Операция «Цитадель»

Сушинский Богдан Иванович

Часть вторая

 

 

1

Столица Венгрии встретила штурмбаннфюрера СС Отто Скорцени теплынью запоздалого бабьего лета, суровым величием мрачных башен крепости, давно и навечно возвысившейся на высоком берегу Дуная; и армадами вражеских штурмовиков, уверенно прорывавшимися над предместьями Кебаньи и Эрде – к холмам Буды и старинным особнякам Пешта.

Дунай все еще испарял легкую дымку, отдавая городским поднебесьям накопленное за лето тепло. Однако воды его уже становились по-осеннему свинцовыми, и, казалось, стоит ударить морозам, как река покроется не льдом, а погибельной оболочкой из свинца, который она вобрала в себя за годы войны со всех берегов: от источных верховий до болотистого устья.

Не так уж часто приходилось Скорцени бывать здесь, на венгерских берегах Дуная, но всякий раз сознание его проникалось каким-то особым волнением, особым трепетом, напоминая ему о том, что он ступает по земле своих предков.

Уже после «будапештского» совещания в «ситуационном блоке» в «Вольфшанце», Гиммлер пригласил его в кабинет, в котором находился представитель рейхсфюрера в ставке, штандартенфюрер СС Винхоф. Выставив штандартенфюрера за дверь и усевшись на его место за столом, рейхсфюрер вальяжным жестом предложил Скорцени кресло и затем долго сидел, молча уставившись в какую-то точку между дверью и шкафом для бумаг.

– Вы что, порой действительно ощущаете в себе порывы венгерской крови? – спросил он, уже окончательно усыпив бдительность обер-диверсанта рейха.

– Я всегда чувствовал себя германцем, господин рейхсфюрер, – довольно резко отреагировал Скорцени, поражаясь самой сути этого странного вопроса. – И сейчас, когда над рейхом нависла угроза, чувствую себя еще более правоверным германцем, чем когда бы то ни было.

– Ну, это понятно, – едва слышно проговорил рейхсфюрер, пытаясь понизить тональность разговора. – Однако я спрашивал о зове вашей венгерской крови.

– Никакого «зова» не было, и быть не может, – прогромыхал своим рокочущим басом Скорцени. – Исключено. Никакого иного зова, кроме зова германской крови, я никогда не ощущал.

– Это не так уж и хорошо, как вам кажется, штурмбаннфюрер, – как-то безынтонационно произнес Гиммлер, так и не давая обер-диверсанту подсказки: почему он вдруг затеял этот разговор.

– Давайте внесем ясность, господин рейхсфюрер. Независимо от того, ощущаю я зов своей венгерской крови, или не ощущаю, операцию я буду проводить со всей возможной жесткостью и… – с трудом подыскал он нужное слово, – убедительностью, дьявол меня расстреляй.

– Мы с фюрером в этом не сомневаемся, Скорцени. И вообще, речь сейчас не о доверии вам. Никаких сомнений в вашей преданности рейху у нас не возникает.

– О чем же тогда мы говорим, господин рейхсфюрер? – с явным вызовом поинтересовался Скорцени, уже в который раз демонстрируя Гиммлеру, что разница в чинах и должностях его не смущает.

И единственное, что способно было хоть как-то утешить рейхсфюрера, так это то, что точно так же обер-диверсант вел и ведет себя с Борманом, Канарисом, Кейтелем или Кальтенбруннером, не говоря уже о Шелленберге.

– В курсе того, о чем я хочу поговорить с вами, Скорцени, пока что только фюрер, и никто больше. Как вы понимаете, это свидетельствует об особой секретности вашего будущего задания.

– Я приучен хранить тайны рейха.

– Мы пока что не знаем, как будут разворачиваться события в Венгрии. Но одно мы знаем твердо: ни русским, ни самим венграм отдавать Венгрию сейчас нельзя.

– Особенно венграм, – охотно поддержал его обер-диверсант рейха.

– Венгерская нефть, живая армейская сила, значительные территории Венгрии, позволяющие растянуть фронт русских и сдерживать их на чужой, а не на германской земле. Все это в наши дни бесценно.

– И мы не отдадим Венгрию, дьявол меня расстреляй!

– Хорти, ясное дело, способен хоть сегодня предать нас, – не стал полагаться на заверения шефа диверсантов Гиммлер, – поэтому от него следует избавиться. Желательно, бескровно и с почестями. Вы поняли меня, Скорцени, – с почестями.

– «Желательно», – бесцеремонно напомнил ему штурмбаннфюрер то первое условие, которое только что сам же Гиммлер и выдвинул.

– Кем же мы можем заменить адмирала Хорти? Единственным влиятельным человеком, способным составить достойную замену регенту, является все тот же, давно известный вам Ференц Салаши.

– Как и следовало предположить, – угрюмо покачал головой Скорцени.

– Но у него просматриваются сразу три недостатка. Во-первых, Салаши так же ненадежен, как и Хорти; во-вторых, за Салаши стоит слишком влиятельная сила, которая будет порождать у него соблазн в самое трудное для рейха время выйти из-под нашего контроля и почувствовать себя правителем Великой Унгарии или как они ее там называют.

– Но самое страшное заключается в том, что в какой-то степени Салаши тоже венгр.

– Вы абсолютно точно угадали мысль. Не мою, нет, а самого фюрера. Но поскольку вы, Скорцени, тоже «в какой-то степени», извините, венгр, – улыбнулся Гиммлер собственному остроумию, – то возникла мысль: а не поставить ли во главе этой страны вас?

– Поздравляю с удачной шуткой, господин рейхсфюрер!

– Эт-то уже не шутка, Скорцени.

– То есть я должен воспринимать это как решение фюрера?!

– Пока что вы восприняли мое сообщение так, словно смертельно испугались самой мысли о возможном восшествии на венгерский престол.

– Удивился такому подходу к решению венгерской проблемы – так будет точнее. Поэтому хотел бы ясности. Меня действительно рассматривают как претендента на пост регента Венгрии?

– Скорее, на пост диктатора. По-моему, вы были бы идеальным диктатором, в сравнении с которым все остальные доселе известные попросту померкли бы, – осклабился Гиммлер. – А что: Муссолини, Хорти, Скорцени…

– Вы убедили меня, господин рейхсфюрер. Уже начинаю чувствовать себя правителем Венгрии.

– Правда, мы с фюрером к окончательному мнению по этому вопросу еще не пришли. Но перед совещанием фюрер неожиданно спросил меня: «Это правда, что этнически Скорцени тоже связан с венгерской нацией?» Я ответил: «Какими-то корнями – да, связан». Он довольно долго молчал, а затем произнес: «Проверьте, Гиммлер. В конце концов, Салаши тоже лишь на треть венгр, и настоящая его фамилия – армянская». Я тотчас же позвонил в секретный отдел РСХА и там поинтересовались вашим «досье».

– Могли бы просто поинтересоваться у меня.

– Так надежнее, штурмбаннфюрер. И потом, наши досье всегда знают о нас больше, нежели знаем мы сами. Разве не так?

– По-моему, досье Главного управления имперской безопасности знают о нас больше, нежели знает Господь.

– Вот и фюрер того же мнения. Словом, у нас возникла не совсем еще сформировавшаяся идея: возвести сначала на регентский, а затем и королевский трон Венгрии вас, Скорцени. Вопрос лишь в том, как вас при коронации именовать: Отто Первый или Скорцени Великий?

Обер-диверсант рейха поиграл желваками и так и не улыбнулся. Он прекрасно понимал, что в этой шутке скрывалась уже не просто доля истины, но и доля возможной пропагандистско-диверсионной операции. Большой, сложной и по-настоящему захватывающей.

– Считаете, что фюрер отменит операцию по захвату регента Хорти?

– Ни в коем случае. Во-первых, мы еще не получили вашего твердого согласия.

– Когда требуют выполнения приказа, согласия не спрашивают, – отчеканил Скорцени.

– Но даже если фюрер твердо решится на захват не только Будапешта, но и трона, операция по похищению Хорти останется в силе. Другое дело, что сама операция еще требует серьезной разработки. Появились какие-то соображения?

– В этом «венгерском» гамбите сначала следует пожертвовать «пешкой Хорти», затем дискредитировать уже не имеющего регентского титула армянина Салаши, разрекламировав при этом Скорцени, в котором вдруг вулканически начала пульсировать венгерская кровь. Ну а затем уже довести будапештский политический бомонд до такого состояния, чтобы он сам попросил фюрера прислать, да что там, подарить Венгрии Скорцени Великого. Который к тому времени и так уже будет томиться в регентских покоях Цитадели.

Откинувшись на спинку кресла, Гиммлер почти с восхищением смотрел на обер-диверсанта рейха. Не так уж много приходилось ему встречать в своей жизни по-настоящему раскованно мыслящих военных. А тем более – диверсантов.

– В такой последовательности вы и должны будете изложить наш план фюреру, – сделал Гиммлер ударение на слове «наш»…

– Но он еще требует серьезной…

– Подробности, Скорцени, потом. Вы изложите этот план сразу же, как только фюрер пожелает задержать вас после совещания, чтобы обсудить наиболее секретную часть акции по свержению Хорти и государственному перевороту в Венгрии – гросс-операцию «Цитадель».

– Кстати, сам штурм будапештской Цитадели, если только не удастся обойтись без него, предложил бы назвать операцией «Бронированный кулак».

– Тоже звучит неплохо. А главное, не напоминает фюреру о крупнейшей армейской операции под Курском, которая, если помните, носила такое же название – «Цитадель». Крайне неудачной, должен вам заметить, операции, которую русские теперь попросту называют Курской битвой.

– Вот этого я не учел, – едва заметно ухмыльнулся Скорцени, искореживая свои и без того устрашающие шрамы на левой щеке и подбородке.

– Ничего не поделаешь, намечая диверсионные операции, порой приходится учитывать и такие вот, сугубо психологические, детали. Итак, – побарабанил он пальцами по столу, – гамбит, с двумя жертвами сразу: Хорти, Салаши, десятки более мелких некогда союзнических нам фигур…

– Самое гадкое, что происходит при подобных операциях, – прогрохотал своим рокочущим басом Скорцени, – это смешение сугубо диверсионных методов с политиканством. Однако в «венгерском гамбите» без этого никак не обойтись.

* * *

– Господин штурмбаннфюрер, отряд из десяти коммандос…

– Доктор Вольф, – успел прервать доклад гауптштурмфюрера Скорцени.

– Простите? – удивленно уставился на него Вилли Штубер.

– Вольф, коллега. Доктор Вольф, – на ходу представился Скорцени, увлекая барона фон Штубера вслед за собой, в здание расположенной почти у самого Дуная резиденции германской службы безопасности.

Штубер вскинул брови и вопросительно взглянул на адъютанта Скорцени.

– А что вы удивляетесь, барон? Перед вами – доктор архитектуры, профессор Вольф, – не сбавляя шага, объяснил Родль, сохраняя при этом соответствующую случаю мину. – Война, знаете ли. Будапешт может оказаться в руинах. Кому, как не архитекторам, заниматься сейчас его будущим?

– Трудно представить себе, конечно…

– О нет, барон фон Штубер, нет. Самое время позаботиться об архитектурных достоинствах венгерской столицы. Вам, человеку далекому от барокко и прочих стилей, этого не понять.

– Причем основательно «позаботиться», – принял условия игры Штубер.

– Коль уж в Риме не получилось, – пророкотал Скорцени, напоминая барону Штуберу и адъютанту Родлю о тех днях, которые они провели в Италии, готовясь к похищению папы Римского Пия XII, а в перспективе, возможно, и к перевороту в Риме. Да, и к перевороту в Риме – тоже. Во всяком случае, фюрер не раз намекал на это.

– Все еще не можете забыть о тех днях, доктор Вольф? – спросил Штубер, который и сам не раз мысленно возвращался на итальянские берега.

– О тех напрасных усилиях, которые были потрачены на подготовку операции. Обещавшей, кстати, стать одной из самых блистательных в этой войне.

– А ведь прекрасные были дни, – мечтательно запрокинул голову Родль. – Еще бы немного, и штурмбаннфюрера Скорцени пришлось бы возводить в кардиналы.

– Как минимум в «серые», моя «черная знать», – поддержал его обер-диверсант рейха.

– Вот именно, в кардинал-диверсанты.

Штубер в их перепалку не вмешивался. Украина, Польша, Аргентина, Италия и снова партизанские леса Украины… Каким чудом он уцелел во всем этом кроваво-диверсионном водовороте, так и остается для него непостижимой загадкой.

– Но пришлось спешно переквалифицироваться в архитекторы, мои несостоявшиеся блаженные, так и не дождавшиеся беатификации, – с грустью в голосе завершил тем временем их ироничный диалог Скорцени.

…Ему тоже вдруг вспомнились берега Лигурийского моря, белокаменная вилла на одном из прибрежных холмов и прекраснейшая из женщин, княгиня Мария-Виктория Сардони, – на палубе яхты, под вечерним звездным небом. Оказывается, даже война способна дарить такие вот совершенно непостижимые в необычности и романичности своей, встречи и порождать такие сладостные воспоминания.

– Коль уж судьба свела меня с доктором архитектуры Вольфом, то докладываю: десять строительных рабочих под командованием фюрер-мастера Штубера в вашем распоряжении, – невозмутимо доложил гауптштурмфюрер уже на крыльце особняка.

Все трое были в штатском. И часовой, не знавший в лицо ни одного из них, так и воспринял людей Скорцени как представителей какой-то германской фирмы. Кто только не обращается в эти тревожные дни к хозяину резиденции – начальнику службы безопасности района Балкан и Италии штурмбаннфюреру СС Вильгельму Хёттлю. Незаменимый, оказывается, человек!

Вот только потребовать у визитеров в штатском документы он не успел. В двери появился сам Хёттль, которого Скорцени и Штубер больше знали под кличкой Корсар. Как знали и о том, что настоящий взлет этого сотрудника службы безопасности начался после операции по похищению Муссолини, во время которой Хёттль действовал в составе штурмовой группы.

– Отставить, – упредил он часового. – Доктор Вольф, господа, прошу за мной. Давно ждем вас.

«Значит, шифровку из Берлина он уже получил, – подумал Скорцени, пожимая руку Хёттлю. – Это упрощает разговор. Конечно, вряд ли в ней было указано, с каким именно заданием направляется сюда „доктор Вольф”. Однако весь опыт работы Хёттля в службе имперской безопасности должен был убедить его, что просто так, с дружеским визитом, в столицы союзных Германии держав Скорцени не направляют».

 

2

Уже усевшись в предложенное ему кресло, штурмбаннфюрер небрежно положил на стол перед Хёттлем удостоверение, напечатанное на бланке, на котором сразу же бросались в глаза штамп «Фюрер и рейхсканцелярия» и крупная, тисненная золотом свастика с орлом.

Хёттль никогда не решился бы потребовать какой-либо документ у Скорцени. Ему просто в голову такое не пришло бы. Но, заметив этот штамп, начальник службы безопасности понял, что изложенный на бланке текст избавляет «первого диверсанта империи» от необходимости произносить множество совершенно неуместных в данной ситуации слов.

– Я всегда считал, что штурмбаннфюрер Скорцени не нуждается ни в каких удостоверениях личности или сопроводительных документах, – проговорил Хёттль, потянувшись тем не менее к бумаге. – Этот я прочту только из уважения к канцелярии фюрера.

– Там будут польщены, – невозмутимо заверил его Скорцени.

«Штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени, – говорилось в документе, – действует во исполнение личного, строго секретного приказа чрезвычайной важности. Предписываю всем военным и государственным органам оказывать Скорцени всяческое содействие и идти навстречу его пожеланиям. Адольф Гитлер».

«…И идти навстречу его пожеланиям»? – с удивлением повторил про себя Хёттль. – Это что-то новое!» – ухмыльнулся он, и тоже про себя. Однако, взглянув на жестоко иссеченное шрамами, непроницаемое лицо Скорцени, сразу же погасил ухмылку.

Встречать что-то подобное в удостоверениях и предписаниях штурмбаннфюреру Хёттлю еще не приходилось. И это озадачивало его.

«А много ли тебе приходилось читать удостоверений, подписанных самим фюрером?» – въедливо спросил он себя, пытаясь развеять излишние предчувствия.

Совершенно неожиданная, несвойственная военным приказам и распоряжениям формулировка действительно заставила Хёттля задуматься: случайность ли? А некоторая ее расплывчатость, допускающая любую, самую сумасбродную, вольность в толковании, – еще и насторожиться. Она могла означать только одно: с момента предъявления сего удостоверения Скорцени становится, по-существу, полновластным представителем фюрера в Венгрии. И не только в ней. Территория и срок действия его полномочий фюрером тоже ограничены не были.

С планом переворота в Венгрии, с возможным арестом регента и членов его семьи Хёттль ознакомлен не был. Даже о самой идее такого переворота его никто не уведомил. Однако весть об ожидаемом появлении здесь Скорцени заставила его насторожиться: уж не похищением ли Хорти должен завершиться этот необъявленный визит в Цитадель?

«Но какова в таком случае лично моя роль в этой стране? – подумал он. – Не означает ли, что с появлением в Будапеште „первого диверсанта рейха” ты оказываешься не у дел? Даже если прямого отстранения от должности не последует?»

Восточный фронт уже неукротимо подступал к границам Венгрии, но до него все еще было далеко. И Хёттлю, при всей его известной храбрости, не хотелось быть переброшенным куда-нибудь в Карпаты, на борьбу с партизанами. Такая война – с атаками и карательными рейдами – была не для него. Как и «романтик войны» Штубер, не говоря уже о Скорцени, он предпочитал войну диверсионную, в которой по-настоящему чувствовал себя солдатом.

– Не сомневаюсь, штурмбаннфюрер, что в Будапешт вас привели обстоятельства чрезвычайной важности. – Хёттль аккуратно сложил бланк, положил его у кисти Скорцени и, усевшись в кресло за своим столом, выжидающе посмотрел на начальника отдела диверсий зарубежной разведки Главного управления СД.

– Что не трудно предположить. Если уж меня направил сюда сам фюрер! – гортанно изрек Скорцени, искоса, из-под бровей, окидывая Хёттля устало-снисходительным взглядом. Какие еще объяснения нужны были этому диверсанту, столь неожиданно и неправдоподобно перевоплотившемуся в старательного служаку?

Для Скорцени не осталось незамеченным, как резко побледнело худощавое, слишком удлиненное лицо Хёттля. И это его не удивило. В последнее время так бледнели многие офицеры СД, гестапо и абвера, не говоря уже об окопных офицерах вермахта, которым приходилось сталкиваться с ним.

Раньше, после похищения Муссолини, его появление в любой компании, в любом учреждении не вызывало ничего, кроме интереса и желания хоть немного побыть рядом с «героем нации». Вот он – Скорцени! Тот самый, совершивший то, что всем остальным казалось невозможным. Тогда, после бескровного освобождения из-под ареста верного союзника рейха дуче Муссолини, обер-диверсант рейха представал в роли античного героя, совершившего очередной «подвиг Геракла». К нему относились с таким же радушием, как относятся к прославившему свою страну олимпийскому чемпиону.

Но так было лишь после освобождения им Муссолини. Теперь же его воспринимали совершенно по-иному. После покушения на Гитлера и связанного с ним путча генералов, который Скорцени, имевший под своим командованием всего лишь каких-нибудь полторы сотни эсэсовцев, подавил с небывалой жестокостью, у многих чинов рейха прибытие «венца» начинало вызывать почти необъяснимый, инстинктивный страх. Словно этот человек мог вершить судьбы людей – всех без исключения, вплоть до самого фюрера, – по своему собственному усмотрению.

Впрочем, Скорцени подобное восприятие своей персоны не только не удручало, но и все больше нравилось. Он и в самом деле входил в роль вершителя судеб, все больше проникаясь духом избранности этой роли. Ее богоизбранности. И не страшило обер-диверсанта осознание того, что теперь на нем было слишком много крови. Не вражеской, нет, а своей, германской; крови многих известных генералов, крови старинных германских аристократических родов.

Да, кровь заговорщиков на его офицерском мундире Скорцени не страшила, как закоренелого палача не страшит кровь казненных им преступников. Ибо они – преступники, и судил их не палач, а суд.

Но и откреститься от гибели этих людей, от их имен и крови Отто Скорцени тоже не мог. Не в состоянии был.

Тем разительнее прозвучал для него вопрос начальника будапештского отделения СД, который словно бы прочитал его мысли:

– Надеюсь, ваш приезд в этот город не связан с продолжением операции «Валькирия»?

И лишь теперь Скорцени понял, почему его встречают в Будапеште с такой тревогой. Тут решили, что, расправившись с заговорщиками в Германии и во Франции, «самый страшный человек Европы» решил почистить ряды германцев в Венгрии.

Скорцени нарочно не спешил с ответом, и когда его молчание затянулось до угрожающего неприличия, у Хёттля вконец сдали нервы.

– Неужели этот разожженный Штауффенбергом огненный кошмар заговора все еще продолжается? – взволнованно спросил он.

– Вижу, вы тоже наслышаны о нем, о заговоре, штурмбаннфюрер?

– Не более чем наслышан.

– Странно, а должны были иметь четкое представление о действиях местных заговорщиков, особенно об их связях с окружением регента и Салаши.

– Следует предположить, что до Венгрии заговорщики не дотянулись. И не удивительно, здесь ведь не было германских войск, да и сейчас их немного. И потом, у нас, к счастью, не обнаружилось генерала фон Штюльпнагеля, поскольку он оказался во Франции, в роли командующего войсками.

Хёттлю понадобилось немало мужества, чтобы произнести эти слова покаянного смирения с надлежащим спокойствием. Он прекрасно понимал, какой это риск – вызвать у «венца» хоть искру подозрения. Правда, они давно знакомы со Скорцени. Но ведь среди тех, кого в день подавления заговора хватали в штабе армии резерва на Бендлерштрассе, тоже было немало людей, которые давно ходили в хороших знакомых Кальтенбруннера, Шелленберга, Гиммлера и даже фюрера. Однако хватал их все тот же Скорцени.

– До «Валькирии» в Будапеште дело не дойдет. Здесь операция будет называться по-иному, – по-своему «успокоил» начальника службы безопасности Отто Скорцени. – Но причина обеспокоенности Гитлера все та же – заговор.

– Не может быть!

– Да-да, заговор, Хёттль!

– Еще один? Теперь уже здесь, в Будапеште?! – еще больше побледнел Хёттль, приподнимаясь. Карандаш, который он машинально взял со стола, мелко дрожал.

– Именно здесь. Поэтому отныне все подчиненные вам, штурмбаннфюрер, службы, все эсэсовские и прочие дислоцированные в столице Венгрии и в ее окрестностях части переходят в мое полное подчинение.

На какое-то время Хёттль впал в глубокое безучастие, прежде чем изрек:

– То есть вы хотите создать особую, будапештскую, оперативную группу?

– Вы – штабной гений, Хёттль. Именно «особую», именно «оперативную». Это должно звучать и взбадривать, не так ли?

– Но приказу о создании подобной группы обязательно следует придать определенную цель.

– Естественно.

