Очерки лондонских нравов

#_.photo2.jpg Чарльз Джон Гаффам Диккенс

(англ. Charles John Huffam Dickens; 1812–1870) — выдающийся английский писатель XIX века.

Самый популярный англоязычный писатель при жизни, он и в наше время имеет репутацию классика мировой литературы, одного из крупнейших прозаиков XIX века. Творчество Диккенса относят к вершинам реализма, но в его романах отразились и сентиментальное, и сказочное начало. Самые знаменитые романы Диккенса (печатались отдельными выпусками с продолжением): «Посмертные записки Пиквикского клуба», «Оливер Твист», «Дэвид Копперфильд», «Большие надежды», «Повесть о двух городах».

1. РАЗМЫШЛЕНІЯ О ЛОНДОНСКОМЪ НАРОДОНАСЕЛЕНІИ

Должно замѣтить, что въ Лондонѣ есть люди, который живутъ — никѣмъ не замѣченные, и умираютъ — не оставивъ по себѣ никакого воспоминанія: ни хорошаго, ни дурного; ни даже посредственнаго. Въ сердцѣ ближняго не пробуждается никакого сочувствія къ этимъ людямъ; существованіе ихъ никому не интересно и кромѣ ихъ никто не принимаетъ въ немъ участія; нельзя сказать даже, что вмѣстѣ съ смертію они предаются забвенію, потому что рѣшительно никто не знаетъ, жили они когда нибудь на бѣломъ свѣтѣ или нѣтъ. Въ этой огромной столицѣ существуетъ многочисленный классъ людей, которые, по видимому, не имѣютъ ни единаго друга изъ цѣлаго народонаселенія и о существованіи которыхъ едва ли кто заботится. Подъ вліяніемъ крайнихъ недостатковъ и необходимыхъ средствъ къ существованію, они покидаютъ все близкое сердцу, стремятся въ Лондонъ и поселяются въ немъ въ надеждѣ пріискать себѣ какое нибудь занятіе. Кому въ насъ неизвѣстно, какъ тяжело разорвать узы, которыя привязываютъ насъ къ родному крову и милымъ друзьямъ? но не тяжелѣе ли изгладить изъ памяти тѣ безчисленныя воспоминанія о минувшихъ дняхъ радости и счастія, которыя въ теченіе многихъ лѣтъ затѣмъ только и лежатъ убаюканными въ нашихъ сердцахъ, чтобъ снова пробудиться въ нихъ и съ грустною дѣйствительностію представить близкія отношенія, соединявшія насъ съ друзьями, которыхъ мы покинули, — сцены, которыя мы видѣли, весьма вѣроятно, въ послѣдній разъ, и надежды, которыя мы нѣкогда лелѣяли въ душѣ своей и съ которыми должны разстаться навсегда? Подобныя размышленія не тревожатъ уже болѣе людей и о которыхъ мы говоримъ; да оно и къ лучшему для нихъ. Имъ не съ кѣмъ подѣлиться своими чувствами: старинные домашніе друзья ихъ примерли, уѣхали въ чужія земли; радушные корреспонденты исчезли въ толпѣ и шумѣ какого нибудь дѣятельнаго города, и они сами постепенно обращаются въ какія-то пассивныя созданія — въ орудія привычки и лишеній.

На дняхъ мы сидѣли въ Сентъ-Джэмскомъ паркѣ; вниманіе наше привлечено было человѣкомъ, котораго мы не задумываемся причислили къ клабу людей, о которыхъ сейчасъ говорили. Это былъ высокій, худощавый, блѣдный мужчина, въ черномъ фракѣ, въ полинялыхъ сѣрыхъ брюкахъ, въ штиблетахъ и коричневыхъ перчаткахъ. Въ его рукѣ былъ зонтикъ, — не потому, чтобы предвидѣлась, въ немъ необходимость: день былъ прекрасный, — но потому кажется, что, отправляясь каждое утро въ контору, гдѣ служилъ, онъ привыкъ постоянно носить его съ собой. Онъ ходилъ взадъ и впередъ по окраинѣ небольшого лужка, гдѣ разставлены были стулья для желающихъ присѣсть за извѣстную плату, и ходилъ, какъ намъ, казалось, не для удовольствія или освѣженія, но какъ будто изъ принужденія, точь въ точь какъ ходитъ онъ въ контору изъ самыхъ отдаленныхъ жилищъ Эйлингтона. Былъ понедѣльникъ, слѣдовательно человѣкъ этотъ на цѣлые двадцать четыре часа оторвался отъ своей конторки и явился сюда для пріятной прогулки. Мы невольно подумали, что онъ никогда прежде не имѣлъ свободнаго дня и что теперь онъ не зналъ даже, что ему сдѣлать съ собой. На зеленой травкѣ весело рѣзвились дѣти; по песчанымъ дорожкамъ проходили группы гуляющихъ; всѣ весело разговаривали, шутили, смѣялись, но этотъ человѣкъ весьма серьёзно расхаживалъ по одному и тому же пространству, не обращая ни на что вниманія и не привлекая на себя вниманія гуляющихъ. На блѣдномъ, тощемъ лицѣ его не выражалось ни малѣйшаго признака, чтобы его интересовало что-нибудь или возбуждало въ немъ любопытство.

