ свободный доступъ въ «нашъ домъ», какъ онъ привыкъ называть то зданіе, передъ которымъ столько лѣтъ сидѣлъ съ своимъ лоткомъ, и когда онъ увидѣлъ, какъ и слѣдовало ожидать по естественному ходу вещей, что оно не сходится съ тѣмъ планомъ дома, который былъ имъ построенъ въ воображеніи, то, какъ человѣкъ дальновидный и хитрый, онъ, чтобы поддержать свои прежнія розсказни и выпутаться изъ нихъ, принималъ на себя, говоря о «нашемъ домѣ», покорно-грустный видъ и сѣтовалъ о минувшемъ, какъ будто домъ и онъ съ нимъ вмѣстѣ претерпѣли крушеніе въ жизни.

— И это, сэръ, былъ когда-то нашъ домъ! — говорилъ мистеръ Веггъ своему покровителю, печально качая головой и вздыхая. — Вѣдь это, сэръ, то самое строеніе, изъ подъѣзда котораго, какъ мнѣ часто приходилось видѣть, выходили важные господа: миссъ Элизабетъ, мистеръ Джорджъ, тетушка Дженъ и дядюшка Паркеръ. (Всѣ эти имена, какъ уже извѣстно читателю, мистеръ Веггъ придумалъ самъ.) И вотъ чѣмъ все это кончилось, какъ подумаешь!.. Охъ-хо-хо!

И такою тоской звучали эти сѣтованія, что кроткій мистеръ Боффинъ искренно жалѣлъ бѣднягу Вегга и почти готовъ былъ вѣрить, что покупкой «нашего дома» онъ нанесъ этому плуту невознаградимый ущербъ.

VIII

Невинная эскапада

Баловень фортуны, червь скоропреходящій тожъ, или (говоря менѣе образнымъ языкомъ) Никодимъ Боффинъ, эсквайръ, золотой мусорщикъ, совершенно освоился со своимъ высоко-аристократическимъ домомъ. Не могъ онъ, конечно, не сознавать, что домъ былъ слишкомъ великъ для его скромныхъ потребностей и, какъ какой-нибудь высоко-аристократическій фамильный сэръ, распложалъ несмѣтное множество паразитовъ. Но онъ утѣшался тѣмъ, что смотрѣлъ на такое расхищеніе своей собственности, какъ на пошлину съ полученнаго имъ наслѣдства. Добрякъ тѣмъ болѣе успокаивался на этомъ соображеніи, что мистрисъ Боффинъ была вполнѣ удовлетворена, а миссъ Белла совершенно счастлива.

Эта молодая дѣвица была, безъ сомнѣнія, драгоцѣннымъ пріобрѣтеніемъ для Боффиновь. Она была такъ хороша собой, что не могла не обращать на себя всеобщаго вниманія въ публикѣ, и такъ умна, что не могла быть ниже тона, подобавшаго ея новому положенію. Смягчалъ ли успѣхъ ея сердце — это оставалось, можетъ быть, подъ сомнѣніемъ; но зато насчетъ того, выигрывали ли отъ успѣха ея наружность и манеры, никакихъ сомнѣній быть не могло.

Скоро миссъ Белла начала воспитывать мистрисъ Боффинъ. Болѣе того: миссъ Белла начала чувствовать себя какъ-то неловко, и, такъ сказать, отвѣтственной, когда мистрисъ Боффинъ дѣлала при ней какой-нибудь промахъ. Не то чтобъ эта добродушная, мягкая женщина казалась особенно грубой даже среди посѣщавшихъ ея домъ признанныхъ авторитетовъ по части манеръ, единогласно называвшихъ Боффиновъ «очаровательно вульгарными» людьми (чего, ужъ конечно, никто бы не сказалъ о нихъ самихъ); но она частенько спотыкалась на великосвѣтскомъ льду, на которомъ всѣ чада подснаповщины, вмѣстѣ со спасаемыми ими «молодыми особами», обязаны, какъ извѣстно, кататься чинно въ кружокъ или гуськомъ по прямой линіи. А спотыкаясь на этомъ льду, она подшибла миссъ Беллу (такъ по крайней мѣрѣ казалось этой молодой дѣвицѣ) и тѣмъ заставляла ее испытывать непріятное смущеніе подъ критическими взорами людей, болѣе искусныхъ въ подобныхъ упражненіяхъ.