– И в чем она заключается?

Скорцени слегка поколебался.

– Пока лишь только в создании самой группы, – так и не решился он раскрыть истинную причину своего появления на берегах Дуная.

Хёттль по-лошадиному помотал головой, делая вид, что в ней что-то там проясняется.

– Что я должен делать, чтобы помочь вам?

– Для начала позаботьтесь, чтобы мой приказ о создании такой, лично мне подчиненной, группы стал известен всем командирам германских частей в Венгрии. Но пока что только им, и никому больше. И вообще, Хёттль… У нас мало времени. Зато ужасно много работы. Вы должны догадываться, каких именно вестей ждет сейчас из Будапешта фюрер.

– Я догадываюсь, Скорцени, – солгал Хёттль. Однако главное заключалось не в этом.

Если бы это свое «много работы» Скорцени произнес немного раньше, оно заставило бы начальника службы безопасности содрогнуться. Но теперь, когда он понял, что второй смертельный раунд «Валькирии» отменяется, все выглядело по-иному.

Скорцени сказал, что их ждет много работы? Хёттлю это было так понятно. Но главное, что эти слова прозвучали, как изречение индульгенции, как уверение в том, что на сей раз его, Хёттля, имени в числе врагов рейха не оказалось. Пока что не оказалось.

 

3

Это была их прощальная прогулка. Завтра генерал Власов возвращался в Дабендорф, чтобы заниматься сотворением армии.

Однако в этот раз они не стали подниматься на холм, соседствующий со спальным корпусом санатория, а обогнули озеро по его северному берегу и по едва приметной тропинке поднялись на небольшой перевал, представлявший собой кратероподобную, поросшую короткой густой травой поляну. Такими горными «полонинами» Андрею приходилось любоваться в Карпатах, когда его Четвертый механизированный корпус дислоцировался – в канун войны – неподалеку от Львова. Он, сын равнин, был поражен красотой гор, вершины и перевалы очаровывали его своей таинственностью, а горные долины казались отрезанными от цивилизации затерянными мирами.

Власов использовал любую возможность для того, чтобы вырваться в какой-нибудь из горных районов Карпат, а возвращаясь в часть, всякий раз говорил себе, что, выйдя в отставку, обязательно поселится где-нибудь в предгорье, на краю гуцульского села. Странно, что Альпы такого желания у него не вызывали. Может быть, потому, что это уже были чужие горы, в чужой стране. Впрочем, не исключено, что здесь, в этих горах, ему суждено остаться навсегда.

По одну сторону перевала вырисовывались чаша озера и строения санатория, по другую – крохотная, затерянная в горном ущелье деревушка с островерхими черепичными крышами и миниатюрной кирхой, возведенной на столь же миниатюрном, огибаемом голубоватой лентой речушки холме.

Несколько минут Власов стоял на краю обрыва, с которого открывался вид на деревню, не в силах оторвать взгляда и не осознавая, что впал в некое полузабытье. Ничего более прекрасного, чем то, что представало сейчас перед ним, генерал попросту не видел.

– Не знаешь, как могло случиться, что до сих пор я ни разу не поднималась сюда, Андре? – напомнила о себе Хейди, опираясь на его руку и потираясь лбом о его предплечье.

– Тебе попросту неудобно было возноситься к этой красоте без меня.

– На сей раз ты почти прав, Андре, что в личных делах случается с тобой крайне редко.

– Просто вы чаще стали признавать это, Хейди.

– Может быть, судьба действительно готовила меня для встречи с тобой, оберегая от всего, что могло развести нас по разным дорогам; всего того, что я могла бы познать прежде, чем познала тебя.

– Опять фантазии?

– Не знаю, никогда раньше я не только не была суеверной, но и сколько-нибудь религиозной. Теперь же ощущаю, что неотвратимо скатываюсь к мистике. Тобой, советским атеистом, это будет восприниматься как нечто ужасное. Я не права?

– …Что случается с тобой крайне редко, – отшутился Власов.

– Я и это прощаю вам, генерал генералов, – доверчиво улыбнулась Хейди.

И, уже в который раз, Власов сказал себе: «А ведь эта женщина действительно влюблена в тебя! Независимо от того, произошло ваше знакомство случайно, лишь по дружеской услуге Штрик-Штрикфельдта, или же по замыслу каких-то чинов СД. Она влюблена в тебя почти так же, как ты влюблен в нее, и с этим придется считаться».

– «…И это»? Что именно? За мной числится еще что-то? Успел провиниться?

– Еще как!

– Уже после помолвки?

– К вашему счастью, мой генерал генералов, – игриво пощелкала Хейди кончиком языка, – вы провинились «до».

– Но уже после знакомства с вами?

– Конечно же, до него, иначе не состоялось бы и нашей помолвки.

– И оправдания, прощения не будет?

– Оправдание и прощение – совершенно разные понятия.

– Почему?

– Оправдать – еще не значит простить. Можно оправдывать поступки человека, но не прощать их, а можно простить, так и не оправдав.

– Интересная мысль, – едва слышно проговорил генерал, а про себя добавил: «После этой войны множество людей, в советской России живущих, смогут понять твое предательство, вот только многие ли из них смогут это предательство оправдать и простить?»

– Многое зависит еще и от того, в чем суть прегрешения, и способны ли мы подобные прегрешения прощать. – Хейди привстала на носках и потянулась к нему руками, губами, всем телом, словно бы пыталась не просто дотянуться до губ мужчины, но и воспарить вместе с ним над горным перевалом, над всей этой горной страной.

Они целовались долго и упоительно, словно прощались навсегда, или же, наоборот, вновь встретились, чтобы никогда больше не расставаться. И дарили они свои поцелуи, стоя на самом краю сыпучего обрыва – как могут целоваться только насмерть влюбленные самоубийцы, решившие уйти из жизни вот так: вместе, в объятиях; или как неисправимые фаталисты, твердо уверовавшие, что судьба превыше случая и превыше их бессмысленного бесстрашия.

– Но вы напрасно считаете, мой генерал генералов, что страстный поцелуй станет вашим оправданием.

– Не оправданием, а приговором.

– Что значительно ближе к истине.

Только теперь Андрей вдруг понял, что за намеками Хейди скрывается нечто более серьезное, нежели игривое дурачество. Чувствовалось, что женщина порывается сказать ему что-то очень важное, перейти к какому-то серьезному разговору, к которому она готовилась давно и ответственно.

Хейди и в самом деле резко как-то сомкнула у него на шее руки, еще на какое-то мгновение всмотрелась в его глаза, – предусмотрительно сняв перед этим его очки, – и, так же резко освободив мужчину, отошла к черневшему посреди поляны огражденному валунами кострищу.

– Сразу же после нашего с вами знакомства мне совершенно случайно – подчеркиваю: совершенно случайно – стало известно, что в плен вы сдались вместе с одной прелестной русской. Наврали, конечно?

– Почему же? Так оно и было.

– Вроде бы из простолюдинов, штабная повариха, но приближенная к вам, генерал генералов. Не в меру приближенная. Тоже наврали?

«Ну, началось! – возмутился про себя Власов, подозрительно долго протирая платочком и без того чистые стекла очков. – Нашла когда и о ком вспоминать! Узнала, видите ли, „совершенно случайно”! Сказала бы: „Из досье, которое мне предоставили лейб-гвардейцы из гестапо”, – и весь разговор».

– В последние дни моих блужданий по лесу ко мне случайно прибилась небольшая группа окруженцев. Среди них была и штабная повариха. Потом одни погибли в стычках, другие рассеялись по лесам. В общем, все, конец, в стремени, да на рыс-сях…

– Все исчезли, а повариха почему-то осталась… – притворно вздохнула Хейди, артистично разводя руками.

– Все верно: повариха осталась.

– Это ж как надо было довоеваться командующему целой армией, чтобы все его солдаты разбежались? Чтобы из нескольких тысяч солдат не осталось ни одного, который бы решил до конца сражаться рядом с вами. Ни одного, даже адъютанта или какого-нибудь завалящегося штабного посыльного. И только до конца преданная генералу штабная повариха… Только она, как вы любите выражаться, генерал, «на р-рысях» примчалась к вам.

– Так случилось, и ничего тут не поделаешь. Кстати, только благодаря этой женщине мне удалось довольно долго скрываться от германских патрулей и карательных отрядов. А главное, не умереть от голода.

– А зачем вы скрывались от германских патрулей? К своим вы не прорывались, поскольку боялись их сильнее германцев. У германцев вас мог ожидать плен, а в НКВД вас ждала только пуля для бездарного, предавшего свою армию и свою родину генерала. Причем пуля по личному приказу Сталина. А подобный приказ «вождя всех времен и народов» для вас сам по себе страшнее пули. Опять ошибаюсь?

– Мне не понятна ваша агрессия, Хейди? Что произошло, на р-рысях?

Власов лукавил. На самом деле ему все было понятно. Прежде всего ему было понятно, что только сейчас, только в этой «сцене над обрывом» перед ним представала та, настоящая, Хейди, которой уже не нужно было играть кого-либо, кроме как саму себя, истинную. Сразу же исчезли и обращение «мой генерал генералов», и ее вера в него как в защитника Москвы; и восхищение им как создателем Русской освободительной армии.

Хейди-бонапартши больше не было; перед ним во всей своей оголенности представала озлобленная собственной подозрительностью, склочная, сволочная, готовая утопить его в своей собственной ревности баба. Зря, что не русская, а германская.

– В партизаны вы, генерал, тоже не подавались. Ведь могли же вы из остатков своих подразделений, из оставшихся в живых солдат и офицеров, причем даже из добровольцев, создать настоящий партизанский отряд. Наподобие тех, которые были созданы десятками советских офицеров, тоже оказавшихся в окружении. Однако вы этого не сделали.

– Не сделал, – упавшим голосом признал Власов. – Я много чего в те дни не сделал.

…Как признал генерал и то, что в эти минуты Хейди задавала те же вопросы, которые ему – живому или мертвому – будут задавать со временем тысячи других людей. В том числе и тех, что уцелели во время разгрома его армии.

– Тогда почему вы скрывались от германских патрулей? Какой в этом был смысл?

– Просто пытался спасти себя и ее.

– Спасти? Зачем?! Чтобы предстать перед командующим армейской группой «Север» и командующим 18-й армией вермахта генералом Линденманном в сопровождении штабной поварихи? Не имея при себе даже адъютанта? Хотите сказать, что у вас не нашлось для себя пистолета или какой-либо в лесах завалявшейся винтовки с последним патроном? И это говорит боевой генерал?! Понимаю, отправлять на смерть тысячи своих солдат, распинаясь при этом об исконной храбрости русского солдата и жертвах во имя родины – это одно, а самому решиться принять достойную смерть – это другое?

Если Хейди и решила умолкнуть, то лишь для того, чтобы выслушать своего пристыженного, обескураженного Андре. Вот только вел себя генерал-окруженец в эти минуты точно так же, как вел себя в последние дни гибели своей армии: не решаясь ни сдаться на милость победителя, ни прервать свой скорбный путь военного позора выстрелом чести.

Молчание его затягивалось, однако эсэс-вдова не собиралась торопить его.

– Так меня еще никто не допрашивал, – наконец пробормотал Власов.

– Вас еще вообще не допрашивали, бывший командарм. К сожалению, вы все еще не поняли этого. Генерал-полковник Линденманн вообще принял вас по-рыцарски как почетного гостя. В Винницком особом лагере для военнопленных вас не допрашивали, а, заискивая, вербовали. Для гестаповцев доступ к вам перекрыт Гиммлером, СД вас пока что не трогает, выжидая, как вы будете вести себя дальше.

– Вы правы, – бессильно сжал свои жилистые кулаки генерал, осознавая, что по-русски послать сейчас эту эсэс-вдову и уйти – он уже не в состоянии.

Разрыв с Биленберг вызвал бы настоящий горный обвал неприятностей, который привел бы к краху не только его самого как командарма РОА, но и создаваемой им армии. Все зашло слишком далеко. Эта германка, вероятно, единственная возможность установить хоть какое-то, хоть иллюзорное равновесие между безысходностью предателя России и столь же безысходной позой ее освободителя.

– Вы хоть помните, как ее звали, эту вашу повариху, наш непобедимый генерал?

– Да черт ее!.. – попытался было отмахнуться Власов, однако, наткнувшись на ироничный взгляд по-цыгански темных, прищуренных глаз Хейди, решил не рисковать. – Кажется, Марией. Какое это имеет значение? И вообще, может, хватит о ней.

– Так вот, напомню, что звали ее Марией Вороновой, – «В» у нее прозвучало как «Ф» и получилось «Форонофой», – теперь это уже установлено абсолютно точно. Я специально попросила своего знакомого из СД составить для меня небольшое досье этой… поварихи. Очень жаль, что не решилась спросить о ней сразу же, как только познакомились. Вернее, после того как узнала о существовании этой, как ее называли между собой офицеры в ставке командарма Власова, «походно-полевой генеральши», – поспешно уточнила эсэс-вдова. – Это сразу же облегчило бы поиски ее самой.

– Поиски кого?! Вы что, попросили сотрудников СД найти эту… Воронову?

– Представьте себе, мой генерал генералов. Только не «эту Воронову», а ту Воронову, которая до конца осталась верной вам в этих ваших русских болотах и которой вы обязаны спасением своей никчемной, с точки зрения офицерской чести, жизни.

– Но зачем вам это понадобилось?!

– Ответ вам прекрасно известен. Чтобы знать, что она собой представляет, и куда забросила ее судьба пленницы.

– Да на кой дьявол она вам нужна, Хейди?! После пленения мы с ней никогда больше не виделись.

– Только потому, что вы, мой генерал генералов, сами не смогли, или, точнее, не решились, отыскать ее. Что-то сдерживало вас, что-то смущало. Очевидно, собственная неопределенность в стане германского генералитета. К тому же опасались за ее жизнь. Побаивались, как бы ваш интерес к ней не погубил эту женщину.

– Понятно, теперь погубить ее решили вы, фрау Биленберг, – не заметил, как перешел на официальный тон Андрей, – Похвальное занятие.

– Я не давала повода так ополчаться против меня, Андре, – неожиданно мягко, почти вдумчиво, предупредила его СС-вдова. – Если хотите, могу организовать встречу с ней. Отдельный номер с луной в ночном окне не гарантирую, но засвидетельствовать свое почтение во время пятнадцатиминутной беседы – это вам будет позволено. Так что прикажете организовывать свидание?

– Не время сейчас об этом, не время, Хейди, – нервно потряс поднятыми вверх кулаками Власов. – Сейчас мне нужно думать о создании Русской освободительной армии. Причем мы уже, кажется, договорились, что РОА – это наша общая цель.

– Успокойтесь, генерал генералов, все, что было только что сказано нами, с нами же и остается. Не скрою, я безумно приревновала вас, открыв для себя, что, оказывается, я ужасно ревнивая. Своего убиенного мужа я никогда и ни к кому так не ревновала. Наоборот, время от времени ему самому давала основания ревновать меня. Впрочем, это уже иная тема, – уже совершенно миролюбиво молвила Хейди, направляясь назад к санаторию. – Однако не выплеснуть наружу всего того, что накопилось в оскорбленной женской душе, – я тоже не могла.

Почти всю дорогу назад они шли молча, однако Власов чувствовал, что в этом молчании угасают последние искры ссоры и возрождается примирение. А ведь еще несколько минут назад ему казалось, что ссора зашла слишком далеко и возвращение к былой идиллии невозможно.

– Мне бы не хотелось, чтобы эта женщина пострадала, – решился нарушить это молчание генерал Власов уже в нескольких метрах от главного корпуса санатория, совсем недавно переименованного в «Горную Франконию». – Причем совершенно невинно.

– Ну, не думаю, чтобы так уж невинно. Грех за ней все-таки водится.

– И все же прошу вас, Хейди…

– Не надо уговаривать, мой генерал генералов, – почти с нежностью произнесла германка. – Если бы я намеревалась казнить ее, то давно казнила бы. Пока же, наоборот, попросила своих друзей из СД и гестапо, насколько это возможно, облегчить ее участь.

 

4

Выйдя из отеля «Берлин», Фройнштаг зябко поежилась и осмотрелась. Справа и слева от входа, за широкими, едва различимыми отсюда белыми дорожными полосами, чернели ряды машин. Фары погашены, ни одного огонька в салонах. Пространство между стоянками тоже казалось безлюдным, и лишь слабо освещенная улица, начинающаяся за двумя неяркими фонарями, еще подавала кое-какие признаки обетованности. Однако унтерштурмфюрера СС она сейчас не интересовала.

В четырех кварталах от «Берлина», в небольшом особняке, притаившемся внутри огромного, подступающего к Дунаю, квартала, ее ждала девица по имени Юлиана, которая считалась «первой любовницей» предводителя местных фашистов Ференца Салаши. Лишь немногие знали, что под именем аристократической проститутки Юлианы с кличкой Юлиша скрывалась баронесса Юлиана фон Шемберг. Истинная аристократка по своей родословной и истинная проститутка по своему воспитанию и своим наклонностям.

Иное дело, что проституткой она была не то чтобы чрезмерно дорогой, но очень разборчивой, предпочитая видеть в своем ложе только аристократов, пусть даже безденежных и основательно разорившихся. И никто не мог заставить ее повести к себе на квартиру какого-то пройдоху-уголовника, сколько бы денег тот ни обещал выложить за «пламенную» ночь.

По просьбе обер-диверсанта рейха Фройнштаг обязательно должна была встретиться с ней, причем не только для того, чтобы немного посудачить о превратностях женской судьбы вообще и судьбы любовницы всякой знаменитости в частности. Руководителю диверсионной службы СД важно было знать, что собой представляет эта девица. А главное, Скорцени рассчитывал, что, подружившись, Фройнштаг и баронесса фон Шемберг станут агентами-связниками между ним и новоявленным «фюрером Венгрии».

– Представляю себе, сколько желчи вы умудритесь вылить на все мужское племя во время этих своих посиделок, – иронично заключил штурмбаннфюрер, благословляя ее на это свидание.

– Для этого вам следовало бы направить к ней одну из своих официальных любовниц, – ревниво огрызнулась Лилия.

– Что я и делаю.

Все их сексуальные страсти улеглись, и теперь они лежали в широкой старинной постели, в одной из явочных мюнхенских квартир, которые СД специально держала для того, чтобы в ней могли отсиживаться прибывающие из-за рубежа секретные агенты. Сюда же должны были доставлять захваченных дипломатов и прочих иностранцев для допросов, вербовки, а, если возникала такая необходимость, то и уничтожения. Для этого из квартиры имелся прямой ход в большое, в скальном грунте выдолбленное подземелье.

– Я к вашим официальным любовницам не принадлежу, – медленно, почти по слогам, объясняла ему Фройнштаг, после каждого слова впиваясь своим коготком в его широкую, выпуклую грудь.

Она лежала на животе, наискосок к Отто, упираясь подбородком в одно из его ребер. Это была любимая постсексуальная поза Фройнштаг, благодаря которой, в зависимости от «заслуг» мужчины, она могла, то ли благодарственно целовать его в грудь, то ли мстительно выпускать свои коготки. Что она сейчас и делала. Причем со всей возможной старательностью и со всем возможным сладострастием вампирши.

– Это вы так решили, Фройнштаг?

– Если иногда, исключительно из жалости к вам, я и позволяю себе прибегнуть к походному варианту интимных развлечений, – все глубже загоняла она коготок своего указательного пальца в тело обер-диверсанта рейха, – то вовсе не потому, что страдаю по вас.

– Что же тогда бросает вас в объятия этого неверного, шрамами изуродованного головореза? – Скорцени давно привык к коготкам Фройнштаг и воспринимал их как некое подобие массажа.

Эта женщина по-настоящему нравилась Отто. Иное дело, что она была не единственной, кто ему нравился. Однако ни с одной из них штурмбаннфюрер не провел столько благостных любовных ночей, ни с одной так не упивался женской плотью, как с Фройнштаг, – и никуда от этого не деться.

– Шрамы здесь ни при чем, – сразу же заметила Фройнштаг.

– Знаю, что к моим шрамам вы всегда относились трепетно, – сознался Скорцени. – В отличие от многих других женщин, которых эти телесные рубища то ли напрочь отталкивали, то ли заставляли брезгливо морщиться.

– Неужели случались и такие?! – притворно ужаснулась Лилия. – Не уважать такие шрамы! Какое неблагоразумие!

– А как вы объясняете свое собственное отношение к моим шрамам, Фройнштаг?

– Шрамы, Скорцени, – то единственное, что все еще осталось от вас.

– Шрамы – это все, что осталось от меня?! – буквально взревел Скорцени, однако попытку приподняться в постели, женщина пресекла самым решительным образом, буквально навалившись на него.

– Разве я осмелилась так сказать? – рассмеялась Лилия, продолжая удерживать его в постели.

В первые дни их знакомства, после сексуальных услад, Скорцени сразу же старался оставить постель, чтобы как можно скорее уйти. Но очень скоро Фройнштаг поняла, что это у него такое, чисто психологическое, отторжение, и стала постепенно приучать к тому, что, насладившись женщиной, не обязательно сразу же оставлять ее. Можно несколько минут полежать неподвижно, успокоиться, выйти из того, что одна знакомая Лилии медичка называла постсексуальным трансом, и потом спокойно поговорить.

Теперь Фройнштаг очень дорожила этими минутами, дорожила общением со своим «мужественным мужчиной». Ну а язвительность… Этого у нее не отнимешь, особенно когда накатывается чувство ревности. Когда оно буквально захлестывает.

– Не забывайтесь, Фройнштаг, – предупредил ее тем временем Скорцени. – Накажу не только как женщину, но и как подчиненного. Это ж надо придумать такое: единственное, что от меня осталось – это шрамы!

– …Что осталось от вас, но того, настоящего. Но ведь именно за это я и ценю ваши шрамы. Не вас, заметьте, а ваши шрамы. Кстати, я – одна из немногих женщин, которая знает, что на самом деле это шрамы не боевые, и что вы специально подставлялись в пьяной драке своим студенческим дружкам, чтобы, оставляя на вашем личике шрамы, они делали вас воинственнее.

По тому, как надолго умолк Скорцени, женщина поняла, что вторглась, буквально врубилась своими словесами в то святое из его гонора, во что вторгаться никому не позволено, даже ей. И теперь Фройнштаг оставалось лишь рассчитывать на снисхождение обер-диверсанта, зная, что в нескольких предыдущих случаях он действительно оказывался снисходительным, хотя тогда ее тоже слишком «заносило».

– Вы безжалостны, Фройнштаг, – камнедробильно взорвался он своим рокочущим басом. – Убийственно безжалостны.

– Но заметьте, что тайну появления ваших шрамов я не разглашаю, а сами шрамы чту, как обычно чтят ритуальные шрамы индейских вождей.

– Шрамы, которые вы оставляете на душах мужчин, всегда глубже и кровавее, нежели все те, которые они получают в боях и студенческих драках.

«Если у него хватило духу на столь сложную философскую руладу, значит, простил!» – коварно вычислила Фройнштаг, усмехаясь про себя. Уж она-то характер Скорцени знала.