Въ манерѣ и наружности его замѣтна была какая-то особенность, которая ясно высказывала намъ всю его жизнь, или, лучше сказать, цѣлый день его жизни, потому что дни этого человѣка не имѣютъ ни малѣйшаго разнообразія. Глядя на него, мы почти видѣли передъ собой грязную, небольшую контору, въ которую онъ ходитъ каждое утро, вѣшаетъ свою шляпу на одинъ и тотъ же гвоздь и помѣщаетъ ноги свои подъ ту же самую конторку; мы видѣли, какъ онъ снимаетъ фракъ, который долженъ служить ему цѣлый годъ, надѣваетъ другой, который отслужилъ ему въ теченіе прошлаго года, и который онъ хранитъ въ своей конторѣ для сбереженія новаго. Въ этой конторѣ онъ просиживаетъ по пяти часовъ и работаетъ такъ прилежно и такъ правильно, какъ часы, поставленные надъ каминомъ, громкій ходъ которыхъ также однообразенъ, какъ и все его существованіе; онъ только изрѣдка приподнимаетъ голову, и то за тѣмъ, чтобы среди затруднительныхъ вычисленій взглянуть на потолокъ, какъ будто въ пыльныхъ стеклахъ и зеленыхъ переплетахъ потолочныхъ рамъ сокрыто вдохновеніе. Въ пять часовъ или въ половинѣ шестаго онъ тихо опускается съ своей табуретки, перемѣняетъ фракъ и отправляется куда нибудь поближе къ Бокльсбири, къ своему обычному обѣденному мѣсту. Лакей исчисляетъ ему списокъ блюдъ съ довѣрчивымъ видомъ, потому что онъ постоянный посѣтитель, и послѣ вопроса: «что у васъ хорошенькаго?» или «что у васъ свѣженькаго?» посѣтитель заказываетъ порцію росбифу съ зеленью и полъ-кружки портеру. Порція его сегодня меньше обыкновенной, потому что зелень дороже картофеля на цѣлую пенни, и потому еще, что вчера онъ потребовалъ лишнюю булку, а третьяго дня позволилъ себѣ скушать лишній кусочекъ сыру. По окончаніи этого важнаго договора съ лакеемъ, онъ вѣшаетъ свою шляпу и обращается къ ближайшему сосѣду съ покорнѣйшею просьбою одолжить ему газету по минованіи въ ней надобности. Если ему удается достать ее въ теченіе обѣда — какое счастіе! Онъ съ очевиднымъ удовольствіемъ то съѣдаетъ кусочекъ своей порціи, то прочитываетъ нѣсколько строчекъ какого нибудь интереснаго извѣстія. Аккуратно пятью минутами ранѣе часа времени посвященнаго обѣду, онъ вынимаетъ изъ кармана шиллингъ, расплачивается, бережно кладетъ сдачу въ жилетъ (отложивъ сначала одну пенни за труды лакея) и возвращается въ контору. Если этотъ день нѣтъ иностранной почты, то спустя полъ-часа онъ снова выходить въ нея и обычнымъ шагомъ возвращается домой въ свою маленькую квартирку, расположенную въ задней части какого нибудь домика въ Эйлингтонѣ. Здѣсь ожидаетъ его чай, въ теченіе котораго онъ иногда съ удовольствіемъ вступаетъ въ разговоръ съ маленькимъ сыномъ домовой хозяйки, а иногда задаетъ ему задачи изъ простого сложенія, за что награждается одною пенни. По временамъ ему случается снести письмо къ своему патрону на Россель-сквэръ, а тогда богатый купецъ, услышавъ голосъ своего подчиненнаго, зоветъ его въ столовую. «Мистеръ Смитъ, пожалуйте сюда», и мистеръ Смитъ, опустивъ свою шляпу къ ножкѣ одного изъ стульевъ великолѣпной залы, робко входитъ въ столовую; принявъ снисходительное предложеніе присѣсть, онъ тщательно подворчиваетъ ноги подъ стулъ, садится въ значительномъ разстояніи отъ стола и, выпивъ рюмку хересу, которую подноситъ ему старшій сынъ хозяина, встаетъ со стула, осторожно пятится назадъ и ускользаетъ изъ комнаты съ такимъ душевнымъ волненіемъ, отъ котораго тогда только оправляется, когда снова увидитъ себя на знакомой ему Эйлингтонской дорогѣ. Бѣдные люди! они довольны, но нельзя сказать, что они счастливы; смиренные и унылыя, они не чувствуютъ въ душѣ своей страданій, но зато они не знаютъ также, что значитъ удовольствіе.