Трудно было бы ожидать, чтобы миссъ Белла, въ ея возрастѣ, особенно строго разбирала, насколько прилично и прочно ея положеніе въ домѣ мистера Боффина. Она роптала на свою домашнюю жизнь въ родительскомъ домѣ даже тогда, когда ей было еще не съ чѣмъ сравнивать его, а потому не было съ ея стороны никакихъ новыхъ проявленій неблагодарности въ томъ, что она предпочитала ему свое новое жилище.

— Неоцѣненный человѣкъ этотъ Роксмитъ, — сказалъ однажды мистеръ Боффинъ мѣсяца черезъ три послѣ водворенія своего въ новомъ домѣ. — Чудесный работникъ и вообще славный малый; только я никакъ не могу его раскусить.

IX

Сирота дѣлаетъ свое завѣщаніе

Рано утромъ на другой день секретарю мистера Боффина, сидѣвшему у себя за работой, доложили, что его дожидается въ прихожей какой-то юноша, назвавшій себя Слоппи. Камердинеръ, явившійся съ докладомъ, приличнымъ образомъ запнулся, прежде чѣмъ выговорилъ это вульгарное имя, дабы показать, что онъ не далъ бы себѣ труда его повторить, если бы не настойчивость вышереченнаго юноши, и что если бы этотъ юноша не былъ лишенъ здраваго смысла и имѣлъ достаточно вкуса, чтобы унаслѣдовать какое-нибудь другое, болѣе благозвучное имя, онъ избавилъ бы отъ непріятныхъ ощущеній того, кто докладывалъ о немъ.

— Мистрисъ Боффинъ будетъ рада его видѣть, — сказалъ секретарь совершенно спокойно. — Просите.

Мистеръ Столпи, будучи приглашенъ войти, остановился у косяка дверей передъ секретаремъ, обнаруживъ на различныхъ частяхъ своей фигуры несмѣтное множество пуговицъ непонятнаго назначенія, приводящихъ въ недоумѣніе.

— Очень радъ васъ видѣть, — сказалъ Джонъ Роксмитъ привѣтливымъ тономъ. — Я васъ давно поджидалъ.

Слоппи объяснилъ, что онъ собирался придти раньше, но что сирота («нашъ Джонни», какъ онъ его называлъ) заболѣлъ, и онъ, Слоппи, ожидалъ, когда можно будетъ сообщить объ его выздоровленіи.

Книга третья

I

Странные жильцы странной улицы

Туманный день былъ въ Лондонѣ, и туманъ стоялъ густой и темный. Лондонъ одушевленный, съ его больными глазами и раздраженными легкими, щурился, сопѣлъ и задыхался; Лондонъ неодушевленный стоялъ, какъ нѣкій, покрытый копотью призракъ, долженствовавшій быть видимымъ и невидимымъ одновременно, и потому не бывшій ни тѣмъ, ни другимъ. Газовые рожки мерцали въ окнахъ магазиновъ такимъ несчастнымъ, тощимъ свѣтомъ, какъ будто понимали, что они — твари ночныя, которымъ не должно быть дѣла до земли, пока на небѣ солнце. А солнце между тѣмъ, неясно проступавшее минутами въ кружившихся струйкахъ тумана, казалось какимъ-то угасшимъ, какъ будто съежившимся отъ стужи и тоски. День былъ туманный и въ окрестностяхъ столицы, но тамъ туманъ стоялъ сѣрый; здѣсь же, на окраинахъ, онъ былъ темно-желтый, поближе къ центру — бурый, и становился все темнѣе и гуще, пока, дойдя до сердца лондонскаго Сити, то есть до Сентъ-Мэри-Акса, не превращался въ ржаво-черный. Съ любой возвышенности на сѣверъ отъ Лондона вы могли бы увидѣть, какъ самыя высокія изъ лондонскихъ зданій силились порой выставить голову надъ этимъ моремъ тумана и какъ огромный куполъ церкви Св. Павла умиралъ въ этихъ усиліяхъ особенно тяжко. Но ничего этого нельзя было замѣтить у подножія зданій, на улицахъ, гдѣ весь городъ казался однимъ сплошнымъ клубомъ испареній, наполненнымъ глухимъ стукомъ колесъ и одержимымъ гигантскимъ катарромъ.