– И потом, я не понял, что же бросает вас в объятия такого, небоевыми шрамами разувеченного, негодяя, – все еще не угомонился Отто, слишком уж Фройнштаг задела его за живое.

– Я могла бы ответить, что в объятия меня бросает ваша притягательность, ваше мужество, наконец, моя девичья влюбленность в вас. Но ведь всякое упоминание о моей влюбленности вы уже не приемлете.

– Приемлю, но с трудом.

– В таком случае наслаждайтесь моим предельно простым и единственно доступным вам, Скорцени, объяснением: в ваши объятия меня бросает, ну, скажем, жестокая, казарменная потребность плоти – только и всего.

– «Казарменная потребность плоти» – это убедительно. В таком случае остался еще один вопрос, к которому вы точно так же неосторожно подвели меня: кого вы имели в виду, говоря о моих любовницах?

– Мне ли знать имена всех их?! Княгиню Марию-Викторию Сардони, например.

– Княгиню Сардони, говорите? Неожиданная мысль. Спасибо за подсказку.

И когда Скорцени мрачно призадумался, Лилия сразу же занервничала, понимая, что сейчас он решает для себя: не отменить ли визит в Будапешт Фронштайн, чтобы чуть позже послать вместо нее княгиню Сардони?

Лилия настолько допускала возможность подобного решения, что всерьез забеспокоилась: от Скорцени можно было ожидать чего угодно.

– Нет, Сардони – не совсем то… – наконец, спасительно пробормотал Скорцени.

– Я бы выразилась точнее: Сардони «вообще не то».

– Не пытайтесь разозлить меня, Фройнштаг. Если я сказал, что «не совсем то», – имелось в виду, что Мария-Виктория слишком тесно связана с английской разведкой. К тому же, насколько мне известно, сейчас она в Италии. При иных обстоятельствах княгиня вполне способна была бы заменить вас.

– Я-то подумала: вы попросту испугались, что княгиня затмит красотку Юлишу и займет ее место в гареме Салаши. А ведь новоявленный фюрер нужен вам с незамутненными любовью мозгами, разве не так?

Этот странный диверсионно-дипломатический диалог их все еще происходил в комнате, где их никто не прослушивал. А постели, которые они время от времени освящали своим любовным по́том, становились свидетелями и не таких словесных дуэлей.

Вспомнив, что она отправляется на задание, причем весьма серьезное, Фройнштаг решила чуть притупить свое жало, или, по крайней мере, уменьшить содержание в нем яда.

– Кажется, вы упомянули о связях княгини Сардони с английской разведкой, – тон ее стал серьезнее, и это несколько успокоило Скорцени. А то он действительно начал подумывать, не отложить ли ему визит «фрау Вольф, супруги доктора Вольфа», как значилась по паспорту его СС-спутница, – в Будапешт. Своей агрессивностью она могла сразу же и навсегда отпугнуть от себя Юлишу.

– Прикажете тотчас же арестовать ее?

– Для начала как можно реже упоминать ее имя. Во всяком случае, в моем присутствии.

– Если вы и впредь будете злословить, Фройнштаг, мне не останется ничего иного, как лично отправиться к баронессе Юлиане фон Шемберг. Надеюсь, эта перспектива сразу же придаст вам энтузиазма.

Фройнштаг мгновенно присмирела. Соперниц, любых, она по-прежнему опасалась куда больше, нежели вражеских пуль. Пусть даже отправленных.

– Мне бы не хотелось этого, штурмбаннфюрер, – кротко призналась она. – Говорят, эта венгерка – самая настоящая брюнетка. То есть я имею в виду не крашенная.

– Ну и что?

– А то, что брюнетки – как раз в вашем венгерском вкусе.

– Что-то не замечал. До сих пор выбирал по форме бюста. Иногда – по конфигурации ног.

– В ногах вы, Скорцени, как раз ни черта не смыслите, – вновь вселился в нее бес язвительности. – Абсолютно ни черта.

– В таком случае вам нечего тревожиться, Фройнштаг. С ногами у вас всегда будет все в порядке. Очевидно, в свое время я попросту не рассмотрел их хорошенько. Что же касается брюнеток, то ведь мы в Венгрии. Здесь каждая вторая – брюнетка.

– Иначе с какой стати я бы так нервничала?

 

5

Лилия попыталась приподняться, чтобы дотянуться до лежащей на столике пачки сигарет, но Скорцени придержал ее, заставил улечься на подушку и вновь припал губами к груди. Иногда Лилии казалось, что он даже не догадывается, какое наслаждение доставляет ей этими своими поцелуями. А то бы не осыпал ими столь часто и усердно. Из вредности не осыпал бы, чтобы досадить.

– Кстати, о шпионках, английских и прочих… – все же сумел оторваться от ее тела Скорцени. – Есть подозрение, что эта наша баронесса Юлиша тоже подослана к будущему вождю венгров.

– Даже если бы у нас не появилось абсолютно никаких доказательств этого, все равно подозрение в «подставе» осталось бы первым грехом, в котором ее стоило бы заподозрить, – согласилась с ним Фройнштаг.

На сей раз ласки продолжались недолго, но Лилию это не смутило. Главное, что Скорцени заговорил о том, что ей следовало знать, отправляясь на свидание с любовницей венгерского нациста.

– Надо бы попытаться основательно прощупать ее.

– У вас этот процесс – «щупания», – мелко съязвила Фройнштаг, – получился бы эффектнее. Но если подойти к проблеме всерьез… Она может знать, кто я на самом деле.

– Каковыми бы ни были ее источники, во время общения вы будете оставаться для нее всего лишь безвестной фрау Вольф. Не очень-то конспирирующейся разведчицей, действующей по поручению «высоких германских сфер».

– Лучше было бы, если бы она открыла это для себя постепенно.

– В какой-то степени ей помогут сделать это. Обычная утечка информации. Официально вы, конечно, предстанете перед ней как жена доктора Вольфа, и тоже архитектор по профессии, увлеченная старинной архитектурой Будапешта.

– Тогда что же должна открыть для себя в этой девице я?

– Склонность к дружбе, – улыбнулся Скорцени. – Бескорыстной, женской, всепоглощающей.

– Что-то я никогда раньше о таковой не слыхивала: «бескорыстной и всепоглощающей…».

– Случается иногда, случается, – успокоил ее Скорцени.

– Тогда на всякий случай поклянитесь, что она не лесбиянка, – не то шутя, не то всерьез потребовала Фройнштаг.

– Вот этого я не знаю, – недовольно проворчал Скорцени. – Почему я должен интересоваться еще и нижним бельем баронессы, а также способами удовлетворения ее низменных страстей? Кстати, почему это вас так встревожило? Никогда раньше женщины с подобными склонностями особой тревоги у вас не вызывали.

– На что-то намекаете?

– Выясняю ситуацию, поскольку о своих агентах обязан знать все.

– В Библии по этому поводу сказано, что всему свое время, а всякому древу – свой плод. Считайте, что я через свои женские изыски уже прошла.

– А ведь если оставить в покое вас, Фройнштаг, и вернуться к баронессе Юлише… Это хорошо, что вы задались вопросом о ее лесбиянстве. Я почему-то не обратил особого внимания на то, что Ференцем Салаши она увлечена не более, чем его супругой… Или же у вас иное мнение на сей счет, а, Фройнштаг?

Только сейчас Лилия вспомнила, что ведь о ее «лесбийской пытке» княгини Марии-Виктории Сардони в бассейне на вилле «Карпаро» Скорцени тоже давно известно. Не говоря уже о ее «невинных секс-забавах» в те времена, когда она в течение незначительного времени проходила стажировку и испытание в качестве охранницы в концлагере. И поняла, что продолжение лесбийской темы, в любых нюансах, не в ее интересах.

– Супруга Салаши может оставаться для нее всего лишь надежным источником информации. И вообще, я вынуждена открыть вам одну великую тайну: далеко не всякое сближение двух женщин завершается лесбиянскими оргиями. Порой возможность поболтать, посплетничать и поделиться своими подвигами на любовном фронте куда дороже для нас, чем бесплодные лесбиянские потуги.

– Кто бы мог предположить?!

– Ладно, штурмбаннфюрер, считайте, что вы меня убедили. Кроме всего прочего, выясню и эти подробности. Но главное, попытаюсь завязать дружбу с Юлишей, дабы найти подходы к самому Салаши, – жестко пообещала Фройнштаг в обмен на молчание по поводу «концлагерных невинностей».

– Теперь добиться этого будет значительно легче, нежели потом, когда Салаши уже возомнит себя фюрером Великой Венгрии.

– Согласна.

– Мы же будем прикрывать вас, пытаясь проследить, кого эта секс-баронесса наведет на наш след. – Скорцени выслушал смех Фройнштаг, которой очень понравилось определение «секс-баронесса», и добавил: – И кто этих людей будет интересовать больше: я или вы?

– По-моему, сейчас их больше всего интересует положение контр-адмирала Хорти. Если секс-баронесса действительно связана с англичанами, то ведь судьба регента для Лондона так же небезразлична, как и судьба самой Венгрии.

– Вопрос в том, к чему эта встревоженность судьбой Венгрии может в реальности привести англичан.

– В любом случае, они попытаются спасти Хорти и помочь ему удержаться в кресле правителя. Мало того, они уже уверены, что в ближайший месяц Германия останется без последнего своего боеспособного союзника.

– Хоть в какой-то степени боеспособного, – угрюмо подтвердил Скорцени. – В общем-то мы с вами диверсанты, Фройнштаг. И мне не очень по душе то, что приходится отбивать хлеб у разведки и контрразведки… Но что поделаешь? Да, кстати, в ходе операции никогда не забывайте, что на самом деле Юлиша – это баронесса Юлиана фон Шемберг. Она может напомнить об этом самым нелицеприятным образом.

– Мне известно, что аристократки обладают способностью вспоминать о своем высокородном происхождении в самые неподходящие минуты, – ответила Фройнштаг, вновь возродив в своей памяти княгиню Марию-Викторию Сардони.

* * *

Однако все это – и Мюнхен, и явочная квартира СД, с обер-диверсантом в старинной, безмерно широкой, традиционно баварской кровати, – уже осталось в прошлом. Лилия только что вышла из будапештского отеля «Берлин», и впереди ее ждала встреча с Юлишей, с венгерской столицей, с агентами венгерской контрразведки и с людьми, приближенными ко двору регента Хорти.

Уже давно должно было появиться ее прикрытие в облике сотрудника СД Гольвега, однако оно почему-то опаздывало. Обычно подобное опоздание или какой-то иной сбой предвещало неудачу, но пока что Фройнштаг не хотелось предаваться черным пророчествам; предпочитала витать в романтическом тумане безвестности.

Авантюристка по самому характеру своему, по самой своей природе, Фройнштаг уже ощущала приближение опасности и дыхание очередной авантюры. Лилия любила такие моменты – когда операция только разворачивалась, когда можно было дать волю фантазии и когда очередная акция напоминала захватывающую книгу, о которой уже наслышана, но которую еще только следовало прочесть.

«…Но пока что тебе всего лишь предстоит увидеть, что собой представляет любовница Салаши», – мысленно молвила Фройнштаг, прерывая цепь «постельных» воспоминаний, предаваться которым она любила только в тех случаях, когда они были связаны с пребыванием в этой постели обер-диверсанта рейха.

Это были особые встречи, особые часы, проведенные с мужчиной, с которым она согласна была провести всю оставшуюся жизнь. Правда, Скорцени не мог догадываться, что, чем дольше они с Фройнштаг были знакомы, тем воспоминания эти все больше отдалялись от греховных утех и все больше тяготели к воспоминаниям об их беседах.

Независимо от того, завершалась ли очередная встреча каким-либо конкретным заданием, или же обычным, до обидного сдержанным, прощанием Скорцени, – она всегда вспоминала потом, что и как именно он говорил, как отзывался, как наставлял ее и как отшучивался. Фройнштаг теперь понимала тех молодых диверсантов, которые тянулись к «человеку со шрамами», старались быть похожими на него и пытались подражать во всем: от поведения во время операции, до рокотания его гортанного баса и клокочущего смеха. То же самое стало происходить и с ней. Если раньше она предавалась лишь сугубо женским сексуальным бредням, то теперь все чаще прибегала к воспоминаниям диверсанта, влюбленного в своего учителя.

Именно так все и выглядело в эти минуты. И хотя с момента их любовных утех в Мюнхене прошло уже немало времени (в Будапешт они прибыли ранним утром и предаться библейскому греху еще не успели), Фройнштаг по-прежнему жила ими. Вот и сейчас она, сцену за сценой, прокручивала весь свой последний постельный спектакль до малейших подробностей: что он сказал, как возмутился, и как она безбожно зарывалась, пытаясь погасить на его нервах свою собственную ревность и неуверенность.

Фройнштаг немного смущало то, что приходилось вторгаться в любовную связь другой женщины. Еще не будучи знакомой с Юлишей, она уже чувствовала к ней какое-то расположение, возможно, вызванное обычной женской солидарностью. Фройнштаг не знала, как будет складывать знакомство с первой леди «первого наци» Венгрии. Но сам тот факт, что ей придется шпионить за секс-баронессой, уже вызывал у Лилии внутренний протест.

«В конце концов, все мы по жизни своей «секс-баронессы, – покаянно напомнила себе Фройнштаг. – Только одни превращают это в хорошо оплачиваемое ремесло, а другие довольствуются неблагодарной славой любительниц. К какой фаланге принадлежишь лично ты, – реши сама. Но учти: возможно, когда-нибудь и к тебе тоже подошлют некую девицу, которая обязана будет выяснить, что из себя представляет „эта любовница Скорцени”».

Лилия поежилась и приподняла ворот плаща. Холодное слякотное предвечерье настаивалось на густом, пронизывающем до костей дунайском тумане.

Машину, сворачивающую к отелю, Лилия заметила в минуты, когда теплый салон ее уже способен был показаться райским убежищем.

– Прошу прощения, фрау Вольф, – выскочил из него Гольвег. – Пять минут, на которые мы опоздали, вам придется списать на бестолковых будапештских полицейских, которые считают, что с наступлением сумерек всякая автомобильная жизнь на вверенных им улицах должна прекращаться.

– Если я опоздаю на встречу, вам то же самое оправдание придется повторить в присутствии Скорцени, – предупредила Лилия, садясь рядом с водителем. – Он будет «рад» довольствоваться столь вескими доводами.

– Надеюсь, до этого дело не дойдет. У нас первоклассный водитель.

– Этот? – кивнула Фройнштаг в сторону худощавого парня, почему-то судорожно вцепившегося в руль, словно боялся, что его вышвырнут из машины.

– Вот именно. – Фройнштаг готова была поклясться, что имеет дело с очередным недоучкой из гитлерюгенда, однако, предвидя ее реакцию, Гольвег тотчас же поспешил заверить: – Это лучший из имеющихся в распоряжении господина Хёттля.

– Кто он, откуда взялся? – спросила она с такой небрежностью, будто водитель при их разговоре не присутствовал.

– Из местного отделения службы СД. Унтерштурмфюрер Шторренн.

– Как легко достаются сейчас в СД офицерские чины!

Шторрен никак не отреагировал на ее слова, и такое его поведение слегка удивило Фройнштаг. Тем временем за него вступился Гольвег.

– Свой офицерский чин господин Шторренн получил на фронте. На Восточном фронте, – уточнил он.

– А еще точнее: за Восточным фронтом, в тылу русских, – наконец-то прорезался голос у самого Шторренна.

Однако вышибить Фройнштаг из седла было уже не так-то просто.

– В таком случае, вот что, унтерштурмфюрер Шторренн, – процедила она сквозь зубы, явно подражая при этом Скорцени. – Если какому-то местному идиоту-полицейскому вздумается морочить вам голову, пристрелите его и спокойно езжайте дальше.

– Это приказ? – своим тоненьким, почти мальчишеским голоском поинтересовался Шторренн.

– Нет, считайте это моей нежнейшей просьбой.

Не произнеся больше ни звука, Шторренн поправил кобуру пистолета и расстегнул ее.

«На редкость сообразительный попался, – признала Фройнштаг. – Возможно, даже храбрый, хотелось бы верить. Если, конечно, он столь же решительно станет вести себя и в присутствии полицейского».

– Так вы, наверное, неплохо владеете русским? – спросила Лилия, вспомнив о его рейдах в тыл врага.

– Намного лучше, нежели многие из русских, – ответил Шторренн, не поворачивая головы. – Некоторых это даже смущало.

– Из прибалтийских германцев, следует полагать?

– Из германцев, но поволжских, которые бежали из России в конце Гражданской войны.

– Теперь все проясняется. В Германии вы окончили разведшколу, и за линию фронта вас переправляли, как разведчика.

– Это не имеет значения, – вмешался в их разговор Гольвег.

– Понимаю, секретная миссия.

– У меня была миссия инспектора-палача, – спокойно объяснил Шторренн. – За рубеж меня переправляли для того, чтобы я казнил предателей. Особенно сложно было достать одного из радистов, засланного нами русского, которого советы завербовали, заставив вести радиоигру. Мне пришлось почти две недели выслеживать его и прирезать, когда ему разрешили свидание с матерью.

– А всего он казнил двенадцать предателей, – решил Гольвег, что от обета молчания он теперь освобожден.

– Если учесть, что все казни пришлось производить за линией фронта, – не так уж и мало. Впрочем, таких казней хватило бы и по эту сторону фронта.

– По эту сторону я казнил более двухсот предателей, в том числе и бывших служащих СС, СД и гестапо.

– Это не шутка? – враз оробев, вполголоса поинтересовалась Фройнштаг, оглянувшись на сидящего позади нее Гольвега.

– Он был палачом в одной из берлинских тюрем, а затем – в специальном лагере для бывших военнослужащих вермахта, СС и прочих структур, – неохотно объяснил тот.

«Вот уж действительно, – вздохнула про себя Фройнштаг, – никогда не знаешь, с кем имеешь дело!»

* * *

Хотя корпус санатория с уютным генеральским номером в нем уже был рядом, однако входить на его территорию Хейди не торопилась. Усевшись на один из валунов, у края речного обрыва, она забросила ногу на ногу и, обхватив руками колено, долго раскачивалась, словно в кресле-качалке.

«…И все же: как умело и напористо она тебя допрашивала! – вернулся генерал к недавнему разговору с женщиной, которую все еще не мог заставить себя называть невестой. – А что ты хочешь от нее? Вдова эсэсовца! – с нескрываемой неприязнью следил Власов за раскованным поведением германки. – У них это в крови. Впрочем, на фронте, – на том, советском, фронте, – твоих солдат уже успели назвать „власовцами”, – неожиданно осадил сам себя. – И произносят в Красной Армии кличку „власовец” с тем же презрением, что и „эсэсовец”».

– Вы не правы, мой генерал генералов, – и в этот раз попыталась прочитать его мысли Хейди, но крайне неудачно. – Не надо торопиться.

– С чем? – раздраженно поинтересовался Власов.

– Я – медик, а не палач, Андре. Можете быть уверены, что если с этой женщиной, Марией Вороновой, что-либо произойдет или уже произошло, то моего участия в этом нет.

– О Марии Вороновой, о штабной поварихе и наших с ней блужданиях волховскими лесами уже все сказано, – постепенно проявлялся у генерал-полковника истинно командирский голос. – Зачем к этому возвращаться, на р-рысях?

– Дело вот в чем: я действительно разыскала эту женщину. Но после нашей короткой встречи с ней…

– Так вы с ней встречались?!

– Разве я не сказала об этом? Странно. Может, вы невнимательно слушали, потому что были слишком возбуждены? Впрочем, это уже не важно. Наша первая встреча длилась всего две-три минуты, в присутствии офицера СД. Мы даже ни о чем не успели поговорить, да, по-моему, Воронова даже не успела понять, кто я такая. На все мои вопросы она отвечала вопросом: «Кто вы такая? Кто вас ко мне прислал?» И поскольку я затруднялась с объяснениями, то она отказалась от беседы со мной.

– Наверное, она все же поняла, кто вы.

– Или кто-то из офицеров подсказал. Как бы там ни было, а сразу же после нашей встречи Марию куда-то перевели. По слухам, ее перебросили в Восточную Пруссию, то ли в лагерь, то ли в разведшколу. Очевидно, командование не хотело, чтобы вы встречались с ней, Андре.

– Боялось, что это осложнит наши с вами отношения.

– Вот об этом я не подумала.

– Подумали, Хейди, подумали. Однако не будем об этом. Итак, что происходило дальше?

– Я попросила своих надежных людей отыскать ее еще раз. Но сделать это очень деликатно. Могу сказать, что заниматься поисками будут друзья моего брата, которые предупреждены и понимают ситуацию.

– Зря вы все это затеяли, зря! – нервно прошелся Власов по самому краю осыпи. Это было настолько опасно, что в какое-то мгновение Хейди приподнялась от напряжения и проследила, как беспечно он марширует по краю гибели.

– До сих пор я ничего не делала зря, – парировала Хейди, – для этого я слишком прагматична.

– Зачем вам это понадобилось, в стремени, да на рыс-сях?

– Только для того, чтобы вы опять могли встретиться с ней, Андре.

– Я? Может быть, вы? Ведь это для вас важно допросить ее точно так же, как только что допрашивали меня.

– Я не настолько безумна, чтобы заставлять вашу окопную жену подтверждать то, в чем и так не сомневаюсь.

– Но зачем-то же она понадобилась вам! – все еще нервничал Власов, продолжая сновать по краю гибели.

– Нет уж, увольте, генерал генералов, я принципиально не пожелаю встретиться с этой вашей фрейлейн Форонофой. Как только ее обнаружат, я добьюсь того, чтобы доставили сюда, или в ту местность, в которой будете находиться вы. И дадут возможность провести с ней как минимум часа два. Если очень пожелаете, то и сутки. Но только если очень, – убийственно улыбнулась Хейди, – пожелаете.

– Я не просил вас организовывать эту встречу.

– Только потому, что не настолько глупы, чтобы приставать ко мне с подобными просьбами. К тому же, насколько мне известно, не склонны к самоубийству.

– Почему это вы решили, что не склонен? – пошарил по карманам в поисках зажигалки.

Хейди вновь иронично взглянула на Власова и отвернулась, нацелив взгляд куда-то в долину.

– Уже объясняла почему. Проанализировала все те возможности и ситуации, пребывая в которых всякий уважающий себя генерал вермахта неминуемо воспользовался бы личным оружием.

– Не так уж много их воспользовалось, – судя по тому, сколько оказалось в плену, – огрызнулся Власов, хотя и понимал, что это не достойно генерала.

– Я подчеркнула: «Уважающий себя», – спокойно уточнила СС-вдова. Ведь воспользовался же личным оружием мой муж, – продолжала хладнокровно мстить Андрею, – предпочтя позору плена благородную смерть.

– Ну, знаете… – поиграл желваками Власов. Последнее замечание СС-вдовы он воспринял так, как воспринял бы на его месте любой другой генерал любой армии мира – как пощечину посреди бала. – Я перешел на сторону Германии, чтобы сражаться за освобождение своей Родины. Пустить себе пулю в лоб я всегда успею.