Сравнивъ теперь этихъ людей съ другимъ классомъ созданій, которыя, подобно имъ, не имѣютъ ни друга, ни товарища, но которыхъ положеніе въ обществѣ основано на собственномъ ихъ выборѣ. Эти люди обыкновенно узнаются по сѣдымъ головамъ и краснымъ лицамъ; они бываютъ преданы портвейну и любятъ носить самые модные сапоги. Изъ убѣжденія (трудно опредѣлять только, какого именно: дѣйствительнаго или воображаемаго, но вѣроятнѣе всего — дѣйствительнаго), что они богаты, а родственники ихъ бѣдны, они становятся подозрительны, обнаруживаютъ явное ко всѣмъ нерасположеніе, находятъ величайшее удовольствіе считать себя несчастными и наводить уныніе на всѣхъ, кто приближается къ нимъ. Подобныхъ людей вы можете увидѣть всюду; въ кофейныхъ — вы легко узнаете ихъ по недовольнымъ восклицаніямъ и по роскошнымъ обѣдамъ; въ театрахъ — всегда увидите ихъ на однихъ и тѣхъ же мѣстахъ, съ одними и тѣми же недовольными взглядами, которые они бросаютъ на ближайшихъ въ нимъ молодыхъ людей; на вечерахъ — по раздражительности за картами и по ненависти къ музыкѣ, Человѣкъ подобнаго рода любитъ, чтобы комнаты его были убраны великолѣпно, чтобы кругомъ его находилось огромное собраніе книгъ, серебра и картинъ, и любитъ это не столько для собственнаго своего удовольствія, сколько для возбужденія зависти и огорченія въ тѣхъ, которые сами желали бы имѣть все это, но не имѣютъ средствъ состязаться съ нимъ. Онъ принадлежитъ къ двумъ или къ тремъ клубамъ, всѣ члены которыхъ завидуютъ, льстятъ и ненавидятъ его. Иногда обращается къ нему за вспомоществованіемъ какой нибудь бѣдный родственникъ, женатый племянникъ, можетъ быть, и тогда богатый дядюшка съ чистосердечнымъ негодованіемъ пустится въ ораторство о неосмотрительности женатыхъ молодыхъ людей, о недостаткахъ жены, о несчастіи имѣть семейство и о сущей пагубѣ входить въ долги со ста-двадцатью-пятью фунтами годового дохода и о многихъ другихъ непростительныхъ порокахъ; нотація обыкновенно заключается самодовольнымъ обзоромъ собственнаго своего поведенія и деликатнымъ намекомъ прибѣгнуть къ приходской помощи. Оставивъ по духовному завѣщанію все свое состояніе какому нибудь Обществу, такой человѣкъ умираетъ въ одинъ прекрасный день отъ апоплексіи послѣ роскошнаго обѣда. И общество воздвигаетъ ему огромный памятникъ, съ исчисленіемъ добродѣтелей покойнаго.