Въ девять часовъ описываемаго веселаго утра торговый домъ Побсей и К°, даже въ Сентъ-Мэри-Аксѣ, мѣстечкѣ не слишкомъ веселаго свойства, казался не изъ самыхъ веселыхъ, со своимъ всхлипывавшимъ газовымъ рожкомъ въ окнѣ конторы и съ воровскою струею тумана, вползавшей въ замочную скважину его наружной двери съ явной цѣлью его задушить.

Но вотъ огонь въ окнѣ конторы погасъ, наружная дверь отворилась, и изъ нея вышелъ Райя съ увѣсистымъ мѣшкомъ подъ мышкой. И почти тотчасъ же, едва успѣвъ переступить порогъ, онъ погрузился въ туманъ и скрылся изъ глазъ Сентъ-Мэри-Акса, что не мѣшаетъ, однако, глазамъ этой повѣсти слѣдить за нимъ въ его странствіи по улицамъ Корнгиль, Чипсайдъ, Флитъ-Стритъ и Стрэндъ вплоть до Пикадилли и Альбани. Шелъ онъ спокойнымъ, размѣреннымъ шагомъ, въ своемъ долгополомъ камзолѣ, съ посохомъ въ рукѣ, и, вѣроятно, не одинъ встрѣчный прохожій, обернувшись назадъ взглянуть на эту внушительную фигуру, уже успѣвшую исчезнуть во мглѣ, говорилъ себѣ, что, должно быть, это просто воображеніе и туманъ придаютъ ей такой необыкновенный, особенный видъ.

Добравшись до того дома, гдѣ во второмъ этажѣ помѣщалась квартира его принципала, Райя поднялся на лѣстницу и остановился передъ дверью квартиры. Не дотрагиваясь ни до звонка, ни до молотка, онъ постучалъ въ дверь набалдашникомъ своего посоха, прислушался и, ничего не услышавъ, сѣлъ на лѣстницу у порога. Что-то особенное, трогательное и величавое, было въ покорности, присущей этому человѣку, съ какою онъ сидѣлъ теперь на темной и холодной лѣстницѣ, какъ сиживали, вѣроятно, многіе его предки въ темницахъ, готовые безотвѣтно принять все, что бы ни выпало имъ на долю.

Спустя, немного времени, когда онъ прозябъ до костей, онъ всталъ, еще разъ постучалъ въ дверь, еще разъ прислушался и снова сѣлъ дожидаться. Три раза повторилъ онъ эту церемонію, прежде чѣмъ его настороженный слухъ различилъ голосъ Фледжби, кричавшій съ постели: «перестаньте стучать! Сейчасъ отопру!» Но вмѣсто того, чтобъ отпереть, онъ заснулъ сладкимъ сномъ еще на четверть часика, а Райя все сидѣлъ на лѣстницѣ и ждалъ съ невозмутимымъ терпѣніемъ.

II

Честный человѣкъ въ новомъ видѣ

Вечеромъ того же самаго туманнаго дня, когда желтая штора конторы Побсей и К° спустилась послѣ дневной работы, старый еврей опять вышелъ на улицу. Но на этотъ разъ у него не было мѣшка подъ мышкой, и онъ отправлялся не по хозяйскимъ дѣламъ. Онъ перешелъ Лондонскій мостъ, вернулся по Вестминстерскому на Мидльсекскій берегъ и, пробираясь въ туманѣ, добрался до дома кукольной швеи.

Миссъ Ренъ поджидала его. Онъ могъ видѣть ее въ окно, сидящую у тлѣвшаго камина, въ которомъ уголь былъ тщательно обложенъ сырою золой, чтобъ онъ дольше горѣлъ и чтобы меньше пропадало тепла въ ея отсутствіи. Она сидѣла въ шляпкѣ, готовая въ походъ. Онъ легонько стукнулъ въ окно. Это вывело ее изъ задумчивости, и она поднялась, опираясь на крючковатую палку, чтобы отпереть дверь.

— Добрый вечеръ, тетушка, — сказала она старику.

Онъ засмѣялся и протянулъ руку, чтобы поддержать ее.

— Не хотите ли немножко обогрѣться? — спросила она.