– За освобождение? – уже откровенно издевалась над ним Хейди. – Как мило! Не забудьте сообщить об этом фюреру – если только он снизойдет до встречи с вами. Он будет счастлив узнать, ради чего, по вашему мнению, на Восточном фронте гибнут лучшие его дивизии.

«Ну и нажил же ты себе врага! – ужаснулся Власов, понимая, что конфликт зашел слишком далеко. – Уж с кем, с кем, а с этой женщиной, у ног которой – весь лечащийся генералитет СС, надо быть поосторожнее».

– Если моя встреча с фюрером состоится, я скажу ему то же самое, что сказал вам.

– И потом, я не уверена, что вы действительно перешли на сторону Германии. Впрочем, я увлеклась, – неожиданно прервала она монолог в самом устрашающем месте. – Вернемся к Марии Форонофой, – когда Хейди волновалась, русский звук «В» давался ей с особым трудом, – и к вам. Согласитесь, у вас богатый опыт общения с женщинами, – уже более мягко заметила Хейди, рассчитывая, что замечание относительно женщин ранит самолюбие генерала генералов не столь больно, как выпад относительно личного оружия. – У вас ведь было две жены. Одна из них имеет от вас двух сыновей и является моим коллегой – военным врачом.

– Разведка поработала основательно, в стремени, да на рыс-сях.

– Да вы же сами рассказали об этом! – возмущенно изумилась Хейди. – По-моему, на первом же допросе. Ну, может быть, на втором. Я всего лишь воспользовалась данными официального «досье генерала Власова», сведения из которого мне любезно предоставили, зная, что никакие ваши особые военные тайны меня не интригуют.

– У меня действительно было две жены. До сих пор меня удивляло, почему вы не спрашивали о моей оставшейся там, в России, жене. Думал, что вас это попросту не интересует.

– Зачем? Все равно вы ведь не сказали бы правды. А если и сказали бы, то не всю.

– Но, оказывается…

– Я и так все знала, – помогла ему выразить свое огорчение Хейди. – Как знаю и то, что эта фрейлейн Форонофа была не просто вашей третьей женой, а как это у вас там называлось: «походно-полевой генеральской баб-пфьонкой».

– Вот именно: «баб-пфьонкой», – грустно улыбнулся Власов, доставая портсигар.

Знал бы он, что Хейди тянет его в горы, на эту святую красоту, ради такого допроса, он, конечно же, попытался бы сбежать в Дабендорф еще вчера. Но кто бы мог предположить, что эта красавица окажется похлеще целого штата присматривающих за ним гестаповцев и СД-эсовцев.

– Вы и сейчас говорите не всю правду. С Форонофой вы были знакомы давно. Это подтвердили пленные солдаты вашей бывшей армии. И в плен решили сдаваться вместе с ней. Чтобы и спасти ее, и затем – уже здесь, в плену, как только это будет позволено, – жениться на ней.

– Чепуха все это, – морщась, покачал головой Власов. – Не собирался я на ней жениться. Ни здесь, ни там, вообще нигде и никогда.

– Что еще предстоит доказать, мой генерал генералов, – мстительно улыбнулась Хейди. – Вам будет предоставлена такая возможность.

Власов так и не закурил. Измяв и выбросив папиросу, генерал несколько раз прошелся мимо кострища, и Хейди казалось, что он вот-вот скажет ей что-то очень резкое и оставит ее здесь одну. Но вместо этого Андрей уселся на один из валунов, и, обхватив голову руками, впал в забытье.

– Наполеон перед Ватерлоо, – с ироничной жалостью к нему прокомментировала Хейди. Налетевший ветер ерошил ее волосы, превращая голову в воронье гнездо. – Он, видите ли, решается!

– Почему не после? Так будет точнее.

– Лучше скажите, что будем делать, – уже совершенно миролюбиво произнесла Хейди.

– Как «что делать»? Спускаться. Туда, вниз, к корпусу санатория.

– Что-то не похоже, чтобы вы рвались туда, – первой поднялась Хейди.

– Куда?

– На встречу с вашей Форонофой.

– Стоп-стоп. Не нравится мне весь этот разговор. Она что, уже здесь?

– Вполне возможно. Я специально увела вас из санатория и морочу вам голову, ожидая, когда ее доставят.

– Позвольте, но ведь несколько минут назад вы говорили, что ее еще только разыскивают.

– Проверяла вашу реакцию. Весь этот разговор в горах – одна сплошная проверка на реакцию. Неужели вы до сих пор не поняли этого? На нервы и реакцию.

В ту же минуту из долины, которая подходила к строениям санатория, донеслись звуки автомобильного мотора.

– Судя по всему, это везут вашу «баб-пфьонку Форонофу», – молвила Хейди, проследив, как легковая машина скрылась по ту сторону здания, где обычно останавливался весь тот транспорт, которым прибывали отдыхающие. Вышел ли кто-либо из нее, этого Хейди и Власов видеть не могли.

– Вот теперь нам уже действительно пора возвращаться в санаторий, – сказал Хейди, решительно направляясь к тропе, ведущей к главному корпусу. – Встретитесь со своей Форонофой, побудете с ней, посоветуетесь, а потом уже будем окончательно решать.

– Странная вы баб-пфьонка, – мрачно и почти оскорбленно ухмыльнулся Власов. – Какого дьявола вы заварили всю эту бурду, да еще после помолвки? Ведь можно было выяснить все это до нее, в стремени, да на рыс-сях.

– Какой смысл выяснять? Ведь до последнего дня у меня не было уверенности, что вы всерьез намерены жениться на мне. Вот теперь, когда вы официально объявили об этом, можно и столь же официально проверить искренность ваших намерений.

– А если я предпочту остаться со своей «баб-пфьонкой Форонофой»? – спросил Андрей, тоже поднимаясь. – Что тогда вы скажете своим Биленбергам, происходящим от грюнвальдских рыцарей?

С минуту Хейди молча ступала по тропинке впереди него. Казалось, она занята только тем, чтобы повнимательнее смотреть себе под ноги, и вообще, передвигалась с такой роковой нерешительностью, словно пребывала на заминированном поле.

– Тогда я, очевидно, буду чувствовать себя столь же неловко, как вы сейчас. С той только разницей, что судьей вашей неловкости являюсь я одна, а судьей моей – окажется добрая половина командного состава войск СС, всех, кто знал и знает меня, моего мужа, весь наш род.

Власов уважительно и в то же время виновато помолчал. Это он, для германцев – человек без рода-племени, мог не волноваться за свою репутацию несостоявшегося жениха. У Хейди все выглядело намного сложнее.

– Ладно, не волнуйтесь, ничего этого не произойдет. Только прошу вас, не сводите вы меня сейчас с этой «баб-пфьонкой». И вообще, оставьте ее в покое. Не ставьте под удар наше с вами будущее.

– А почему вы решили, мой генерал генералов, что я так быстро и так безвольно отступлюсь от вас? – оглянулась Хейди настолько резко, что Власов чуть было не столкнулся с ней. – Почему вы решили, что я отступлюсь, даже если бы ваш выбор падал не на меня? Недооцениваете вы моей хватки, генерал Власов.

 

7

– Прекрасная конурка, не правда ли? – первое, о чем спросила секс-баронесса Юлиша, едва Фройнштаг вошла вслед за ней в небольшую пятиугольную комнатку, один из углов которой занимал камин, по размерам своим и пышности лепнины напоминавший карликовый римский храм, с жертвенным костром посреди главного зала.

– Вполне приемлемо, – сдержанно подтвердила унтерштурмфюрер, обращая внимания на то, что в комнате просматриваются еще двое дверей. И ей это не понравилось. Но только это.

Что же касается общего убранства зала, то в своей жизни она знала лишь скромную городскую квартиру в предместье, самым большим украшением которой оставался старый, источенный жучком сервант; да еще казарму. Поэтому любая роскошь в какой-то степени угнетала ее.

Фройнштаг была солдатом и гордилась этим, не стремясь ни к какому иному способу жизни, кроме бивуачного. Она никогда не страдала от неустроенности лагерно-казарменного быта, как страдали другие эсэсовки.

Обшитые темно-синей тканью стены комнаты показались Фройнштаг слишком мрачноватыми. Кожаные кресла и диван – слишком массивными, а огонь в камине слишком слабым. Лилия основательно продрогла, и ей хотелось не аристократического уюта гостиной, а собачьего тепла конуры – коль уж баронесса решилась назвать это прибежище прекрасной конуркой.

Зато вино оказалось изумительным. Красное вино, налитое в красные бокалы, освещаемые пламенем камина… Стоит ли ворчать по поводу погоды и войны, видя на столе перед собой две бутылки такого вина и целую гору жареного мяса?

Фройнштаг никогда не отрицала, что война – дело сугубо мужское. Но коль уж она решила прожить свою жизнь по-солдатски, то и мыслить, воспринимать мир приучала себя тоже по-мужски – этот грубый мужской мир, со всеми его непритязательными телесными усладами.

– Насколько мне известно, вам очень хотелось видеть меня, баронесса фон Шемберг.

Юлиша с удивлением взглянула на гостью и тоже взялась за бокал. Она прекрасно помнила, что встреча состоялась по дипломатическому настоянию самой фрау Вольф. И не сомневалась, что движима была германка вовсе не женским любопытством и не желанием сблизиться с «полуофициальной» – как ее уже почти в открытую называли в некоторых будапештских кругах, – любовницей Салаши.

За интересом фрау Вольф четко прослеживался интерес разведотдела СД. У Юлиши были достаточно серьезные консультанты, сумевшие объяснить кое-какие нюансы до того, как фрау Вольф назвала дату встречи.

– Было бы странно, если бы я не воспользовалась возможностью увидеться с вами, – не стала разочаровывать ее баронесса.

Пышные, слегка вьющиеся волосы окаймляли лицо Юлиши и спадали на плечи, словно траурная накидка; толстоватые, как показалось Лилии, но тем не менее нежно очерченные губы, почти не смыкались, постоянно демонстрируя два ряда ровных серебристо-белых зубов. Ну а высокая грудь, туго налитая талия и беспардонно широкие бедра способны были опьянить сознание любого мужчины. Правда, не более чем на вечер, как хотелось надеяться Фройнштаг.

– Будем считать это деловой встречей двух леди?

– Считайте, что наносите мне визит вежливости, – подсказала Шемберг.

– Вечер двух знающих себе цену женщин, не отягощенный присутствием мужчин. И будем считать эти слова тостом.

Они сделали по несколько глотков и, не ставя бокалы на стол, умиленно посмотрели в глаза друг дружке.

В общем-то австро-венгерская аристократка представлялась Фройнштаг кукольно-некрасивой и напыщенно-глупой. Тем не менее, Лилия благодарила Бога, что у Скорцени хватило ума направить на переговоры ее, а не ринуться в это дипломатическое сражение самому. В его полном сердечном поражении на этом фронте Фройнштаг ни на минутку не сомневалась.

– Признаться, в Берлине у меня до сих пор так и не появилось сколько-нибудь влиятельных – при нынешнем режиме – покровителей или просто знакомых, – жеманно сощурилась баронесса.

– Очевидно, вы слишком преувеличиваете мое влияние в берлинских кругах, – заметила «фрау Вольф».

– Наоборот, побаиваюсь недооценивать их.

Как бы унтерштурмфюрер ни относилась к этой «комнатной кошечке», забывать о деле, ради которого прибыла сюда, не стоило. Вопрос заключался в том, как к нему подступиться.

– Конечно, я могла бы оказать вам кое-какую услугу, если бы речь шла, скажем, о постройке виллы. Ну, где-нибудь на Балатоне или на берегу Дуная. Мои связи в архитектурном мире…

– У нас и своих архитекторов хватает, – грубовато прервала ее Юлиша. – Даже после того, как одна часть их, в еврействе сущих, была загнана в концлагеря, а другая бежала за пределы Венгрии. Мы действительно решили строить, но не виллу, а Венгрию. И не сомневаюсь, что уж в этом-то вы способны помочь нам.

– И как же вы представляете себе помощь германских архитекторов при строительстве новой Венгрии? В чем она должна заключаться?

– А причем здесь архитекторы? – резковато поинтересовалась баронесса.

– К кому же вы тогда обращаетесь за помощью, если не ко мне, архитектору?

– Возможно, вы действительно имеете какое-то отношение к архитектуре, в чем я тоже очень сомневаюсь, но обращаемся-то мы не к вам, фрау Вольф, а к прибывшему вместе с вами начальнику отдела диверсий Главного управления имперской безопасности Германии, штурмбаннфюреру Отто Скорцени.

Фройнштаг залпом допила свое вино и, закусив бутербродом с говядиной, вновь уставилась на баронессу.

– Не спорю, произнеся здесь, всуе, имя Скорцени, вы значительно упростили ритуал нашего знакомства.

– Если штурмбаннфюреру Скорцени, вашему «венцу», нравятся маскарады с переодеванием и переименованием, – то это личное дело. Но, согласитесь, когда человек с такими шрамами и такой известностью, как у штурмбаннфюрера Скорцени, пытается выдавать себя за доктора архитектуры, это выглядит наивно.

Пламя камина разгоралось с той же медлительностью, с какой где-то в груди у Фройнштаг разгорался хмельной пожар. Вино, выпитое после второго тоста, показалось еще прелестнее, нежели после первого, а мясо с острой приправой – настолько вкусным, что Лилия готова была забыть о каких-либо разумных пределах своего солдатского обжорства.

– Вы сказали: «Мы обращаемся». Я должна воспринимать это так, что под «мы» подразумевается Ференц Салаши?

– «Мы» – это партия «Скрещенные стрелы», объединяющая, кроме всего прочего, почти всех австро-венгров этой страны, которые еще сохранили свое имперское самосознание. Австрийцев, австро-венгров и национал-социалистически настроенных угров.

– Но вы опять не упомянули Салаши, баронесса.

– Это в любом случае подразумевается.

– Мне бы все же хотелось, чтобы впредь, при выяснении наиболее важных деталей и позиций, имя Салаши не «подразумевалось», – пошла в яростное наступление «фрау Вольф», – а называлось. Если мне не изменяет память, именно господин Салаши возглавляет сейчас вашу партию?

– Несомненно, – пялилась на немку баронесса Елена фон Шемберг.

– Следовательно, он является вождем партии и мечтает стать вождем возрожденной Венгрии.

– В этом можете не сомневаться.

– Вот и давайте исходить из того, что есть Салаши-вождь и есть его партия. Говорить о партии и не говорить о вожде – у нас так не принято.

Фройнштаг не раз была свидетельницей того, как подобные «полудопросные» беседы ведет сам Скорцени. Сейчас она явно подражала первому диверсанту рейха и нисколечко не стеснялась этого: кто только не подражает ему теперь из куда более опытных и известных!

– Если я скажу, что встретилась с вами по просьбе вождя партии господина Салаши – этого будет достаточно?

– Достаточно будет тогда, когда вы станете говорить только от его имени. А не от имени кого бы то ни было другого, – упорно дожимала ее Фройнштаг.

– Так и будет.

– И еще одно. У меня сложилось впечатление, что у Салаши – своя партия и своя цель, а у вас – своя. Насколько я поняла, вы – сторонница возрождения Австро-Венгерской империи.

– Странно, что вы обратили на это внимание, – спокойно молвила баронесса.

– Салаши разве на эти ваши взгляды внимания не обращает?

– Всего лишь как на прихоть представительницы древнего австро-венгерского рода Шембергов.

– Который вместе с империей стремится возродить и династию Габсбургов, с коей ваш род давно породнен.

– И я этим горжусь.

Фройнштаг снисходительно пожала плечами:

– В нашем роду каждый привык гордиться тем, чего достиг лично он, а не его предки.

– Вы должны понять, что в кругах венгерской знати идея возрождения габсбургского трона становится все популярнее. Под его знаменами уже сформировалось влиятельное крыло оппозиции регента Хорти.

– Как и оппозиции главного его оппонента – Салаши.

Баронесса решила, что самое время опять наполнить бокалы.

– На таких нюансах политической ситуации в Венгрии акцентировать внимание у нас пока что не принято.

– Не принято пока что говорить о них открыто, публично, – уточнила Фройнштаг, – особенно за пределами имперского круга, во главе которого стоит ваш бывший муж граф Винклерн.

– Стоит ли портить такой прекрасный вечер на двоих упоминанием этого имени?

– Придется потерпеть, баронесса, поскольку речь идет о том самом графе Винклерне, которого его немногочисленные сторонники еще именуют эрцгерцогом Каринтийским. И вы знаете, почему его так именуют. Потому, что в свое время его отец был заражен весьма оригинальной идеей: создать отдельное Великое герцогство Каринтийское, по образцу княжества Люксембургского. О том самом графе, ради святой идеи которого вы решились на фиктивное расторжение брака, дабы не дискредитировать своим неаристократическим поведением имени графа; и на роль любовницы Салаши, которого в душе терпеть не можете.

– Вот это вас уже не касается, – наконец-то запротестовала секс-баронесса.

– Ошибаетесь, Юлиша. Действия возглавляемой вами и вашим бывшим мужем группы заговорщиков ведут к подрыву не только Венгрии, но и Германии, в состав которой входят сейчас исконные германские территории Австрии. К тому же ваша группа хотела бы видеть в составе империи и Баварию. Что же касается Салаши, то он вам понадобился только для того, чтобы с помощью его нилашистов свергнуть режим Хорти. Убрать затем самого Салаши – для вас уже не проблема.

Юлиша медленно процеживала вино сквозь сжатые зубы и неотрывно смотрела на Фройнштаг взглядом, преисполненным великосветского презрения. Это был взгляд холеной аристократки, пытающейся поставить на место некую плебейку, набравшуюся наглости судить о том, о чем судить ей не положено уже в силу ее низменного происхождения.

– Вообще-то я должна была бы сейчас же пристрелить вас, – неожиданно громко произнесла она, и тотчас же дверь, ведущая в соседнюю комнату, распахнулась.

Фройнштаг лишь мельком взглянула на возникших в ее проеме двух рослых, вооруженных пистолетами девиц и вновь предалась винопитию.

– Личная «лесбиянская гвардия» баронессы Юлиши, – невозмутимо констатировала она. – Эти, конечно, пристрелили бы.

– Не сомневайтесь.

– Если только вы решились бы на этот безумный шаг, после которого Скорцени приказал бы уничтожить не только вашего сына, единственного наследника сразу двух родов – Винклернов и Шембергов, – но и безжалостно истребить оба эти рода, включая тех, кто пережидает войну в каринтийском Клагенфурте, несостоявшейся столице Каринтийского герцогства; а также в Италии, Испании и Словении. Не говоря уже о том, что ни вы, ни ваша лесбиянская охрана отсюда уже не вышли бы. Нужны еще какие-то объяснения?

– Пошли вон, сексуальные недолизки, – буквально прорычала Юлиша, очевидно, расстроенная тем, что они не пристрелили Фройнштаг еще до того, как она выложила свои козыри.

– Вы меня огорчили, Юлиша, – покачала головой Фройнштаг и в мгновение ока выложила на стол свой вальтер. – Вы меня очень огорчили, – положила рядом миниатюрную, но достаточно мощную гранату, из тех, которые были разработаны умельцами из секретной лаборатории РСХА специально для разрешения подобных недоразумений. – Еще одна попытка шантажировать меня, и вы получаете пулю, а ваши секс-гвардейки гранату.

Юлиша побледнела и с полминуты неотрывно смотрела на пистолет, как обычно смотрят на оружие люди, уже однажды оружием пуганные, но в схватках еще не обстрелянные.

– Кажется, мы обе погорячились, – наконец произнесла она. – В такой ситуации лучше всего успокоиться и продолжить разговор.

– Но учтите, я предупреждаю только один раз.

Минута молчания, которой они почтили первую, неудавшуюся, часть своих переговоров, стала еще и минутой примирения.

– Нам известно, что под именем доктора Вольфа в отеле «Берлин» остановился Отто Скорцени, – взорвала эту паузу баронесса Шемберг, – однако не знаем, кто скрывается под именем его супруги.

– Сотрудница его управления, унтерштурмфюрер Фройнштаг, – не стала скрывать своего имени Лилия. – Она перед вами.

– Вот теперь можно провозгласить тост за наше знакомство, – спокойно отреагировала баронесса.

– Но, кроме вас, знать об этом имеет право только господин Салаши.

– Никто иной о нашей встрече никаких сведений не получит. Вы прибыли для того, чтобы помочь Салаши прийти к власти?

– Сначала мы хотим разобраться в ситуации.

– Это не ответ. Когда речь идет о перевороте, нужна ясность. Мы не хотим, чтобы команду Ференца Салаши постигла такая же участь, какая постигла полковника Штауффенберга во время недавнего путча против фюрера. Ошибки коллег следует учитывать.

– Ошибки наших общих врагов, баронесса. В данном случае это имеет принципиальное значение. И помните: если бы Штауффенбергу, Беку и другим предателям удалось устранить фюрера, ни о каком восхождении Салаши к вершинам трона не могло бы быть и речи. Единственное, на что он мог бы рассчитывать, так это на восхождение на эшафот, – уже откровенно дожимала ее Фройнштаг, давая понять, кто тут всего лишь любовница Салаши, а кто – сотрудник Главного управления имперской безопасности Германии. Разницу этой красотке уже пора было улавливать.

– Мы это понимаем.

– И все же постарайтесь передать Салаши, чтобы он прекратил поиски контактов с англичанами. Хорти мы, понятное дело, уберем, но из этого еще не следует, что обязательно остановим свой выбор на Салаши. Есть иная кандидатура. И вы знаете, кто это.

Фройнштаг и сама не знала, что это за мифическая кандидатура. То, что она сейчас несла в порыве диверсионного вдохновения, уже было ее отсебятиной. Однако фон Шемберг этого не уловила. Она буквально опешила от напористости и наглости германки и, не удержавшись, метнула взгляд на едва заметную дверь (не на ту, из которой, словно кукушки из часов, только что выскакивали лесбо-гвардейки), черневшую между двумя статуями рыцарей, облаченных в старинные доспехи.

Это ее слабоволие длилось всего лишь несколько мгновений. Но их оказалось достаточно, чтобы Фройнштаг поняла, что каждое ее слово не только записывается, но и напрямую прослушивается кем-то, кто притаился за узенькой черной дверью.

«Они тут и переговоры все еще ведут, как в средневековье, – презрительно ухмыльнулась унтерштурмфюрер. – Цивилизация не коснулась даже их разведки».

 

8

Войдя в номер, Власов увидел сидевшую спиной к нему женщину, показавшуюся совершенно незнакомой. Вальяжно откинувшись на спинку кресла, она пускала дым в потолок и так и не оглянулась – то ли не расслышала появления генерала, то ли не снизошла. Сразу же улавливалось что-то фальшивое уже в самой этой позе, которую вполне можно было назвать позой дешевой, но достаточно самонадеянной «ресторанной королевы на час».

Приближаясь к ней, Власов успел заметить: крашеные на германский манер – крученные и взбитые – волосы, закрепленные позолоченным гребнем; хромовые немецкие сапоги, черная юбка и зеленый офицерский китель с погонами лейтенанта вермахта.