Вслѣдъ за извощиками различныхъ родовъ и кондукторами дилижансовъ, пользующихся особеннымъ нашимъ вниманіемъ, за ихъ невѣроятное хладнокровіе, всегдашнее присутствіе духа, мы не знаемъ класса людей, который доставлялъ бы нашей наблюдательности столько пищи, какъ лондонскіе мастеровые. Эти люди не составляютъ ужъ, какъ было въ старое время. организованнаго общества, имѣвшаго рѣзкій характеръ. Теперь порывы храбрости ихъ очень легко обуздываются бдительнымъ окомъ новой полиціи, перспективнымъ видомъ полицейскаго дома и наконецъ наказаніемъ. При всемъ томъ они составляютъ, на нашъ взглядъ, особый классъ народа, интересный по своей смиренности. Неужели, проходя въ праздничный день по улицамъ Лондона; никто не замѣчалъ этихъ людей? неужели никому не случалось видѣть стремленія, къ торжественности и пышности, которое они обнаруживаютъ? Недѣли двѣ тому назадъ; въ воскресный день, мы шли по улицѣ Страндъ; позади небольшой группы, которая во всю дорогу доставляла намъ сильное удовольствіе. Было около четырехъ часовъ по полудни, и группа эта, состоявшая изъ четырехъ человѣкъ, держала путь свой по направленію къ Сентъ-Джемскому парку. Они шли рука въ руку; у каждаго бѣлыя лайковыя перчатки, точь-въ-точь какъ у жениховъ, свѣтлые брюки безукоризненнаго покроя и верхняя одежда, которой до нынѣ не придумали еще названія: что-то среднее между пальто и сюртукомъ, съ воротникомъ пальто, полами сюртука и карманами, равно идущими къ тому и другому.

II. РОЖДЕСТВЕНСКІЕ ПРАЗДНИКИ

Рождественскіе праздники! Святки! веселые дни! Человѣкъ, въ душѣ котораго съ наступленіемъ Святокъ не пробуждаются радостныя чувства, не рождаются воспоминанія о пріятныхъ событіяхъ въ жизни, непремѣнно долженъ быть мизантропомъ!! Бываютъ, впрочемъ, и такіе люди, которые скажутъ вамъ, что Святки не имѣютъ для нихъ прежней прелести; что прежде, бывало, наступающіе дни Рождества приносили съ собой изъ минувшаго стараго года новую пріятную надежду или пророчили счастье въ будущемъ, теперь тѣже самые святки пробуждаютъ въ нихъ грустныя воспоминанія о стѣсненныхъ обстоятельствахъ и уменьшенныхъ доходахъ, о пирахъ, которые нѣкогда они давали своимъ коварнымъ друзьямъ, и о холодномъ презрѣніи, которое теперь, въ минуты бѣдствія, обнаруживаютъ коварные друзья. Оставьте эти грустныя воспоминанія! Конечно, нельзя сказать, чтобы вовсе не было такихъ людей, которые, проживъ довольно долго въ свѣтѣ, не имѣли бы подобныхъ мыслей. Но зачѣмъ для своихъ печальныхъ воспоминаній выбирать изъ трехъ-сотъ-шестидесяти-пяти самый веселый денъ! Бросьте ихъ еще разъ повторяю, придвиньте стулъ къ яркому камину, налейте вашъ стаканъ и пойте круговую пѣсню. Если комната ваша сдѣлалась немного тѣснѣе прежней, что за бѣда! не унывайте и въ душѣ благодарите Бога, что вы не совсѣмъ еще несчастны! Чтожъ дѣлать, если одинъ маленькій стулъ остается пустымъ, и если не видно на немъ невиннаго малютки, который радовалъ сердце отца и возбуждалъ радость въ душѣ матери! Не останавливайтесь на прошедшемъ; не думайте о томъ, что не прошло еще и года, какъ прекрасное дитя, котораго теперь уже нѣтъ, сидѣло передъ вами, съ цвѣтущимъ здоровьемъ на лицѣ и игривымъ сознаніемъ ребячества въ веселыхъ глазахъ. Не лучше ли вспоминать о настоящихъ нашихъ благахъ, которыми Провидѣніе съ изобиліемъ одаряетъ человѣка, — но отнюдь не прошедшихъ несчастіяхъ, которыхъ на долю смертнаго выпадаетъ очень немного. Наполните же снова вашъ стаканъ съ веселымъ лицомъ и довольнымъ сердцемъ. Веселитесь всей душой, какъ будто счастіе жизни зависитъ отъ того, чтобы Святки были веселы, и новый годъ былъ встрѣченъ радостью.