III

Тотъ же честный человѣкъ еще въ нѣсколькихъ видахъ

Да, правда, это Райдергудъ, и никто другой, точнѣе — скорлупа Райдергуда — то, что вносятъ теперь въ спальню перваго этажа таверны миссъ Аббе. Какъ ни былъ гибокъ Рогъ въ своихъ уловкахъ, теперь онъ до того закоченѣлъ, что препроводить его наверхъ, по узкой лѣстницѣ — довольно трудная задача, сопряженная съ усиленнымъ шарканьемъ ногъ, съ поминутнымъ маневрированьемъ носилокъ то вправо, то влѣво, и съ опасностью, что онъ свалится съ нихъ и полетитъ внизъ черезъ перила.

— Бѣги за докторомъ!.. Бѣги за его дочерью, — командуетъ миссъ Аббе.

Съ обоими приказаніями проворно отправляются гонцы.

Гонецъ за докторомъ встрѣчаетъ послѣдняго на полдорогѣ подъ полицейскимъ конвоемъ. Докторъ осматриваетъ мокрый трупъ и говоритъ не слишкомъ обнадеживающимъ тономъ, что не мѣшаетъ сдѣлать попытку вернуть оный къ жизни. Лучшія изъ испытанныхъ средствъ немедленно пускаются въ ходъ, и всѣ присутствующіе помогаютъ доктору отъ всего сердца. Ни одинъ изъ нихъ не питаетъ никакого уваженія къ человѣку, который сталъ теперь трупомъ; для всѣхъ онъ былъ существомъ, котораго избѣгали, которое подозрѣвали, которымъ гнушались. Но искра жизни, еще тлѣющая въ этомъ распростертомъ тѣлѣ, какимъ-то непонятнымъ образомъ отдѣляется отъ самаго человѣка, и въ этой-то искрѣ всѣ они принимаютъ живѣйшее участіе — должно быть потому, что искра эта — жизнь, и что они сами живутъ и сами должны умереть.

Въ отвѣтъ на вопросъ доктора, какъ это случилось и кто тутъ виноватъ, Томъ Тутль даетъ свой вердиктъ: непредвидѣнный случай, и винить въ въ немъ нельзя никого, кромѣ самого пострадавшаго. — Онъ рыскалъ по рѣкѣ въ своемъ ботѣ, что ему было въ привычку (не въ обиду будь сказано покойнику), и подвернулся прямо подъ носъ пароходу, который и раскроилъ его пополамъ, — говоритъ Томъ.

IV

Годовщина счастливаго дня

Мистеръ и мистрисъ Вильферъ начали праздновать годовщину своей свадьбы на четверть столѣтія раньше, чѣмъ начали праздновать свою годовщину мистеръ и мистрисъ Ламль, и все-таки — продолжали праздновать это событіе въ кругу своей семьи. Нельзя, впрочемъ, сказать, чтобы такія празднованія приносили съ собой что-нибудь особенно пріятное, или чтобы семья ожидала наступленія этого счастливаго дня съ какими-нибудь несбыточными, радужными надеждами и потому испытывала разочарованіе всякій разъ, когда онъ проходилъ. Годовщина отбывалась скорѣе какъ нравственный долгъ, какъ постъ, а не какъ праздникъ, давая мистрисъ Вильферъ — возможность проявить во всей красѣ ея зловѣщее величіе, составлявшее отличительную черту этой впечатлительной женщины.

Настроеніе благородной дамы въ такихъ радостныхъ случаяхъ представляло какую-то странную смѣсь героическаго терпѣнія и героически-христіанскаго всепрощенія. Мрачные намеки на болѣе выгодную партію, которую она могла бы сдѣлать, ярко просвѣчивали сквозь черную мглу ея спокойствія и выставляли Херувимчика, ея мужа, въ надлежащемъ видѣ,- въ видѣ маленькаго чудовища, неизвѣстно за что взысканнаго милостью небесъ и стяжавшаго сокровище, котораго искали и изъ-за котораго напрасно состязались люди болѣе достойные. Такой взглядъ на положеніе дѣлъ установился въ семьѣ такъ твердо, что каждая наступавшая годовщина заставала мистера Вильфера въ полосѣ покаянія, доходившаго по временамъ до того, что онъ жестоко упрекалъ себя въ дерзновенной отвагѣ, съ какою нѣкогда позволилъ себѣ назвать своею женой столь возвышенную особу.