Очевидно, Мария до конца намеревалась играть в абсолютное безразличие, дескать, приказали – я и пришла. Что дальше? Но стоило ей взглянуть на Власова, как сигара в руке воровато задрожала. Едва слышно ойкнув, женщина медленно, обрадованно глядя на генерала, поднялась.

– Господи, Андрей! Товарищ, то есть, я хотела сказать, господин генерал… – потянулась к нему руками, но сразу же одернула их. – Как же безбожно вы постарели!

В свою очередь Власов тоже – но лишь на какое-то мгновение – подался к ней, обнял… Однако Мария сразу же почувствовала, что это не то объятие, которым он много раз соблазнял ее там, на фронте. Что это не объятие истосковавшегося мужчины, а всего лишь оскорбительная для всякой заждавшейся женщины дань традиции: как-никак столько не виделись…

– Я все понимаю, – прошептала Мария, целуя его в гладкую, с немецкой аккуратностью выбритую шею (раньше-то он ее, щуплую, никогда толком не выбривал, всегда кустики волос торчали). – Меня предупредили.

– О чем предупредили, в стремени, да на рыс-сях? – он все же не удержался. Руки поползли по талии, ощупали вызывающе разбухшие бедра, а грудь уперлась в две мощные, по-русски ядреные груди.

«Как же она, мерзавка, расхорошела! Вот уж действительно русской бабе и плен не плен».

– О том предупредили, что у тебя здесь ихняя, из немок, – пробормотала Мария, – эсэсовка какая-то, в любовницах. Вроде бы даже родственница Гиммлера…

– Кто предупреждал?

– Да этот же твой, капитан-прибалтиец.

– И здесь успел! – незло проворчал Власов. – Послал же господь! Но то, что немка эта – родственница Гиммлера, он, ясное дело, слегка приврал. Для солидности, очевидно.

– Не приврал.

– Откуда знаешь?

– Она действительно является родственницей Гиммлера.

– Да перестань, сказки все это.

– Когда меня из разведшколы отпускали, заместитель начальника тоже сказал, что звонила фрау Биленберг, родственница Гиммлера. Только поэтому и отпустили.

– Надо же!

Власов растерянно умолк, и Воронова удивленно отстранилась от него:

– Неужели ты действительно не знал об этом? Или так, понтуешь?

– Если честно, не знал. Что в родственниках у нее один высокопоставленный офицер СД – это мне известно давно. А вот о Гиммлере почему-то все молчали.

– Скрывали, значит. Может, сам Гиммлер не велел этой Биленберг родством бахвалиться.

– Странно, что капитан этот мой, ну, Штрик-Штрикфельдт, не проговорился.

– Значит, не знал или невелено было. Не смей ругать его, слышишь!

Власов грустно усмехнулся.

– Не стану, – заверил он Марию, предлагая кресло по ту сторону низенького журнального столика.

– Чего улыбаешься?

– Вспомнил, как ты еще там, во 2-й ударной, за кого только могла, заступалась. Иногда меня это задевало: как-то оно так получалось, что судьбу майоров, и даже одного полковника, повариха решала.

– И даже одного генерал-лейтенанта, – напомнила ему бывшая штабная повариха. – Причем не один раз спасала. По всякому, как могла.

– Что правда – то правда.

– А если ничего не забыл, то вспомнишь, что и двоих солдатиков от скорого и неправедного суда-трибунала твоего, а значит, и от расстрела, тоже спасла.

– Вспомнить нам есть что, на рыс-сях. Но в любом случае за немку не сердись.

– Я все понимаю. Мужчина ты еще молодой. Но почему немка? Русских к тебе, что ли, не подпускают?

– Говори нормально, здесь не подслушивают. – Но ответил все так же, шепотом, в самое ухо: – Так надо было. Политика. Без этого не пробьешься.

– А представь себе, каково пришлось мне, грудастой русской бабе, – безо всякой горечи, уже смиренно, молвила Мария.

Это ее признание как-то сразу же поставило Андрея в равное положение с ней. Дало возможность почувствовать: все, больше обвинений и упреков не будет.

– Да уж могу себе представить…

– Нет-нет, ты не думай, по рукам, как другие, все равно не пошла, – сразу же спохватилась Мария. – Не скурвилась, до офицерского борделя не докатилась.

– И даже сама стала офицером, – поспешил увести ее от этой, крайне неприятной для них обоих, темы Власов. Поскольку сам он вдруг почувствовал: «А я вот скурвился! До самого что ни на есть борделя. И даже не офицерского. Но кому об этом расскажешь?»

– Тоже, кстати, благодаря твоей бабе-немке.

– Что-что ты сказала? – потянулся к ней через стол генерал.

– Что слышал. Баба твоя, эсэсовка, позвонила кому-то там из командиров, а затем, говорят, из штаба Гиммлера позвонили и, как видишь, из унтер-офицеров – сразу в лейтенанты. Все две недели назад.

Откинувшись на спинку кресла, Власов с минуту очумело смотрел на Воронову. Затем сорвал очки и, нервно протирая их, спросил:

– Слушай, ты ничего не путаешь, не придумываешь?

– Когда мы встретились, я тоже спросила, зачем она это сделала. Знаешь, что она, глядя на мои погоны, сказала? «Отныне пристрелю каждого, кто осмелится сказать, что у генерала Власова был роман с какой-то там поварихой. Все-таки с военнослужащей из офицеров – оно как-то пристойнее».

– Видно, я действительно недооцениваю эту свою эсэс-вдову. Оборотистая она.

– Я так поняла, что баба она по-настоящему мудрая. Другая на ее месте тут же загнала бы меня в концлагерь, а то и сразу в крематорий, а эта в лейтенанты вывела. Ты вот, командармом будучи, о чине моем не позаботился, а она… – Власов поиграл желваками и промолчал. – Все я понимаю, не слушай ты меня. Какие там чины, в этих проклятых волховских болотах?! А Хейди эта твоя… Не только мудрая, но и властная. Ты, генерал, держись за нее. Меня уже, считай, нет, а она всегда рядом. И больше тебе опереться в этой чертовой Германии не на кого.

– Вроде как благословляешь.

– Хвали Господа, что хоть есть кому благословить.

– Ты права, опереться мне, считай, больше не на кого. Все остальные так: кто от безысходности, кто из страха перед гибелью…

– Война. На ней всегда – кто как может.

– Где ты сейчас? В разведке?

– Вроде бы. Сама толком не пойму. Но обучение в разведшколе через месяц завершаю – это ясно. Оказалось, что у меня ко всему этому талант: и к стрельбе, и к ориентированию на местности и по радиоделу. А главное, я прошла через фронт и достаточно обстрелянная. Ну а туда, в советскую Россию, мне, как ты понимаешь, генерал, дороги уже нет. Как и тебе.

– Сейчас я формирую Русскую освободительную армию. Настоящую армию, из нескольких вполне боеспособных дивизий, а не то, что было раньше – отдельные роты да приданные вермахту батальоны.

– Слышала я о твоей армии, генерал, – безрадостно как-то сообщила Воронова. Командарму даже показалось, что молвила она это с явной иронией. Но поначалу он не придал этому значения.

– Немцы обещают позволить нам сформировать до десяти дивизий.

– Не думаю, что они решатся на такое. Боится Гитлер наших русских дивизий, где бы они ни находились. Что по ту, что по эту сторону – боится, и все тут.

– Это он раньше боялся, – нервно отреагировал Власов. – Раньше, понимаешь? Тогда у германца политика была иная, и виды на победу – тоже иные. Но теперь все изменилось. Теперь фюрер готов передать мне многих пленных, перебежчиков, даже часть остарбайтеров. И технику – тоже. Как только подготовку свою закончишь, к себе переведу.

– Нет. И не думай об этом!

– Что значит «нет», в стремени, да на рыс-сях?!

– Не пойду я к тебе, Власов. Как говорят, отходилось-отлюбилось.

– Если ты в этом смысле, то я не в любовницы тебя зову, если уж ты считаешь, что отходилось-отлюбилось. Кадрами у меня заниматься будешь, тогда уж о повышении в чине подумаем.

– Нет, Власов, не пытайся меня вербовать. Не пойду я во второй раз во «власовцы».

И опять генерала резануло это ее обращение – «Власов». Никогда раньше Мария к нему так не обращалась.

– Не пойму я тебя, Мария. Ведь теперь это уже будет наша, русская, армия! Куда ж тебе? Со своими, русскими, все же лучше.

– А мне и с теми, и с теми – по всякому бывает, – скабрезно ухмыльнулась Воронова, но, словно бы опомнившись, тотчас же согнала эту ухмылку. – Где свои, но те, что хуже чужих, и где чужие, с которыми еще кое-как можно ладить, – с этим мы, Власов, уже после войны разбираться будем. Да только хватит с меня новгородских да волховских болот, генерал, – еще жестче ответила Мария.

– Странно слышать такое от тебя, Воронова, – впервые за все время встречи назвал он ее по фамилии, как обычно называл в расположении армии, при посторонних.

Смуглолицая, широкоплечая, с округлившимися щеками, она представала сейчас перед генералом совершенно не той разбитной поварихой, которую он в свое время откровенно насиловал в сарайчике, на окраине какого-то лесного хуторка. Однако насильно Воронову пришлось брать только в первый раз, после этого она стала вести себя с такой прямотой и непосредственностью, словно они женаты уже много лет. В большинстве случаев она сама выбирала и время, и место, в котором можно было уединиться.

А поскольку сделать это в условиях штаба армии было непросто, случалось так, что они несколько раз рисковали быть застуканными на месте «преступления». Однако всякий раз Воронова вела себя на удивление храбро, а со временем оказалось, что ей попросту нравится отдаваться вот так, ежеминутно рискуя. Она словно бы не понимала, что рискует своей репутацией не она, а командарм, над боязливостью которого она еще и подтрунивала.

* * *

Однако так было раньше, там, в лесах под Волховом. А теперь перед ним стояла лейтенант вермахта. И в выражении ее лица, во взгляде, в манере держаться уже проявлялось что-то офицерско-вермахтовское – холодное, надменное и… отталкивающее.

– Может, мой отказ служить в русской армии кажется тебе странным, однако намаялась я с тобой. Так намаялась, что с меня хватит. И когда ты с остатками своей Освободительной армии вновь окажешься в окружении, но теперь уже в окружении красноармейцев, водить и спасать тебя по окрестным лесам придется уже твоей Хейди.

– Этой не придется.

– Вот видишь… – неопределенно как-то молвила Мария, а немного помолчав, добавила: – Но хотелось бы видеть, как у нее это будет получаться. Кстати, как хоть она в постели? С ней у тебя лучше выходит, чем со мной? Не ехидничаю, просто спрашиваю.

– Сейчас мы говорим не об этом, – резко осадил ее Власов. – Если передумаешь, сразу же дай знать. Не хочешь в кадровики, в разведотдел армии определю, женщинами-разведчицами командовать будешь. Сразу же «капитана» присвою.

– Я ведь уже сказала: не пойду я в твою Русскую освободительную, чтобы во второй раз «власовкой» становиться. Хватит с меня. И еще скажу тебе, генерал: не верят уже в твою Русскую освободительную. Никто не верит: ни русские, ни германцы. Припоздал ты с ней. В сорок втором создавать надо было.

– Не от меня это зависело. Не позволяли мне.

– А теперь позволяют? Знаешь, что теперь тебе позволяют? Повести десятки тысяч русских на скорую, верную и совершенно бессмысленную гибель. И вести их на эту гибель или не вести – теперь это уже зависит прежде всего от тебя, Власов. Тут уж ты свои грехи на фюрера не спишешь.

Генерал достал портсигар, открыл его, закрыл и вновь открыл. Хейди настолько резко пресекала его тягу к курению, что даже с Марией он курить уже побаивался.

– Правильно делает, что запрещает, – уловила суть его маеты Воронова. – Тем более, что она еще и врач. Но, чтобы не мучиться, лучше закури.

– Мне долго не сообщали, где тебя держат. Несколько раз пытался выяснить, но ты знаешь, как здесь…

– Да и не очень-то удобно было генералу, командарму РОА судьбой какой-то там поварихи интересоваться, – подсказала ему Воронова.

– А потом жизнь закрутила…

– … А тут еще немка. Не в обиде я, дело житейское. – Мария опустилась в кресло, но буквально через минуту вновь поднялась и потянулась к Власову. – Как думаешь, переспать с тобой мне позволят?

– Что ты: какое там «переспать»?! – возразил Власов. Его всегда поражала та непосредственность, с которой Воронова говорила обо всем том, о чем всегда принято было говорить намеками даже между мужем и женой.

– Тогда не будем дразнить гусей и изводить самих себя, – тяжело вздохнула она, опускаясь назад в кресло. Стол был уставлен двумя бутылками вина и двумя порциями лангета. Тут же лежала коробка конфет швейцарского производства. – А хочется еще раз переспать с тобой. Очень хочется. Понимаю ведь, что в последний раз.

– Сама сказала: не будем дразнить гусей. Смотри, какой стол нам накрыли.

– По нынешним временам – щедро, – перехватила его изголодавшийся взгляд гостья. – Я вот и есть не стала. Все – твое. Истощавший ты какой-то: что после Москвы, что под Волховом, что здесь. Чего так? – с тоскливой грустью осматривала его Мария, и было в этом взгляде не столько женского, сколько материнского. – Паек-то и зарплата наверняка генеральские. Ты бы не стеснялся, прикупал кое-чего.

– Какие там генеральские?! – вдруг сорвался Власов. – Мне платят, как немецкому фельдфебелю. Наравне.

– Не может быть! – ужаснулась Мария.

– Ладно, не будем об этом, – поморщился Андрей, жалея о том, что пожаловался Вороновой. – Хватает, прикупаю. Здесь, в санатории, тоже голодом не морили.

– Морить не морили, но и она, немка твоя, тоже жиреть не дает. Да не смущайся, генерал, я ведь…

– Я сказал: хватит об этом! – еще более резко прервал ее Андрей. – Долго задерживаться у меня не следует, – сказал уже спокойнее, берясь за бутылку с вином. – Разговор на рыс-сях – и тебя увезут. Как-нибудь подберем время, и уже тогда…

– Стоит ли подбирать его? Я ведь тоже… не из монастырской кельи к тебе. Генерал один немецкий, эсэсовский, наведывается. Молодой еще, под сорок. На русскую, видите ли, потянуло, на любовницу Власова.

– Что, так и говорят? – пропустил командарм мимо ушей все, что касается ее любовника.

– И не только это. Я когда там, за линией была…

– Что-о?! Тебя засылали в наш тыл?

– А тебе ничего не рассказали обо мне? – в свою очередь удивилась Мария.

– Что и когда мне могли рассказать? О том, что ты жива, я узнал полчаса назад, в подворотне санатория.

– Тогда извини, тоже особо рассказывать не стану. И давай выпьем, а то у меня горло, как песком протерли.

 

9

Они выпили за Россию, за всех тех ребят, что остались под Волховом; и за тех, кто теперь, уже по эту сторону фронта, усеивает своими телами все пространство от Польши до черт знает покуда.

– Значит, ты все же у них в разведке, – вернулся Андрей к прерванному разговору. Теперь, после двух фужеров вина, Мария показалась ему еще красивее и соблазнительнее. Но он решил: не время затевать что-либо. Нужно продержаться. Как в окопе, во время психической атаки. – Когда в первый раз забросили?

– Уже через четыре месяца после пленения. Вместе с группой наших, русских. Подучили меня на радистку, по ускоренной программе, и забросили.

– Неужели настолько доверяли,?

– Я ведь у них так и проходила по документам – то ли жена, то ли основательная любовница генерала Власова. А поскольку о тебе они были наслышаны, то и во мне почему-то не сомневались. Сдавались-то вместе. Господи, как вспомню, как мы сдавались! Словно в прорубь головой. Боже мой, – простонала Мария, – знал бы ты, сколько страху натерпелась, когда тебя увезли, а я осталась с этими живодерами! Как я тебя проклинала, как донимала упреками: «Ему хорошо, к нему относятся, как к генералу! А что будет со мной?! Неужели не мог спасти? Увезти с собой». Привыкла, что ты командарм, и все тебе подвластны. Не понимала, что плен – и для генерала плен.

– Я и сам понял это не сразу, – признался Власов, вновь берясь за бутылку. – Сам не знал, на каком свете пребываю. Сколько раз ты успела побывать за линией фронта?

– Не поверишь: трижды. Сама удивляюсь, как уцелела. Многие и по первому разу в небеса уходят. Во время третьей заброски одного, решившего в НКВД податься и меня прихватить (до слез разжалобил: отсидим, говорит, свое, на Волгу поедем, поженимся), – на месте пристрелила. Потом еще двоих раненых… Тоже пришлось. Но и после этого вернуться не могла. Добро, хоть рация работала. К тому же группой командовал какой-то известный немецкий диверсант, точного имени которого никто из нас не знал. Ради его спасения немцы бросили в прорыв две роты твоих «власовцев», как их теперь называют, да какой-то полубелорусский-полуукраинский полицейский батальон. Словом, отбили они на одну ночь ту деревушку, в которую мы с вечера, под видом окруженцев, прокрались – вроде бы к родным местам возвращаемся.

– Ну и как они к нам относятся: к РОА, к Русскому комитету?

Мария помолчала, выпила вина, закусила и вновь помолчала.

– Да как относятся? Как и положено: развешивают попавшихся в плен по всем фонарным столбам, какие только подвернутся. Сама видела четверых на площади одного городка: «Месть предателям-власовцам, предавшим свой народ и свою армию! Так будет с каждым власовцем…» И все такое прочее. Знаешь, я ведь уже давно смерти не боюсь. Одного только смертельно опасаюсь – попасться в руки коммунистам. Даже мертвой. Над мертвой тоже ведь надругаются.

– Не думай об этом. Опять засылать в тыл нашим, то есть в тыл красным, не собираются?

– Два месяца назад вернулась из партизанских лесов. После того как один немецкий генерал надо мной опеку взял, за линию меня больше не посылают. Зато почти два месяца провела с группой красных партизан в лесу, по эту сторону фронта. В подсадной партизанский отряд играли. Сколько там бывших активистов через наши руки, да через гестапо и полицию прошло, – врагу бы лютому этого не знать.

– То есть все это время ты была в лесу?

– Только пару недель. Потом меня в канцелярию немецкую, уже вроде как бы от партизан, пристроили. Там полегче было. Знаешь, – понизила она голос, оглядываясь на дверь, – я там документами запаслась. На нас обоих. Вроде мы в партизанском отряде были. Под другими фамилиями, конечно. Все, кто подписывался в них да печати ставил – на том свете. Те же, кто может пригодиться в роли свидетелей, остались. Надо будет – подтвердят. Может, после войны как-нибудь под чужими именами приживемся, затеряемся. Если, конечно, прижмет.

Власов рассмеялся и, поднявшись из-за стола, нервно прошелся по комнате.

– Ты что, всерьез считаешь, что мне можно будет спастись в этой проклятой стране, где меня чуть ли не каждый второй армейский офицер в лицо знает. Не говоря уже об энкавэдешниках, на рыс-сях. Да тысячи солдат, служивших со мной, кто под Львовом, кто под Киевом…

– Все, кто тебя способен признать, уже или перебиты, или на таких должностях, что до глухой деревни, где мы с тобой на первых порах осядем, не дойдут. Или, может, ты в Германии решил остаться?

– Не знаю, – дальнейший разговор на эту тему показался генералу бессмысленным. – Пока ничего не знаю. Могу я что-либо сделать для тебя?

– Ничего, – почти не задумываясь, ответила Мария, тоже поднимаясь. – Там, на тумбочке, кажется фотография этой твоей Хвойды?

– Хейди.

– Так и говорю. – Когда Мария хоть немного хмелела, сразу же начинала вести себя вызывающе. Эта черта осталась у нее еще со времен Волховского фронта. – Можно посмотреть? А то я так хорошенько к ней и не присмотрелась.

Не дожидаясь согласия, Воронова подошла к тумбочке, взяла фотографию в картонной рамочке с рисованными цветочками и внимательно присмотрелась к изображенной на ней женщине.

– На лицо – так вроде бы ничего… Не такое лошадиное, как у многих других немок, но…

– Что «но»?

– Сам видишь, что «но», – резко отреагировала Мария. – Сюда взгляни, – ткнула пальцем в грудь. – Доска доской. У нее же, как говорят украинцы, «ни цыци, ни пиз…».

– Прекрати! – холодно вскипел Андрей, вырывая у Вороновой фотографию. – Тебя это не касается.

– Да ты не обижайся. Что увидела, на то и показываю. В конце концов, у нас в России и таких тоже любят. Но только от сильной кобельей тоски. Надеюсь, меня отсюда отвезут? – вскинула подбородок и обиженно одернула китель. – Прикажешь отвезти, или ты здесь уже никому ничего приказать не можешь, Власов?

– Отвезут, тебя, Воронова, отвезут. Ты говорила, что получила чин лейтенанта по ходатайству Хейди…

– Не по ее ходатайству. Она лишь поддержала.

– Значит, ходатайствовал твой страдатель-генерал?

– И он – тоже руку приложил. Однако свои чины, как и две медали в придачу к Железному кресту, тем самым местом, на которое ты, будучи командармом, так зарился, я не зарабатываю. Понял, генерал?

И Власов был поражен, увидев перед собой окаменевшее лицо, с застывшей на нем маской неприкрытого, уже вполне «великогерманского», презрения.

– Начинаю понимать, – почувствовал, как горло его судорожно сжимается от ярости. Вместе с душой.

Власову вдруг показалось, что за те несколько минут, которые он провел с Вороновой, перед ним, одна за другой, предстали три, совершенно непохожие друг на друга, женщины, каждая из которых по-своему помнила его, по-своему любила и по-своему презирала. И какое счастье, что она не может задержаться здесь. Сколько-нибудь долго терпеть эту, – одну в трех, теперь уже одинаково ненавистных ему, – женщину он не смог бы.

– А заготовленные мною документы я все-таки сохраню. Спрятала их в надежном месте. На тот случай, когда и в Германии нас, «влас-совцев», – это свое «влас-совцев» она произнесла, как что-то убийственно презренное, – начнут выстреливать точно так же, как выстреливают в России… По всей Европе флажками обставят, как волков в степи. И оружие в трех тайниках, вместе с кое-каким золотишком, там, в России, припрятала. Кто знает, а вдруг пригодится. Я подробно опишу места расположения тайников и передам это описание тебе. На тот случай, если самой мне до конца войны дожить не случится, или же пути наши разойдутся.

– Предусмотрительно, – признал командарм. – И по-своему щедро.

– Жизнью, войной, по обе стороны фронта, ученая. Такая наука зря не пропадает. Не провожай меня. Где там твой капитан, душа его навыворот?!

– Капитан! – тотчас же позвал Власов.

– Здесь я, господин генерал, – почти мгновенно возник на пороге Штрик-Штрикфельдт.

– Проведите лейтенанта к машине и проследите, чтобы ее тотчас же отправили, но чтобы так: в стремени, да на рыс-сях.

– Как и доставили сюда, – зачем-то уточнил капитан. – В сопровождении двух эсэсовских унтер-офицеров.