Можно ли быть равнодушнымъ къ изліянію нѣжныхъ чувствъ, дружбы, любви, которыми изобилуетъ это время года? Кому неизвѣстны семейныя собранія о Святкахъ? право; мы ничего ни знаемъ болѣе усладительнаго для души! Кажется, что въ самомъ словѣ «Святки» заключается что-то мистическое! Раздоръ и несогласіе — слѣдствіе какой нибудь пустой причины, позабываются; чувство братской любви пробуждается въ сердцахъ людей, которые долгое время были чужды ему; родственники, нѣсколько мѣсяцевъ избѣгавшіе встрѣчи другъ съ другомъ, предлагаютъ и принимаютъ чистосердечныя объятія и въ настоящемъ счастіи погребаютъ прошедшую вражду. Добрыя сердца, стремящіяся другъ къ другу, но удерживаемыя ложными понятіями о гордости и личномъ достоинствѣ, снова соединяются и выражаютъ искреннее добродушіе и снисхожденіе. О, если бы Святки продолжались цѣлый годъ, то предразсудки и страсти, искажающія нашу натуру, никогда ни обнаружились бы тѣми, кому они всегда должны быть чужды!…

Семейное собраніе о Святкахъ, про которое мы говоримъ, нельзя назвать обыкновеннымъ собраніемъ родственниковъ, весьма однообразно встрѣчающихся въ недѣлю или въ двѣ недѣли разъ по приглашенію, — нѣтъ! это скорѣе полное годичное собраніе всѣхъ возможныхъ членовъ семейства, старыхъ и малыхъ, богатыхъ и бѣдныхъ; всѣ дѣти еще за два мѣсяца ожидаютъ его съ нетерпѣніемъ. Прежде это собраніе назначалось въ домѣ дѣдушки, но дѣдушка становится старъ, бабушка тоже; тотъ и другая, чувствуя слабость здоровья, передаютъ свое хозяйство и поселяются въ домѣ дядюшки Джоржъ. Итакъ, собраніе бываетъ у дядюшки Джоржъ. Бабушка заранѣе присылаетъ различныя лакомства, а дѣдушка непремѣнно самъ плетется въ Ньюгэтскій рынокъ купить индѣйку, и нарочно нанимаетъ человѣка, чтобъ нести ее съ тріумфомъ. По приходѣ домой онъ непремѣнно наградитъ своего провожатаго сверхъ платы рюмкой водки, и честный носильщикъ долгомъ поставляетъ себѣ поздравить тетушку Джоржъ «съ веселыми Святками и съ наступающимъ новымъ годовъ». Бабушка дня за два или три во всѣхъ своихъ поступкахъ дѣлается таинственною, хотя и не до такой степени, чтобъ не разнесся слухъ о сдѣланныхъ ею покупкахъ: о прекрасныхъ чепцахъ для служанокъ и о цѣломъ коробѣ книгъ, перочинныхъ ножей и ресфедеровъ для юной отрасли. Въ свою очередь и тетушка Джоржъ тоже секретничаетъ и заблаговременно отдаетъ на кухнѣ приказаніе насчетъ приготовленія лишней дюжины рождественскихъ пирожковъ къ обѣду и огромнаго пуддинга для маленькихъ дѣтей.

Въ рождественскій сочельникъ бабушка бываетъ въ самомъ пріятномъ расположеніи духа. Въ теченіе цѣлаго дня она заставляетъ дѣтей очищать черносливъ, миндаль и тому подобное, — а когда все очищено, упрашиваетъ дядюшку Джоржа спуститься въ кухню, снять сюртукъ и заняться приготовленіемъ пуддинга. Дядюшка Джоржъ исполняетъ все приказанія бабушки съ веселымъ видомъ, возбуждаетъ шумный восторгъ въ маленькихъ дѣтяхъ и прислугѣ. Вечеръ заключается игрою въ жмурки: дѣдушка попадается первымъ, доставляя своимъ проворствомъ и ловкостью обильный источникъ къ шуткамъ всему собранію.

На другое утро престарѣлая чета съ огромнѣйшей свитой, состоящей изъ внучатъ, отправляется въ церковь, между тѣмъ какъ тетушка Джоржъ остается дома вытирать графины и наполнять судки, а дядюшка Джоржъ — разставлять бутылки въ столовой, откупоривать ихъ и мѣшаться не въ свои дѣда.