Что же касается дѣтей (здѣсь рѣчь идетъ, конечно, о дѣтяхъ уже вышедшихъ изъ нѣжнаго возраста), то для нихъ дни этихъ торжествъ были до того непріятны, что ежегодно заставляли ихъ жалѣть, зачѣмъ мама замужемъ не за кѣмъ-нибудь другимъ, а за бѣднымъ папа, которому приходится такъ жутко, и зачѣмъ папа женатъ на мамѣ, а не на комъ-нибудь другомъ. Когда въ домѣ остались только двѣ сестры, то въ первую же за тѣмъ годовщину отважный умъ Беллы проявился въ слѣдующемъ полушутливомъ замѣчаніи: «Не понимаю», сказала она, «что такого необыкновеннаго папа нашелъ въ мама, чтобы разыграть дурачка и попросить ея руки».

Когда, по прошествіи года, счастливый день снова наступилъ обычной чередой, Белла пріѣхала къ роднымъ въ Боффиновой каретѣ. Въ семьѣ было въ обычаѣ приноситъ въ этотъ день жертву на алтарь Гименея въ видѣ пары пулярокъ, и потому Белла заранѣе извѣстила запиской, что она привезетъ эту жертву съ собой. И вотъ, миссъ Белла и пара пулярокъ, соединенными усиліями двухъ лошадей, двухъ лакеевъ, четырехъ колесъ и большой собаки съ огромнымъ ошейникомъ, подъѣхали къ дверямъ родительскаго дома. Тутъ ихъ встрѣтила сама мистрисъ Вильферъ, величіе которой, въ этомъ экстрекномъ случаѣ, усугублялось таинственной зубной болью.

— Вечеромъ мнѣ не нужна будетъ карета, — сказала Белла; — я возвращусь пѣшкомъ.

V

Золотой мусорщикъ попадаетъ въ дурную компанію

Ошибался ли на этотъ разъ быстрый и наблюдательный умъ Беллы Вильферъ или золотой мусорщикъ дѣйствительно попалъ въ пробирную печь житейскаго искуса и выходилъ изъ нея выжигой. Терпѣніе, читатель: худая молва быстро разносится, и скоро мы все узнаемъ.

Въ тотъ самый вечеръ, когда Белла вернулась домой, отпраздновавъ въ родительскомъ домѣ годовщину счастливаго дня, случилось нѣчто такое, что заставило ее еще больше насторожиться въ ея наблюденіяхъ. Въ домѣ Боффиновъ была комната, извѣстная какъ комната мистера Боффина. Не блиставшая такой пышностью, какъ все прочее въ этомъ домѣ, она была зато гораздо уютнѣе другихъ апартаментовъ: въ ней царилъ духъ домашняго очага, который былъ загнанъ въ этотъ уголокъ обойнымъ и декоративнымъ деспотизмомъ, неумолимо отворачивавшимъ лицо свое отъ всѣхъ моленій о пощадѣ, съ какими обращался къ нему мистеръ Боффинъ, пытаясь отстоять другія комнаты. Комната мистера Боффина, несмотря на свое скромное положеніе (окна ея выходили на бывшій уголъ Сайлеса Вегга) и на отсутствіе въ ней атласа, бархата и позолоты, занимала въ домѣ прочное мѣсто, въ родѣ того, какъ туфли и халатъ. Всякій разъ, когда семья хотѣла провести особенно пріятный вечерокъ у камина, она непремѣнно, какъ бы по непреложному, разъ навсегда установленному правилу, собиралась въ комнатѣ мистера Боффина.

Когда Белла вернулась домой, ей доложили, что мистеръ и мистрисъ Боффинъ сидятъ въ этой комнатѣ. Направившись прямо туда, она застала тамъ и секретаря, явившагося, очевидно, по дѣлу, такъ какъ онъ стоялъ съ какими-то бумагами въ рукахъ у стола, на которомъ горѣли свѣчи подъ абажуромъ и за которымъ сидѣлъ мистеръ Боффинъ, откинувшись на спинку мягкаго кресла.

— Вы заняты, сэръ? — спросила Белла, въ нерѣшимости остановившись въ дверяхъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, моя милая. Вы свой человѣкъ. Вы у насъ не гостья. Входите, входите. Вотъ и старушка наша на своемъ всегдашнемъ мѣстечкѣ.