– Даже? – ненаигранно удивился Власов. – Генеральский эскорт. Надеюсь, они обеспечат вашу безопасность, лейтенант?

– Не волнуйтесь, господин генерал-полковник, – сделала Мария ударение на второй части его звания, – в Германии обо мне заботятся куда аристократичнее, нежели в России, – насмешливо добавила она, давая понять, что в жизни ее изменилось не только то, что одного генерала она умудрилась променять на другого. Вместе с генералом изменились и страна, народ, культура.

Да, это действительно была уже совершенно не та женщина, с которой он блуждал когда-то по волховским лесам и которую однажды, не столько в порыве любви, сколько отчаяния, брал в каком-то заброшенном окопчике буквально на виду у проходивших мимо – метрах в пятидесяти, по ту сторону кустарника, – немцев. Возможно, даже из ярости. Прощаясь с жизнью.

А еще – это совершенно не та женщина, которая, всякий раз рискуя жизнью, словно волчица, добывала для него пропитание, рыская по окрестным, простреливаемым немцами, окруженцами и сельскими отрядами самообороны селам…

«А ведь Хейди прекрасно понимала, что сегодня перед тобой предстанет уже совершенно иная Мария „Форонофа”, – вдруг открыл для себя Власов. – Знала Биленберг о зафронтовых вояжах Марии за линию фронта, о наградах, добытых вовсе не тем, чем очень часто добывали их себе походно-полевые жены многих комбатов и комдивов. О ее эсэсовском генерале знала… Поэтому и свела нас только для того, чтобы… окончательно развести. При этом была уверена, что совершенно ничем не рискует».

* * *

Оставшись в одиночестве, генерал один за другим опустошил два бокала вина, и, почувствовав, что основательно пьянеет, решил: теперь он может предстать и перед Хейди Биленберг.

– Простите, капитан, – покаялся он, вновь увидев в прихожей Штрик-Штрикфельдта. – Я ведь не знал, что вы давно успели предупредить Хейди о существовании Вороновой.

– Только потому, что меня попросили подготовить фрау Биленберг к восприятию этой информации, которая, так или иначе, дошла бы до нее.

– Не спрашиваю, кто именно попросил вас об этом.

– Имя этого человека лучше не выяснять.

«Значит, речь идет о Гиммлере», – догадался командарм. – Из знакомых Биленберг только он знал о существовании поварихи Вороновой, и только он мог попросить, а точнее, приказать Штрик-Штрикфельдту подготовить ревнивую Хейди к появлению соперницы.

– Считайте, что вы, капитан, поступили правильно.

– Будь я чуть набожнее – перекрестился бы. Я-то как раз боялся, что этим своим предупреждением подставляю вас. Когда мужчина оказывается между двумя женщинами, это пострашнее, чем на передовой, на голой равнине, под перекрестным огнем.

– Но я-то прошу прощения не потому, что вы – германский офицер, а потому…

– …Что это сделано было деликатно и по-мужски, – примирительно довершил Штрик-Штрикфельдт. – Кстати, нам, господин генерал, тоже пора уезжать.

Власов непонимающе уставился на капитана, пытаясь понять, о чем идет речь.

– Почему вы считаете, что пора? И куда мы должны уезжать?

– Париж нас пока не ждет, поэтому придется обойтись Дабендорфом. Дня на три-четыре, не больше. Впрочем, кто способен предсказать, как там все сложится.

– Только не убеждайте меня, что не знали об этом задолго до появления здесь Вороновой.

– Не хотелось портить вам свидание, господин генерал.

– Что тоже по-мужски.

– Отъезжаем через двадцать минут. Иначе не успеем к поезду. Машина уже ждет нас. Я помогу перенести вещи.

– Но не могу же я покинуть это богоугодное заведение, не попрощавшись с Хейди.

Капитан задумчиво и сугубо по-русски почесал затылок.

– Может, в данной ситуации будет лучше – не попрощавшись? Взять и уехать, а потом позвонить, написать. Пригласить в Дабендорф. Две женщины в течение получаса – это, извините, господин генерал, и вне постели тяжеловато.

– Так-то оно так, но потом это уже будет совершенно иной разговор. Поэтому лучше сейчас.

– Как минимум десять минут у вас еще найдется, – пожал плечами Штрик-Штрикфельдт. – Но задерживаться не стоит.

– В Дабендорфе что-то произошло? Или, может, в Берлине? По-моему, вы нервничаете, капитан.

– Нервничаю не я, а известный вам абверовский генерал Гелен.

– Он-то с какой стати? Теперь мы – вооруженная сила, и наша боеспособность…

– Простите, господин генерал, однако генерал Гелен уже неоднократно выражал неудовольствие вашим длительным отсутствием в штабе РОА и частыми поездками в эту хранимую Богом долину. И точно так же неоднократно Гелен требовал от меня объяснений по этому поводу.

– Почему же вы молчали, в стремени, да на рыс-сях?!

– Думал, что он отвлечется на другие проблемы и на какое-то время забудет о нас с вами.

– И никуда он не денется, отвлечется. Но это тоже так, конфиденциально, – процедил Власов и решительно направился к двери, намереваясь тотчас же поговорить с Хейди.

Марию Воронову он уже потерял. Будет страшно, если в один и тот же день потеряет и другую женщину, которую здесь, в Германии, никакая другая ему не заменит. Поскольку такая замена попросту невозможна.

Уже выйдя во двор, Власов с удивлением обнаружил, что Мария все еще не уехала: она стояла у машины, опираясь рукой о капот, а по обе стороны от нее, словно изваяния, застыли – с автоматами наперевес – рослые эсэсовцы.

«Ждала, когда ты выйдешь, чтобы еще раз попрощаться, – истолковал это ее ожидание Власов. – Может, стоит подойти и еще раз предложить перевестись в РОА? Или, наоборот, поблагодарить, что она не согласилась переходить в твою армию, спасая тебя от ревности Хейди?»

И был крайне удивлен, что Мария не окликнула его, не помахала рукой. Едва завидев генерала, она демонстративно отвернулась, молча села в машину и уехала.

– Как считаете, капитан, возможно, у нее была какая-то просьба, с которой так и не решилась обратиться?

– По-моему, она поняла, что идете не к ней, – с хитринкой в голосе прокомментировал Штрик-Штрикфельдт.

– Но зачем-то она меня ждала.

– Только для того, господин генерал, чтобы убедиться, что вы идете не к ней.

– Проверить свою женскую интуицию?

– Скорее убедиться, что в состоянии окончательно порвать с вами.

 

10

Лилия взглянула на часы и демонстративно зевнула, показывая, что и так слишком задержалась в гостях. Юлишу эти ее «знаки неприличия» сразу же повергли в беспокойство.

– Вы могли бы остаться на ночь, госпожа Фройнштаг. Уверяю: здесь вам было бы не хуже, чем в номерах «Берлина».

– Я останусь лишь на то время, которое понадобится вам, чтобы высказать, наконец, то, ради чего стремились встретиться со мной.

– И все же мы могли бы провести ночь в этом особнячке. Если пожелаете, то и в обществе мужчин.

– Нетерпеливо поджидающих нас вон за той узенькой черной дверью, «охраняемой» рыцарем в доспехах?

– За какой дверью? – чуть ли не подхватилась фон Шемберг. – Там никого нет. Можете подойти и убедиться…

Однако для того, чтобы убедиться в присутствии там некоего соглядатая, подниматься вовсе не понадобилось. Лилия прекрасно слышала шаги удаляющегося человека. Однако изобличать баронессу во лжи не стала.

– Вот видите… – как-то неопределенно завершила она этот диалог. – Оказывается, и за той дверью тоже никого нет. А сколько подобных дверей вам еще придется преодолеть, прежде чем вы достигнете трона. Поэтому я жду, будущая первая леди Венгрии, жду…

Баронесса сделала несколько жадных глотков, однако поставить бокал на стол так и не решилась. Никто не считал ее законченной алкоголичкой, но даже для сотрудников местного гестапо уже давно не являлось секретом, что время от времени эта экзальтированная особа позволяет себе так кутнуть в обществе двух-трех мужчин, что очередная молва по поводу ее загула бурлит потом по околопартийным особнякам и пивнушкам две-три недели подряд.

Впрочем, ко всеобщему удивлению, молва эта не производила никакого впечатления ни на Юлиану, ни, что еще более поразительно, на самого Салаши. Казалось, ничто в мире не могло разрушить этот странный союз. Пока все вокруг судачили, нагло перемывая их кости, они преспокойно предавались «яростной любви», в которой оба знали толк не хуже, чем в токайском вине.

– Не беспокойтесь, вне этого особняка, я по-прежнему буду обращаться к вам, как к фрау Вольф, – несмело заговорила фон Шемберг. – Делая вид, что для меня является секретом ваше настоящее имя.

– Ничего страшного, время о времени можете напоминать мне его, – невозмутимо парировала Фройнштаг.

– Я сказала об этом, поскольку хотела выяснить, существует ли у вас какой-то личный интерес в Будапеште, в пределах Венгрии.

– Вы уже объявили, что я прибыла сюда в сопровождении Скорцени. Зачем повторяться? Сказанного вами, уважаемая баронесса, и так вполне достаточно, чтобы отправить вас на тот свет, – окончательно заскучала Лилия. Если бы Скорцени был свидетелем их беседы, он остался бы доволен ее поведением. – Чем еще вы попытаетесь удивить меня?

– Ничем. Смиренно, хотя и упорно пытаюсь найти подходы к вашему личному интересу к Венгрии. Чем занимается ваш настоящий муж, коим Скорцени, как мы уже выяснили, не является? Он, тот, настоящий муж, имеет какое-то отношение к СД?

– Абсолютно никакого. Вот он-то как раз настоящий архитектор, – начала сотворять свою новую легенду Фройнштаг. Она уже понимала, что Юлиша пытается откровенно вербовать ее, и разговор продолжала из чистого любопытства: хотелось знать, как баронесса станет подступаться к ней. – Моего настоящего мужа куда больше увлекает архитектура. Ну, еще – коммерция. Он рассчитывает на кое-какие контракты. А вообще-то по натуре своей он законченный бездельник.

– Это несерьезно, фрау Вольф. Мне бы не хотелось, чтобы наша беседа продолжалась в таком духе. Если у вашего мужа возникают какие-то проблемы с контрактами, над этим можно было бы подумать сообща. Подключая и Ференца Салаши. Но для этого мне нужна правдивая информация, а не ваши мимолетные фантазии.

Фройнштаг решила, что самое время еще раз предаться вину. Она не ожидала, что Юлиша станет выплескивать свои подозрения с такой обескураживающей прямолинейностью. Должны же, в конце концов, существовать какие-то правила игры.

– Тогда прямо признайтесь, что вас интересуют подходы не ко мне, грешной, а к Отто Скорцени. И что, не сумев добраться до моего досье, вы теперь нагло пытаетесь выяснить не столько мое семейное положение, сколько характер моих личных отношений с обер-диверсантом рейха. Вам мало славы любовницы Салаши; хочется войти в бульварную историю Будапешта еще и в роли «бордельной любовницы Скорцени»?

На удивление, Юлиша отреагировала на ее выпад с философским спокойствием.

– Не стоит так нервничать, госпожа Фройнштаг. Мы ведь не требуем от вас предавать интересы Германии. У наших стран общие интересы. Фюрер также заинтересован в Салаши, как и Салаши в фюрере. Просто нам, окружению фюрера Венгрии, хотелось бы наладить более тесные отношения со Скорцени.

– Кому именно хотелось бы их наладить? Лично вам?

– Боже упаси. Ничего личного. Если вы поможете нам наладить связь со Скорцени, мои друзья готовы выразить свою благодарность в том виде, в каком пожелаете. Не скрою, что при этом меня интересовали и ваши личные отношения с обер-диверсантом рейха. Например, хотелось бы знать: ваше «будапештское замужество» – это всего лишь диверсионная легенда, или за ним что-то скрывается?

– Если быть откровенной, баронесса, я охотно поменяла бы своего мужа на Скорцени. Знаете, мы, женщины, иногда готовы жертвовать собственным благополучием только ради того, чтобы осознавать, что наши мужья чего-то да стоят в этом мире. Будь мой супруг штурмбаннфюрером Скорцени, я чувствовала бы себя Жозефиной Богарне.

– Не думаю, что она чувствовала себя самой счастливой женщиной Франции, – блеснула своими познаниями Юлиша. – Правда, с «наполеонами» сейчас тоже туговато. Поэтому следует делать все возможное, чтобы превращать в «бонапартов» тех мужчин, которых нам ниспослал Господь, и довольствоваться тем подножным материалом, который у нас имеется.

«Превращать своих мужчин в Бонапартов?» А ведь прекрасную мысль высказала эта козявка. Похоже, не глупа.

Опасаясь, что разговор вновь зайдет в тупик, Юлиша предложила баронессе сигарету. Фройнштаг отказалась и вновь взглянула на часы.

– Понимаю, что вы торопитесь, время позднее. Но ведь не хочется, чтобы наша встреча завершилась ничем.

– Тогда что вы мучаетесь, госпожа Шемберг? Вы ведь хотите, чтобы я использовала все свое влияние в Берлине, помогая вашему «венгерскому Бонапарту» прийти к власти. То есть вы нисколько не сомневаетесь, что рано или поздно это произойдет. Однако хотелось бы пораньше. Война близится к концу, и времени в обрез.

– Вы правы, я хотела просить именно об этом, – покорно согласилась баронесса. – По-моему, каждому ясно, что дни Хорти как регента сочтены. Сколько он мог отсидеться за стенами будапештской Цитадели, он уже отсиделся. Хотя, имея в своих руках такую страну и такую армию, мог бы сделать очень многое. Венгры – прекрасные солдаты. Но ведь ни одного стоящего, воинственного генерала. Нет вождя нации. Нет его… вождя… нации – вот в чем дело. А потому и нации как таковой тоже нет.

– Что же мешало Салаши подарить себя венграм в качестве вождя?

– В Венгрии, да при той чехарде в политических кругах, которая продолжается уже несколько лет, это вовсе непросто.

– Наполеону во времена Конвента было, естественно, куда проще, – иронично заметила Лилия. – Осада Тулона, деморализованная, раздетая и разутая «итальянская» армия, Аркольский мост… Как не хватает сейчас всего этого нашим доморощенным вождям!

– Сколько бы мы с вами ни иронизировали по этому поводу, госпожа Фройнштаг, но существует реальность. Господин Салаши – человек решительный и не лишенный самолюбия. Аналогия с Бонапартом представляется не случайной еще и потому, что Салаши – искренний бонапартист, как, впрочем, и Муссолини, фюрер, и даже, говорят, Сталин… Но Ференц отдает себе отчет в том, что Венгрия – это Венгрия. Вспомните: Корсика тоже мало что дала Наполеону для его величия. Если вообще что-либо дала, кроме нескольких кровных врагов.

– Резонно.

– Салаши понимает, что при всех возможных перестановках в высших кругах Венгрии все равно в конечном итоге во главе страны окажется – и, что очень важно, удержится на вершине, – только тот, кто приемлем для Германии, для Гитлера.

– Стоп! – прервала поток ее словоизлияний Фройнштаг. – А кто, по-вашему, может оказаться сейчас более приемлемым для Гитлера, нежели Салаши?

– Сын Хорти, Николас, которому наши политики пытаются создать славу такого же героя, как и слава его старшего брата Штефана. Вы ведь знаете, что именно Штефана парламент назначил в свое время вице-регентом и официальным наследником государственного правителя Венгрии.

– Но он, кажется, погиб?

– В сорок втором, в авиакатастрофе.

– Что уже наводит на определенные размышления, – осторожно запустила пробный шар Фройнштаг. Она плохо знала эту страницу истории рода Хорти, однако это ее не очень-то смущало. В конце концов, она – специалист по диверсиям и переворотам, а не специалист по истории Венгрии.

– Нет, это была не диверсия, а глупая случайность.

– В любом случае у младшего сын Хорти шансов сменить на посту регента своего отца – нет. Кто следующий претендент? Из наиболее реальных.

– Только один – Миклош Каллаи. Он несколько раз встречался с Гитлером и другими высокопоставленными лицами рейха…

– Из этого еще ничего не следует, – прервала ее монолог Фройнштаг.

– Очень дружен с вашим министром иностранных дел фон Риббентропом.

– Хвастаться дружбой с этим человеком в рейхе уже никто не решается. По крайней мере в ставке фюрера и в рейхсканцелярии.

– И, наконец, его поддерживают Борман и Мюллер.

– Мюллер никогда и никого не поддерживает. Это не в его правилах, и потом, он даже не знает, как это в политике делается. Борман – да, его мнение иногда может оказывать кое-какое влияние на фюрера. Если только ваша информация верна. Но ведь наверняка он является человеком Хорти.

– Особо доверенным человеком Хорти. Каллаи давно предал союзнические обязательства перед Германией и тайно ведет переговоры с представителями Англии, России и США, пытаясь при их содействии переметьнуться в антигерманский лагерь.

– В таком случае вам нечего опасаться, что он может опередить Салаши.

– Теоретически опасаться действительно нечего. Но создается впечатление, что в рейхе плохо ознакомлены с этой частью деятельности Каллаи. Что там ему по-прежнему верят. Мы знаем, что этот человек способен производить нужное впечатление на своих собеседников, однако знаем и то, насколько он подлый.

– Поэтому вы решили отвести мне роль изобличительницы Каллаи в ставке фюрера? – иронично поинтересовалась Фройнштаг. Но это не смогло сбить Юлишу с избранной интонации.

– Это правда, что Скорцени вхож к фюреру?

– Теперь он уже вхож в кабинет любого правителя мира. Если в чьей-либо приемной перед ним не спешат распахнуть дверь, он распахивает ее сапогом. Вы, баронесса, как полуавстрийка, должны знать это, уже хотя бы опираясь на опыт Австрии.

– Очевидно, по-настоящему об этом феномене войны заговорят лишь после ее окончания, – согласилась Юлиша.

– Допустим, я предприму любые возможные в этой ситуации шаги, чтобы по своим каналам, а также с помощью Скорцени убедить моих влиятельных, я бы даже сказала, очень влиятельных, знакомых в Берлине, в Главном управлении имперской безопасности, что в Венгрии есть человек, хоть сейчас готовый сменить адмирала Хорти…

– Что этот человек сделает все возможное, чтобы Венгрия и впредь оставалась надежной союзницей Германии.

– И что другого такого человека в Венгрии не существует…

– Вот видите, как прекрасно мы поняли друг друга, – баронесса наклонилась через стол и едва заметно прикоснулась рукой к руке Фройнштаг. Сугубо женское проявление признательности, которое сказало Лилии больше каких бы то ни было слов. – В Берлине ни на минуту не должны усомниться в том, что, с приходом к власти Салаши и его партии, Венгрия станет на путь национал-социализма, основательно увеличит и укрепит свою армию и будет сражаться против коммунистов с тем упорством, которое во все века отличало воинов-венгров.

– Я постараюсь передать эту мысль с той же уверенностью, с какой вы, баронесса, доносите ее до меня.

– Помня при этом, что престарелый Хорти тоже чувствует опасность, и его люди постараются найти свои подходы к фюреру.

– …Как несомненно и то, что свое, отведенное ему историей, время он уже то ли предельно использовал, то ли безнадежно упустил.

Баронесса достала из сумочки записную книжечку, вырвала из нее листочек и что-то написала на нем.

– Вот та сумма, – пододвинула она листочек поближе к Фройнштаг, – которая уже завтра будет положена на ваше имя в «Альпийском банке» в Швейцарии. Подробности вам сообщат завтра же.

Унтерштурмфюрер взглянула на цифру, удивленно повела подбородком и уважительно произнесла:

– Признаться, я не думала, что имею дело со столь серьезной и понимающей ситуацию собеседницей.

– Причем это далеко не последний взнос, с условием, что наше сотрудничество будет длительным.

– Оно будет длительным, баронесса, – кротко заверила ее Фройнштаг.

Она уже направилась к двери, когда на приставленном к окну столике ожил телефон. Фройнштаг встревоженно оглянулась и подождала, пока баронесса возьмет трубку. Однако Юлиша не начинала разговор, поскольку в свою очередь терпеливо ждала, когда закроется дверь за ее гостьей.

 

11

Когда Власов постучал в кабинет Хейди, она беседовала с каким-то тучным штандартенфюрером СС. Разговор происходил на повышенных тонах, и, насколько генерал сумел уловить, суть его сводилась к условиям, в которых пребывал в санатории этот эсэсовский полковник.

Андрей заглянул, давая понять Хейди, что очень нужно переговорить с глазу на глаз, но она в это время всецело была занята своим пациентом и на появление жениха почти не отреагировала. Если, конечно, не считать высокомерно-удивленного взгляда, которым удостоила появление здесь русского.

Поняв, что визит оказался несвоевременным, Власов несколько минут нервно прохаживался по приемной, сопровождаемый насмешливо-хитроватым взглядом засидевшейся в секретаршах морщинистой австрийки.

– Вы могли бы вызвать фрау Биленберг, – наконец, не выдержал он пытки ожиданием. Помня, что точно такой же пытке подвергается сейчас и Штрик-Штрикфельдт, очевидно, обязавшийся непременно, уже сегодня, вернуть его в Дабендорф.

– Это невозможно, господин русский офицер.

– Генерал, – нервно поправил ее Власов.

– Если вы так считаете, – пожала плечами секретарь.

Марта прекрасно знала, в каком Власов чине и в каких отношениях с Хейди. Но она «всего этого» не одобряла. В том числе не одобряла и того, что Власов до сих пор не надел германский мундир, как это сделали все его штабные офицеры, и не носил знаков различия. В конце концов, сама Марта была дочерью и женой офицеров. Стоило ли удивляться, что она упорно продолжала обращаться к Власову «господин русский офицер» и демонстративно не делала никаких поблажек, пытаясь низводить его до уровня случайного просителя. – Госпожа Биленберг явно не одобрит этот мой поступок.

– Но скажите, что ее жду я.

– Вы? – наивно удивилась Марта, что в устах ее прозвучало, как «А кто вы, собственно, такой?!». – Но вы же сами видели: у нее в кабинете штандартенфюрер Вольке. Из гестапо. Кстати, ее давнишний знакомый, – не отказала себе в удовольствии Марта еще раз ранить русского, исподлобья проследив за его реакцией.

– Здесь он такой же пациент, как и все остальные, – ревниво заметил Власов не столько для Марты, сколько для того, чтобы погасить вспышку раздражения.

– Ошибаетесь, господин русский офицер. Это все мы в конечном итоге пациенты штандартенфюрера СС Вольке. По крайней мере, до тех пор, пока он возглавляет земельное отделение гестапо.

Впав в еще большее смятение, Власов решительно шагнул к двери и, уже без стука, отворил ее. Генерала поразило, что штандартенфюрер и Хейди еще несколько секунд спокойно беседовали между собой, словно не замечали его появления.

– Фрау Биленберг, мне очень хотелось бы переговорить с вами с глазу на глаз. Буквально несколько минут.

– Но я сейчас занята, – спокойно ответила Хейди, улыбаясь Вольке. – Вы же видите.

– Это связано с моим отъездом в Берлин.

– Тем более, – процедила СС-вдова.

– Кто это такой? – тут же побагровел штандартенфюрер. – Судя по произношению, это или поляк или чех.

– Русский.

– Русский?! – подхватился штандартенфюрер, набыченно глядя на Андрея. – Только его здесь не хватало! Что ему нужно в санатории СС?

– Он здесь отдыхает.

– Вы издеваетесь, фрау Биленберг?

– Ничуть.

– В таком случае, я спрашиваю вас: как он, этот русский, оказался в санатории СС?

– Это не просто русский, он еще и генерал.

– А мне плевать на то, что он был генералом. Теперь он пленный. И место ему – в лагере.

– Но это генерал Власов, – только теперь Андрей почувствовал, что Хейди развеяла маску злорадственного безразличия и слегка обеспокоилась. В любом случае, ей не хотелось, чтобы штандартенфюрер ушел от нее в ненависти. – Тот самый генерал, который создает русскую армию.

– Русскую? – располневшая шея тучного полковника побагровела, как раскаленная гильза. – Он… создает русскую армию?!

– Да нет же, господин Вольке, генерал Власов и его солдаты служат Германии.

Командарм не сомневался, что штандартенфюрер давно понял, кто перед ним, но продолжает амбициозно ломать комедию.

– Генералы, которые служат Германии, носят знаки различия вермахта! – жестко парировал штандартенфюрер. – В том числе и русские генералы. Мне это известно. А этот ходит, как обозный вольнонаемный или какой-нибудь хиви из захудалого тылового артдивизиона.

По тому, как резко отреагировал Вольке на этот аргумент СС-вдовы, Власов видел, что полковник не только прекрасно понял, с кем имеет дело, но и давно осведомлен о том, что Власов упорно отказывается надеть мундир немецкого генерала. Хотя все остальные русские генералы и офицеры уже носили форму вермахта или русские белогвардейские мундиры, но со знаками различия РОА.

Упрямство, с которым Власов отказывался от германского мундира, продолжая облачаться в какую-то странную, цвета хаки, форму непонятно какой армии и какого рода войск, раздражало в рейхе уже многих, даже самих генералов и старших офицеров.

Они справедливо считали, что такая форма одежды во многих случаях ставила командарма, а, следовательно, и их самих в крайне неловкое положение. И среди прочего мешала вести переговоры с германскими военными, не воспринимавшими его как генерал-полковника. Чисто психологически они по-прежнему видели в нем полупленного, а главное, полупризнанного лидера «германских русских» – к которым тоже относились настороженно и высокомерно, – но отнюдь не командующего РОА.

– Перед вами генерал-полковник, господин штандартенфюрер СС, – задело теперь уже и Власова. – Который присягал фюреру так же, как и вы. И будьте добры соблюдать субординацию.

Приземистый штандартенфюрер едва достигал груди Власова, он даже приподнимался на носках, чтобы показаться чуть повыше, хотя мысленно все еще господствовал над русским. Он подступил поближе к нему и, задрав голову, вызывающе смотрел на генерала, недвусмысленно прощупывая при этом пальцами кобуру.

– У гестапо, господин русский генерал, своя собственная субординация, позволяющая даже рядовому СС стрелять в любого русского, вплоть до маршала. Какое безобразие, что до сих пор вас об этом не уведомили!

– Успокойтесь, успокойтесь, штандартенфюрер, – Хейди поняла, что стычка зашла слишком далеко. – Кроме всего прочего, этот генерал – мой жених. Только вчера мы помолвились.

Вольке взглянул на Хейди так, словно ему вдруг явилась дева Мария – обнаженная и в совершенно нетрезвом виде.

А ведь еще несколько мгновений назад штандартенфюрер смотрел на СС-вдову умиленно-влюбленными глазами. Не только затерявшийся в горной долине санаторий, но и сама эта женщина казались ему символами уже послевоенной, респектабельной жизни, германской мечты. И вдруг…

– Этот русский, – вмиг сорвавшимся голосом молвил он, – стал вашим, вдовы офицера СС, женихом?!

– Что вас смущает, господин Вольке?

– Но ведь вы же!..

– Если вы решились поздравить меня, штандартенфюрер, то делайте это спокойнее.

– Считаете, что в Германии найдется хотя бы один офицер, а тем более офицер СС, который решится поздравить вас с этим, – кивнул Вольке своей непомерно большой головой в сторону Власова, – выбором.

В этой ситуации Хейди держалась прекрасно. Она достала из стола зеркальце, кокетливо посмотрелась в него и великосветски повела плечами:

– К вашему сведению, штандартенфюрер, в течение последних дней я только то и делаю, что принимаю поздравления. Причем одним из первых поздравил рейхсфюрер СС Гиммлер.

– Рейхсфюрер?! – астматически выдохнул Вольке. – Этого не может быть!

Она сочувственно взглянула на Вольке и еще более внушающе продолжила:

– Времена пошли такие, господин штандартенфюрер, что теперь многое может быть, а главное, со всяким может случиться. Поэтому не нагнетайте ненужные страсти. Тем более что вы прекрасно знаете, где и в качестве кого служит мой брат. Или, может быть, вам напомнить? – спросила начальник госпиталя все тем же спокойным, уравновешенным тоном. И все же в голосе ее появились какие-то угрожающие нотки.

Напоминать Вольке не пришлось, поскольку в этом не было необходимости. Хейди и так никому не позволяла забывать, что брат ее служит в канцелярии Гиммлера. Хотя о том, что сам Гиммлер тоже является не только родственником, но и другом их семьи, ее личным покровителем, – решалась говорить, как теперь понимал Власов, крайне редко.

– Если я не пристрелил вашего русского в этом же кабинете, то лишь потому, что по-прежнему с искренним уважением отношусь к вашему брату. – Полковник решил в упор «не заметить» появления в их разговоре очень опасного действующего лица – командующего войсками СС.

– Напрасно вы так разволновались, господин штандартенфюрер, – попыталась угомонить его Хейди. – Устраивайтесь, у нас в санатории вы прекрасно отдохнете.

– Только из уважения к вашему брату! – просипел штандартенфюрер, решительно направляясь к двери. У него явно что-то не ладилось с гортанью. – Но и в этом случае я не позволю учить меня субординации русским, которых производят здесь в генеральские чины, вместо того чтобы производить в повешенные! – яростно прохрипел он, уже стоя в приемной.

А затем Власов отчетливо услышал, как, уже за дверью приемной, штандартенфюрер на последней ноте своей сиплости прошипел:

– Русише швайн!

Власов встретился взглядом с Хейди, но та повелительно покачала головой, дескать, не смей слышать этого. Хотя уже через несколько мгновений Марта вкрадчиво поддержала гестаповца:

– Вы совершенно правы, господин штандартенфюрер. Это возмутительно.

Но и в этом случае Власову не оставалось ничего иного, как сделать вид, что ничего особенного там, за дверью, не происходит. Зато Хейди не сдержалась:

– Наконец-то я уволю мерзавку, – покачала она запрокинутой головой. – Теперь это уже неотвратимо. Причем сделаю это с чистой совестью. Не из мести, из справедливости.

– Исключительно из справедливости, – согласился с ней Власов.

 

12

Усевшись рядом со Шторренном, Лилия придержала его руку, как раз в тот момент, когда он попытался включить зажигание.

– А вот теперь уже торопиться не надо.

Лилии показалось, что она слишком рано покинула этот особняк. Унтерштурмфюрер видела, что баронесса и два каких-то типа, очевидно, те же, что подслушивали их разговор, притаившись за спинами средневековых рыцарей, все еще стоят на ступенях у входа. И это заставляло ее подумать о том, а не задержаться ли? Может, даже стоит пригласить баронессу в машину?

«Не надейся, количество нолей в твоем счете в „Альпийском банке” уже не прибавится, – осадила себя Фройнштаг. – Поэтому сиди и не нервничай».

– Что-то случилось? – встревожился Гольвег. Усевшись позади Фройнштаг, он чуть приоткрыл дверцу и, пригнувшись, с пистолетом в руке, наблюдал за венграми. – Создается впечатление, что нам придется отходить отстреливаясь.

– В том-то и дело, что не случилось, – проворчала Лилия. – Да спрячьте вы свой дробовик, Гольвег. Никто не собирается преследовать нас.

– Не самоуспокаивайтесь, Фройнштаг. У меня предчувствие.

– Странно, никогда раньше оно не озаряло вас.

Теперь Фройнштаг уже почему-то ясно осознавала, что слишком поторопилась прервать беседу. Нужно было попытаться войти в доверие к этой двадцатисемилетней баронессе, выяснить кое-какие нюансы замыслов Салаши, поинтересоваться силами, что стоят за ним и на поддержку которых Юлиша рассчитывает в случае переворота.

«Но разве выведенная в записке сумма гонорара – еще не проявление доверия? – язвительно спросила себя унтерштурмфюрер. И тут же ответила: – А почему бы тебе не предположить, что это всего лишь бумажка? Отвлекающий маневр, проверка перед возможной вербовкой. И потом, ты забыла, что уже после того, как Юлиша вручила тебе эту бумажку с нолями, у нее в комнате зазвенел телефон, и тебе не известно, что этой бордельной политиканше пришлось выслушать, пока ты не спеша направлялась к своей машине».

Да, пожалуй, стоило еще пообщаться с баронессой, окончательно признала свою поспешность Фройнштаг. Вряд ли Салаши догадывается о том, что Скорцени уже получил приказ арестовать Хорти и увезти его в Берлин. Такое везение вождю нилашистов даже не снилось. Общая тенденция ему, понятное дело, известна. Как и мнение фюрера. Но детали, детали операции… Сейчас его интересует: что, когда, где…

Не владея подробностями нашего плана, он все еще выжидает удобного момента, который бы позволил ему организовать переворот. Не важно какой: конституционный, то есть с помощью парламента, или самый банальный, вооруженный. И в то же время опасается, что Хорти вот-вот нанесет упреждающий или ответный удар. И сделает это с такой же беспощадностью, как совершенно недавно сделал фюрер.

– Ладно, Шторренн, трогайте, – произнесла, наконец, Лилия. – Не будем торопить события. У нас еще появится возможность свидеться с баронессой.

– Уверен: она сама будет добиваться этого, – ответил Шторренн.

– Вы что, знакомы с ней?

– Да так…

– Это не ответ. Близко знакомы?

– Увы. Слишком уж ревнив этот ее дунайский мавр Салаши. И горлорезов у него до дьявола. Однако наслышан.

– Она что, действительно бонапартистка?

Шторренн с удивлением уставился на Фройнштаг, хотя в это время они проезжали перекресток.

– Ну, этого я не знаю. Мне и в голову не приходило выяснять такое. Если вы считаете, что женщину, которая намерена стать женой фюрера Венгрии, следует считать бонапартисткой, – тогда, несомненно. Совершенно очевидно, что Юлиана фон Шемберг слишком властолюбива, чтобы довольствоваться всего лишь родовым достоинством баронессы. Эта сделает все возможное, чтобы вначале ее Салаши стал фюрером, а затем и мужем. Добившись как минимум титула графа. Для нее это, судя по всему, важно.

– А что, баронесса настолько уверена, что «затем» все же последует? – уже чисто по-женски полюбопытствовала унтерштурмфюрер.

– В противном случае погубит его. Для того чтобы отомстить, она пойдет на все. Уверен, что и во главе партии «Скрещенные стрелы» Салаши оказался только благодаря ей.

– Но как объяснить тот факт, что до сих пор баронесса почему-то мало известна в высших германских кругах именно как «женщина Салаши»? Официально за ним числятся две другие любовницы. Куда менее влиятельные.

– А Шемберг и не считает себя любовницей предводителя нилашистов. Надеюсь, вы не намекали ей на этот статус? Подобные намеки обычно приводят баронессу в ярость.

– Кем же она мнит себя в таком случае? Может, вы ответите, Гольвег? – обратилась к оберштурмфюреру, не рассчитывая на то, что Шторренн в состоянии удовлетворить ее любопытство.

– Кем бы она ни приходилась Салаши, – ответил тот, – но если мы всерьез рассчитываем на него как на фюрера, эту австриячку придется убрать. А то еще чего доброго возомнит себя императрицей.

– Не возомнит, а станет ею, – уточнил Шторренн.

– Допускаете?

– Вполне.

– Но в таком случае это совершенно меняет дело. Кто же тогда она? Договаривайте, Шторренн.

Унтерштурмфюрер помолчал и, лишь свернув в какой-то темный переулок – он вообще старался избегать людных улиц, – произнес:

– Это любопытный вопрос, фрау Фройнштаг, или Вольф, как вам будет угодно. Уверен, что вам следовало бы задаться им еще до того, как решили навестить баронессу.

– Я должна воспринять ваши слова как нравоучение?

– Думаю, что не только Скорцени, но и сам Салаши не совсем ясно представляет себе, каковы истинные планы его Юлиши, – не обратил внимания Шторренн на амбиции Лилии. – Она ведь вовсе не случайно оказалась у него в любовницах. Вряд ли баронесса питает к этому демагогу какие-то особые чувства.

– Чтобы предположить такое, не обязательно было собирать на нее сразу три досье: для абвера, СД и гестапо.

– Скорее всего, – не обратил Шторренн внимания на реплику Лилии, – она остановила свой выбор на Салаши только потому, что поставила на него, как опытный игрок – на неприметную для многих других лошадку.

– Это похоже на правду, Шторренн, – согласилась Фройнштаг. – В свое время точно так же поступила другая вдова – Жозефина Богарне, которую Юлиша обожает и принципам которой следует.

– О том, что она мечтает стать первой дамой Венгрии, догадаться не так уж трудно. Куда труднее предугадать ее следующий ход.

– Возможен и следующий? – не поняла Фройнштаг. – После того как она станет первой дамой Великой Венгрии?

Шторренн многозначительно рассмеялся.

– То, что вы услышите сейчас, ни от кого больше в этом мире услышать не смогли бы.

– Так уж ни от кого!

– Во всяком случае, в этом городе. Возможно, поэтому с трудом поверите мне. А дело обстоит таким образом: баронесса не настолько самолюбива, чтобы стремиться во что бы то ни стало овладеть именно этим, венгерским, «троном». Трон угров, как и «корона» на голове самого Салаши, нужны ей лишь постольку, поскольку благодаря им баронесса фон Шемберг рассчитывает затем воссоединить Венгрию с Австрией.

Фройнштаг разочарованно что-то промурлыкала: это ей было известно еще в Мюнхене, от приставленного к ней Скорцени консультанта по вопросам Венгрии.

– Перекреститесь, Шторренн, – совершенно по-иному отреагировал Гольвег, явно усомнившись в здравомыслии его слов. – Я понимаю, что в свое время вы прозевали аншлюс, приходя в себя после очередной попойки.

– Во время аншлюса, дорогой Гольвег, я был среди эсэсовцев, которые входили в Австрию для поддержки парней Скорцени и Кальтенбруннера. Правда, тогда я был совсем юным эсэсманном. А что касается баронессы Шемберг, то в ее лице мы имеем тайную австрийскую монархистку. Или националистку, как вам будет угодно, готовую жизнь отдать за то, чтобы была восстановлена Австро-Венгерская империя. Та самая империя, которую любимец баронессы Наполеон Бонапарт, – а Шемберг действительно поклоняется ему, вы угадали, – назвал «старой распутницей, которая привыкла, чтобы все ее насиловали».

– Он действительно так отозвался об Австро-Венгерской империи?! – воскликнула Фройнштаг. – «Старая распутница, которая привыкла, чтобы все ее насиловали»?!

– Дословно. Самому Наполеону, как вы помните, процесс изнасилования удался блестяще.

– Вы могли бы и обойтись без подобных уточнений и исторических пошлостей, Шторренн…

– Я-то мог бы, а Наполеон, как видите, нет. К тому же в баронессе течет кровь, родственная с той, что текла в жилах императора Австрии Франца I, умудрившегося столь бездарно распоряжаться «старой распутницей» во времена Наполеона.

– Так она еще и престолонаследница?!

– Причем признанная Международным монархическим союзом.

– Из этого следует, что баронесса Юлиша добивается трона не для Салаши и не для кого-то из известных нам представителей королевской династии, а… для самой себя?!

– В этом секрет ее стараний. В этом изюминка ее союза с Ференцем Салаши.

– Вы, Шторренн, даже не догадываетесь, насколько усложнили мне жизнь этим своим сообщением.

– В нынешней Венгрии никто всерьез ее престолонаследие пока что не воспринимает. Но время от времени императорская кровь ее, как это ни странно, вскипает. Так что, если вы желаете по-настоящему понять госпожу Шемберг и быть понятой ею, советую исходить из того, что и Салаши, и Венгрия для нее всего лишь средство к достижению главной цели всей ее жизни. Именно поэтому Юлиша так и ненавидит Хорти, что он мог, но не желал хоть что-нибудь сделать для возрождения империи.

– Но из этого следует, что баронесса опирается еще на кого-то.

– Следует, – не задумываясь, согласился Шторренн.

– А почему бы не предположить, что действует целая подпольная организация австрийских монархистов? – вновь попытался вклиниться в их диспут Гольвег, оказавшийся наименее подготовленным к нему.

– Вы это уже предположили, Гольвег, – заметила Фройнштаг, – жаль, что всего лишь… предположили.

– Правда, не совсем ясно, каким образом они собираются разделаться с Германией, где и слышать теперь не желают не только об Австро-Венгерской империи, но и о самой Австрии как независимом государстве.

– Вам никогда не быть политиком, оберштурмфюрер Гольвег, – рассмеялась Фройнштаг. – Право разделаться с Германией они оставили за Россией и ее западными союзниками. Неужели вам даже это не понятно?

– То есть они рассчитывают, что после поражения Германии победители заставят фюрера отказаться не только от Венгрии как своей союзницы, – попытался реабилитировать себя Гольвег, прощая Лилии ее мелкие уколы, – но и от Австрии, которую насильственно присоединили к рейху.

– Послушайте, Шторренн, – опять заговорила Фройнштаг, – вы и в самом деле обладаете хоть какими-то подтверждениями своих взглядов относительно баронессы Шемберг или же убалтываете нас своими фантазиями?

– Не фантазиями – умовыводами, что, согласитесь, не одно и то же. Но подтверждения тоже имеются. Уверен, что вы их получите.

«Вот что значит не подготовиться как следует к встрече с агентом иностранной разведки, – упрекнула себя Фройнштаг, отлично понимая, что Шторренн прав. Независимо от того, действительно ли он оперирует какими-то неопровержимыми фактами, или же основывается исключительно на своих „умовыводах”. – Ты отправлялась на беседу с любовницей Салаши, как с бордельной леди, за душой у которой ничего, кроме кутежей и посещений венеролога. Оказалось же, что имеешь дело с австрийской аристократкой, для которой возрождение империи стало смыслом жизни. А теперь подумай над тем, как много ты потеряла, неверно выстроив всю встречу с ней».

– Где вы, Шторренн, были раньше, с этими своими «умовыводами»?!

– В машине, как видите.

– Жаль, что всего лишь в машине. Ваши сведения мне очень пригодились бы.

– Не отчаивайтесь, еще пригодятся. Игра ведь еще только начинается. Еще даже свечи не все зажгли.

– Кстати, на какую разведку она работает, Шторренн?

– На австрийскую.

От удивления Фройнштаг зачем-то подалась к унтерштурмфюреру, но так и замерла с приоткрытым ртом.

– Не мешало бы опохмелиться, унтерштурмфюрер, – вновь вмешался Гольвег. – Такой разведки, «австрийской», давным-давно не существует.

– Именно поэтому баронесса упорно продолжает оставаться верной ей.

– Не корчите из себя царя Соломона! – возмутился Гольвег. – Я-то ведь все равно не пойму, поскольку мне не дано, так объясните хотя бы даме.

– Разведки вроде бы не существует, вы правы, – ответил Шторренн, лихо припарковывая машину у отеля «Берлин». – Однако отдельные звенья ее, глубоко законспирированные в Венгрии еще в те времена, когда об аншлюсе ни в руководстве Австрии, ни в ее разведке никто и не помышлял, продолжают, по всей видимости, функционировать. Чтобы со временем, когда Австрия вновь обретет независимость, явить шпионскому миру образцы преданности родине и долгу.

 

13

Хейди сама закрыла дверь кабинета, затем налила из графина минеральной воды и поставила перед Андреем. Этот ее жест примирения показался Власову пределом великодушия и мужества.

Генерал помнил, что обычно Хейди суеверно избегала упоминать всуе имя рейхсфюрера СС. Она прекрасно знала нравы «Черного ордена» и знала, что очень часто родственность к кому-либо из высокопоставленных чинов рейха лишь усугубляла вину, а, следовательно, и жестокость наказания. Вот почему нередко случалось так, что эти «высокопоставленные чины» сами стремились избавиться от компрометирующих их родственников и знакомых, дабы тем самым подтвердить свою безусловную преданность вождю и рейху.

И если уже СС-вдова решилась пройтись авторитетом Гиммлера по руководителю гестапо одной из германских земель…

– Садитесь, генерал генералов. Инцидент, конечно, оставил неприятный осадок. Но согласитесь, что в нем есть и кое-что поучительное.

– В том, как стойко вы за меня вступались?

– Прежде всего, в том, что, может быть, хотя бы после этого инцидента станете появляться в обществе, как подобает настоящему генералу, в мундире и при регалиях, а не в этом своем лагерном балахоне то ли вольнонаемного, то ли дезертира.

– Значит, вы тоже решили не щадить меня? – удрученно пробубнил Власов.

– Это претит моей германской гордости – щадить.

Андрей сел и, обхватив голову руками, несколько минут сидел так, вдыхая кисловатый запах добытой из местных родников минералки. Все ясно: у нее, СС-вдовы, есть своя, германская, гордость. У него же своей, русской, гордости нет и быть не может.

– Неужели даже ты не понимаешь, насколько это оскорбительно слышать боевому генералу? Когда какой-то полковник, вот так…

– Это полковник СС, Андре, – твердо, внушительно возразила Хейди, садясь на свое место за столом напротив. – И дай-то Бог, чтобы он не раздул разгоревшийся в стенах моего кабинета скандал до стен Берлина.

– Но он не имел ни права, ни оснований…

– И если уж вы присягнули фюреру на верность и решили служить Германии, мой генерал генералов, то обязаны принять те реалии, которыми живет Германия, а не оставаться в тех коммунистических реалиях, которые все еще имеют власть по ту сторону фронта. Вас оскорбило, что полковник так отозвался, увидев вас в этом балахоне?.. – тронула двумя пальцами манжет его кителя. – А мне, думаете, удобно появляться с вами в таком вот негенеральском виде в обществе и при этом всем и каждому объяснять, что вы действительно все еще генерал, а не всего лишь отпущенный под честное слово военнопленный. Что вы генерал-лейтенант и командующий Русской освободительной армией, которого давно признало в качестве такового командование вермахта, а не заурядный русский дезертир, подвизающийся в окологенштабистских кругах на непонятно каких ролях и должностях.

– Так оно и есть, «подвизающийся», – неожиданно признал Власов.

– Вот именно, так оно и есть. Но не должно быть. Почему тот же полковник Меандров прибыл к вам в мундире германского офицера? Почему десятки других ваших генералов и офицеров давно носят германские мундиры? Что мешает вам, командующему, последовать их примеру? В конце концов это поможет вашему делу. Уже не говоря о том, что это облегчит жизнь – и вам, и, как вы сами убедились, мне.

– Мешает сознание того, что я все еще командую русской, а не германской армией.

– А я хочу, – перегнулась она через стол и слегка притишила голос, – чтобы вы командовали и германской. Чтобы чувствовали себя генералом, способным командовать любой европейской армией, а то и всеми вместе. Ведь мог же это делать некий корсиканец, возглавивший французскую армию и вошедший в историю под именем Наполеона Бонапарта. Почему в истории этой войны не может появиться генерал Власов?

Андрей удрученно развел руками: не дано. И это еще больше не понравилось Хейди. Собираясь за него замуж, она и не пыталась скрывать, что видит себя в будущем первой леди России и отдает себя не кому-то, а будущему властителю Кремля. Не скрывала этого и от Андрея, хотя раньше открыто по этому поводу не высказывалась.

– Не уверен, что смогу соответствовать вашим бонапартистским намерениям, фрау Биленберг, – произнес «генерал генералов» безо всякого вызова женщине и судьбе. Внутренне он настраивался на конфликт, связанный с появлением Вороновой. Вторжение же штандартенфюрера оказалось совершенно неожиданным.

– Кстати, я предпринимаю все возможное, чтобы вы попали на прием к Гитлеру, мой генерал генералов. Мои друзья выбирают момент, который бы наиболее соответствовал и настроению фюрера и военно-политической ситуации.

– Вот как? – оживился Власов. – Это было бы очень важно для меня.

– И если иногда здесь у меня засиживаются высокопоставленные чины от СС, то вовсе не для того, чтобы они пополняли ряды ваших врагов, а чтобы вы – лично вы, генерал – находили в их среде будущих союзников.

– Стычка с Вольке планов ваших не изменит?

– Не думаю. Штандартенфюрер тоже заинтересован в получении доступа к фюреру.

Она налила себе минералки и залпом осушила фужер, хотя внешне волнения своего никак не выдавала. Он давно заметил странное явление: чем больше возбуждена Хейди, тем речь ее становится более спокойной и взвешенной. Иное дело, что в то же время она становится и более жесткой.

– Чего вы еще ждете от меня, генерал Власов?

– Уже ничего, – поднялся Андрей.

– Тогда зачем явились ко мне? Насколько мне помнится, мы уже попрощались.

– Насколько мне помнится, прощался я с Марией Вороновой, а не с тобой, – вновь перешел Власов на «ты», считая, что официальная часть встречи завершена.

– Ах, вот оно что! И вы явились поведать мне, что между вами больше ничего нет? – Хейди поднялась, стараясь не обращать внимания на трель некстати проснувшегося телефона.

– Поскольку это действительно так. Считай, что у тебя больше нет оснований для ревности.

– Ревности?! – рассмеялась она, приподняв и вновь бросив трубку на рычаг. – Это у генерала Броделя нет больше оснований ревновать, а значит, и препятствовать твоему появлению в приемной хоть Гиммлера, хоть Гитлера. А ему очень не хотелось, чтобы ты попал к рейхсфюреру СС.

– Генерал Бродель?! – поморщился Власов. – Что-то не припоминаю такого. Кто это?

– Новый «командарм» вашей походно-полевой жены. Она что, так и не назвала его имени?

«Так вот о каком генерале она мне все время толковала!» – вспомнил Власов, но вслух произнес:

– Я и не требовал этого.

– Что, действительно так и не назвала его?

– Но я ведь сказал, что имя ее нового заступника меня не интересует.

– Почему не интересует? Нет, почему это имя вас не интересует, мой генерал генералов? – почти злорадно ухмыльнулась Хейди.

– Потому что это личная жизнь лейтенанта вермахта Вороновой. И что нас уже ничто не связывает.

– Но я ведь веду речь не о личной жизни вашей фронтовой баб-фьонки.

– О чем же тогда?

– Меня удивляет, что вы так и не поинтересовались, от кого именно следует ждать самой неприкрытой вражды. Кто из генералов способен помешать вашему доступу к самым высоким кабинетам Берлина и к самым глубоким бункерам «Вольфшанце».

– Что с вами происходит, Хейди?

– Я потрясена – вот что со мной происходит! Меня поражает то, как беззаботно вы ведете себя в этот ответственный для России момент. Как слабо врастаете в берлинскую верхушку, предпочитая вариться в собственном, российском, солдатско-пшенном котле.

Власов закрыл лицо руками и нервно помассажировал его кончиками узловатых дрожащих пальцев.

– Возможно, вы правы.

– Это свое неуверенное «возможно» – сразу же, причем очень смело, можете исключить. Вы уже давно не военнопленный, мой генерал генералов. И даже не временно освобожденный из лагеря. Пора отрешиться от своего лагерного прошлого, от синдрома лагерника, от привычки ощущать себя «пусть униженным, зато живым».

– Но это не моя страна, не мои обычаи, не моя судьба…

– Наполеон Бонапарт так не считал, – нервно прошлась она по кабинету. – Наполеон считал, что его страна повсюду, где находится его армия. Ваша армия, генерал, находится теперь здесь, в Германии. И если уж я, германка, начинаю ощущать ее влияние и мощь…

«Какое влияние, какую мощь?! – мысленно изумился Власов, ошарашенно глядя на СС-вдову через растопыренные, все еще прикрывающие лицо пальцы. – Опомнись! – хотелось крикнуть ему. – Никакой армии пока еще нет. Это всего лишь очередное сверхсекретное оружие фюрера. Здесь никто со мной не считается. И если уж армия фюрера и все союзные ей войска терпят поражение за поражением, то что могут сделать, как изменить ход войны подвластные мне несколько тысяч пленных и перебежчиков?!»

– Я не Наполеон, Хейди.

– Почему же тогда наш фюрер уверен, что он, Адольф Гитлер, ни в чем не уступает великому корсиканцу? Он уверен, а вы – нет? Чем это объяснить?

– Но ведь мы-то с вами знаем, что все же уступает, – задело Власова за живое.

То, на что в начале их знакомства СС-вдова лишь стеснительно намекала, теперь буквально клокотало в ней. Хейди действительно не собиралась быть женой пленного генерала. Она играла по-крупному, ставя на Кремль.

– Это мы так считаем. А фюрер давно примеряет его императорскую корону. И не так уж важно по его ли она голове. Главное, что это его вдохновляет, создает вокруг него ауру властителя Европы…

– Кто такой этот генерал Бродель? – буднично, устало спросил Власов, доставая из кармана портсигар. Он пытался закурить, но, встретившись с суровым взглядом начальника санатория, покорно положил портсигар на стол перед собой.

– Обычный генерал, как и многие другие.

– Тогда почему вы так взъерошены?

– Меня не генерал Бродель раздражает, меня раздражаете вы, мой генерал генералов. Ваша неуверенность в себе. Неуверенность, за которую даже мне становится неловко.

– Что-то раньше я не слышал его имени. Но точно знаю, что к верхушке рейха он не принадлежит.

– Чтобы шкодничать, как шкодничает этот генерал, вовсе не обязательно возглавлять Генеральный штаб вермахта или Главное управление имперской безопасности. Достаточно страстно возжелать, чтобы русский генерал Власов никогда не переступил порог кабинета рейхсфюрера СС Гиммлера, доктора Геббельса и многих других кабинетов, не побывав в которых этому самому Власову рассчитывать, собственно, не на что.

– Значит, мои неудачи на этом поприще… и то, что меня до сих пор не принял фюрер?..

– Нет, воздействуют и другие факторы. Но генерал Бродель… Поначалу я не могла понять, чем вызвано такое внимание этого служаки к вашей особе. Пока мои друзья из службы безопасности СС, призванной следить за моральной чистотой ее рядов, как святая инквизиция – за непорочностью средневековых монахов, не вышли на его «русскую». Это они неожиданно открыли для себя и для меня, что, оказывается, его любовница – та же русская повариха, с которой сдался в плен генерал Власов. Теперь вам понятно, каким образом оказалась здесь ваша Форонова? – в этот раз Хейди умышленно употребила свое начальное «Фо», чтобы подразнить Власова.

– Понятно.

– Неужели вы думаете, что в каком-либо ином случае я стала бы разыскивать эту фронтовую девку? И если мы дали ей возможность увидеться с вами, то делали это по двум причинам: чтобы насолить генералу Броделю и чтобы заставить ее повлиять на своего генерала-любовника не вмешиваться в дела командарма Власова. Она же должна будет предупредить Броделя: еще одно вмешательство, и руководство гестапо передерется с руководством СД за право первой следственной ночи.

Власов нервно передернул подбородком, но так и не нашелся, что ответить Хейди. Эта новая версия появления у него в номере бывшей походно-полевой заставила генерала совершенно по-иному взглянуть на связи и возможности Хейди. И еще раз, теперь уже более основательно, убедиться насколько полезной она может быть в добре, настолько же опасной – во гневе и ревности. Правда, пока что ни то ни другое она, к счастью, пока не демонстрирует или, во всяком случае, не злоупотребляет ими.

– Надеюсь, теперь генерал Бродель успокоится, и ей ничего не будет угрожать, – довольно невнятно проговорил он, вставляя в немецкую речь русские слова. Однако Хейди уже научилась понимать этот его суржик.

– Если вы решите поделить ее с генералом Броделем, он сумеет примириться и с этим, настолько далеко зашло его увлечение Марией. Их обоюдное увлечение друг другом – так будет точнее…

«А вот теперь она бьет по твоему самолюбию, – понял Власов. – Похлеще, чем только что бил коротышка штандартенфюрер».

– Я окончательно уступаю «бабфьонку Форонову» вашему генералу, Хейди, – поднялся Власов. – Постарайтесь довести это до его сведения. Пусть успокоится.

– Так же, как я, и вместе со мной… – мило улыбнулась Хейди. – Будем считать инцидент исчерпанным.

– Попытаемся именно так и считать.

 

14

Довольно небрежно козырнув, Власов оставил кабинет Хейди и направился к поджидавшему его Штрик-Штрикфельдту.

– Минуточку, господин генерал, – вдруг появилась на крыльце Хейди.

Власов решил, что она догнала его специально для того, чтобы совершить «обряд прощального поцелуя», и покорно вернулся к крыльцу.

Однако германка и не думала впадать в сантименты.

– Увлекшись всяческими выяснениями и нравоучениями, – сдержанно сказала Биленберг, – я забыла сказать вам главное, мой генерал генералов.

– Что именно? – постарался Власов произнести этот вопрос как можно мягче.

– Поверьте, что я проигнорировала бы и выпады генерала Бределя, и всю эту историю с русской и их амурными делами. Но дело в том, что это мои друзья упорно ходатайствовали перед фельдмаршалом фон Кейтелем и перед фюрером о присвоении вам чина генерал-полковника.

И вновь, в который уже раз в течение нынешнего дня, Власов замер от удивления.

– Так это по ходатайству ваших друзей я стал генерал-полковником?!

– Что вас так удивляет, мой генерал генералов? Вы назначены были командовать армией. Русской освободительной армией. У вас будет много дивизий. Численность армии будет увеличиваться. Я немного смыслю в этом. Не забывайте, что я немало времени провожу в кругу военных и у самой у меня чин майора медицинской службы. Хотя, каюсь, в мундире тоже появляюсь крайне редко, считая, что прежде всего я врач, а потом военный человек.

– Ни Верховное командование сухопутных войск, ни фюрер не пойдут на то, чтобы повышать меня в чине, – растерянно пожал плечами Власов. – И потом, мне вполне достаточно чина генерал-лейтенанта, в котором я уже командовал армией.

– Решительно не согласна! – резко прервала его Хейди. – Если вы серьезно решились начинать освободительную войну в России, то чин генерал-полковника вам нужен уже хотя бы для того, чтобы со временем получить чин фельдмаршала, или, по-вашему, генерала армии.

«Она и в этих тонкостях уже успела разобраться! – поразился командарм напористости Биленберг. – Основательно готовится к царствованию, основательно!»

– Но дело даже не в этом, – неожиданно продолжила Хейди. – Чин генерал-лейтенанта вы получили из рук Сталина, против которого сейчас решили повернуть штыки своих солдат. И об этом вам будут постоянно напоминать и враги ваши, и друзья. Этим же фактом вы ставите в неловкое положение и наш, германский, генералитет. А теперь получается, что чин генерал-полковника вы получили из рук фюрера. Следовательно, никакой штандартенфюрер СС, не говоря о прочих армейских офицерах, не осмелится всерьез усомниться относительно вашего положения в рейхе.

– Однако же осмеливаются, – проворчал Власов.

– Я говорю о серьезных сомнениях, а не о вспышках амбиций, подобных тем, которые мы только что наблюдали. Так что это имеет принципиальное значение.

Власов пожал плечами и угрюмо помолчал.

– Ну что ж, – сказал он с полминуты спустя, – теперь у нас есть только один путь – предаться волнам судьбы.

– Счастливого пути. И… ради Бога, учитесь быть настоящим, европейским, а не пролетарским генералом.

* * *

Штрик-Штрикфельдт стоял у машины в крайне возбужденном состоянии, почти в гневе, и поначалу генерал решил было, что это вызвано его задержкой у СС-вдовы.

– Неужели я настолько задержался? – взглянул Власов на часы.

– Задержались, но в допустимых пределах.

– Тогда что произошло?

– Только что ко мне пристал какой-то штандартенфюрер, – объявил капитан, садясь в машину вслед за генералом. – Поинтересовался, с каких это пор я, германский офицер, оказался в денщиках у русского генерала.

– А действительно, с каких это пор вы, германский офицер, оказались в денщиках у русского генерала?

Капитан ошалело уставился на Власова. Он онемел. В глазах его прочитывалось столько благородного – путь и не им, Власовым, вызванного – гнева, что генерал тотчас же пожалел о сказанном.

– Кавалерийская шутка, – тронул Власов плечо Штрик-Штрикфельдта. – Подвернулась, в стремени, да на рыс-сях…

– Я не денщик, – зло, сквозь зубы, процедил капитан. – И прошу вас, господин генерал, впредь…

– Вот теперь в вас заговорил истинно русский офицер, – нашелся Власов, замявшись перед этим от неожиданности.

– Я бы сказал точнее: германский.

– Что еще точнее, не спорю, – признательно согласился командарм.

– И не советую спорить, господин генерал, – не скрывая угрозы, произнес Штрик-Штрикфельдт.

– Извините, капитан. Замнем эту ситуацию.

– Вот именно, на рысях. Мы и так опаздываем.

Власов понимал, что он может позволить себе наживать врага в лице кого угодно, только не Штрик-Штрикфельдта, с которым в Германии ему явно повезло. К тому же именно сейчас он вспомнил слова Хейди об истории присвоения ему очередного чина из рук фюрера и понял, насколько она была права.

– Кстати, вы так и не сообщили, что же вы ответили штандартенфюреру.

Капитан выдержал паузу, необходимую для того, чтобы окончательно «вернуть себе лицо», и уже чуть мягче сказал:

– А что я мог ответить? Послал его. По-русски. Да так, что у него и челюсть отвисла. Мое спасение только в том, что ничего, кроме гнева, в словах моих он не уловил, поскольку не понял их.

– Впредь делайте нечто подобное как можно чаще. Успокаивает и помогает. Давно говорил: напрасно вы, капитан, так скоро отреклись от богоспасенного русского мата. В Германии он еще более приемлем, нежели в России, в стремени, да на рыс-сях…

 

15

В скверике у отеля «Берлин» Шторренн заглушил двигатель, однако почти с минуту Фройнштаг и Гольвег продолжали сидеть, осмысливая услышанное о баронессе Юлиане фон Шемберг и ее имперских амбициях.

– Ну и ну, – наконец нарушила глубокомысленное молчание Фройнштаг, – лихо она закрутила.

– Это вы по поводу машины, которая сопровождала нас и теперь припарковалась в конце стоянки? – спросил Шторренн.

– Какой еще машины?! – насторожилась Фройнштаг.

– Где машина?! – встрепенулся Гольвег, мгновенно рванув дверцу.

– Увлекшись политикой, вы совершенно забыли об обязанности следить за «хвостами», – напомнил ему унтерштурмфюрер.

– «Хвосты» в Будапеште?! – возмутился Гольвег.

– А где им еще быть, как не в Будапеште? Или в Берлине вам уже тоже на хвосты садятся?

– Скоро и там будут садиться, если не сумеем навести порядок здесь. Хотелось бы знать, чем занимаются ваши управления гестапо, СД и все прочие, отсиживающиеся здесь?

Выйдя из «остина», Лилия мельком взглянула на припарковавшийся через две машины от них «хвост», однако салон его не был освещен, поэтому разглядеть, кто там сидит, оказалось невозможным. Но едва Фройнштаг повернулась, чтобы подняться на первую ступеньку широкой лестницы, как из-за багажника соседнего «оппель-адмирала» приподнялся какой-то человек и почти в упор, с каких-нибудь четырех шагов, выстрелил в нее.

Лилия вскрикнула и, выхватывая пистолет, резко оглянулась. Однако понять, кто именно покушается, так и не смогла.

Оглушенная вторым выстрелом, при котором пуля едва не отсекла ей ухо, унтерштурмфюрер упала на лестницу и, скатившись вниз, сумела, как ей показалось, увернуться от третьей пули. Только после этого она выстрелила в ответ. На звук, наугад. Еще раньше открыл огонь Гольвег. К нему мгновенно присоединился Шторренн.

Но машина, в которой, очевидно, прибыл террорист, уже сорвалась со стоянки, а сам он скрылся в подворотне соседнего здания.

Гольвег метнулся вслед за ним, но очень скоро убедился, что превзойти несостоявшегося убийцу в знании будапештских дворов ему вряд ли удастся. Тот исчез, словно растворился в речном тумане.

Тем временем Шторренн помог Фройнштаг подняться. Успокоив выбежавшего на выстрелы из отеля венгерского полицейского, который трусливо ретировался после первой же просьбы об этом, унтерштурмфюрер бегло осмотрел, буквально ощупал Лилию, пытаясь определить, куда она ранена.

– Прекратите раздевать меня! – хлестнула его по руке Фройнштаг, когда тот, войдя в роль санитара, попытался пройтись по ее бедрам.

– Не может такого быть! Разве что покушавшийся стрелял холостыми, – ничуть не смутился Шторренн, поняв, что ни раны, ни даже царапины на теле женщины не оказалось.

– Какими еще «холостыми», Шторренн?!

– Обычными, холостыми.

– Ничего подобного, я слышала дыхание пуль.

– «Дыхание» пуль, говорите. Тогда это кажется еще более странным.

– К тому же слышала, как они рикошетили.

– Вы правы, Фройнштаг, вот, вижу: он прострелил полу вашего плаща.

– Слава Богу, что осталось хоть какое-то доказательство, а то завтра мне уже никто не поверил бы. Решили бы, что приукрашиваю свою фронтовую биографию.

– Каждого, кто решится утверждать подобное, вызову на дуэль.

– Какое благородство, мой неведомый рыцарь!

– Кажется, я тоже слышал звук рикошета.

– А вот это уже не имеет значения. Главное, что теперь никто не осмелится не верить мне. Под страхом дуэли.

– Что тут у вас? – вернулся запыхавшийся Гольвег. – Вы ранены, Фройнштаг?!

– Бог миловал.

– Что, ни одной царапины?!

– И вы туда же, Гольвег! Кажется, вы оба разочарованы, что я все еще цела и невредима.

Чтобы не привлекать внимание тех нескольких людей, которые выбежали на звуки выстрелов, все трое вернулись к своей машине и уселись в салоне. При этом оружие все трое продолжали держать в руках.

– В том-то и дело, что пули не оставили ни одной раны, ни одной царапины, – вновь предался обсуждению ситуации Шторренн, усевшись за руль, в то время как Фройнштаг предпочла заднее сиденье, рядом с Гольвегом. – Конечно, можно говорить об удивительном везении. Но, вы уж простите меня, Фройнштаг, лично я верить в подобное везение отказываюсь.

– Согласен, расстояние минимальное, – поддержал его Гольвег.

– Такого везения не бывает! Я не могу представить себе стрелка, который бы с этого расстояния, с каких-нибудь пяти шагов, все три пули пустил мимо! Стреляя в спину, – все три мимо!

– Вам бы, конечно, хотелось, чтобы он изрешетил меня, как в стрелецком тире.

– Наоборот, счастлив, что вы уцелели. Но, согласитесь, бездарность стрелка наталкивает на определенные размышления.

– Кстати, оба вы находились от этого террориста почти на таком же расстоянии, однако тоже не попали, – язвительно заметила Фройнштаг. – Разве это не наталкивает на самые грустные размышления?

– Просто мы поздно схватились за оружие, – попытался оправдаться Гольвег. – К тому же он прятался за машиной, в которую нам очень не хотелось попасть.

– Не время сейчас, господа, – вмешался унтерштурмфюрер Шторренн. – Как стрелки, мы с Гольвегом действительно оказались не на высоте. Однако думаю сейчас о другом: не кажется ли вам, что с такого расстояния даже умышленно промахнуться было бы трудновато?

– Я начал рассуждать в том же ключе, – сказал Гольвег.

– Можно ведь по ошибке попасть.

– То есть мы должны пересмотреть свое отношение к мастерству стрелявшего в меня? – произнесла Фройнштаг, давая понять, что вызванный нападением стресс прошел и к ней возвращается способность мыслить спокойно и аналитически.

– На самом деле, – развил ее мысль Гольвег, – подбирали опытного стрелка, который со столь мизерного расстояния сумел бы имитировать полноценное покушение, но в то же время гарантированно не попал в вас, Фройнштаг.

– А если бы попал, этого наемнику явно не простили бы, – добавил унтерштурмфюрер.

– На что вы намекаете, Шторренн? – обиженно спросила Лилия. – Что надо мной глупо пошутили? Я ведь могу и оскорбиться…

– Сначала нужно узнать, на что намекали те, кто нанял этого «вшивого» стрелка.

– Причем я даже начинаю догадываться, кто именно его подослал, – нетерпеливо постучала Фройнштаг рукояткой пистолета по спинке переднего сиденья.

– Неужели баронесса Юлиана фон Шемберг?! – изумился Гольвег.

– Назовете мне имена других желающих вызвать на себя гнев Скорцени?

– Вот об этом организатор покушения не подумала.

– О чем завтра же пожалеет. И хватит согревать своими бренными телами этот катафалк.

* * *

В отель Фройнштаг вошла в сопровождении двух телохранителей. Чувствуя свою вину перед Лилией, мужчины готовы были, не вынимая пистолеты из карманов плащей, изрешетить любого, кто осмелился бы двинуться ей навстречу. Как готовы были и ночевать под ее дверью.

Несмотря на то, что Лилия и Отто поселились в отель под видом супружеской пары, все же комнаты они занимали разные. Соседние, но разные. На этом настоял сам Скорцени, заявив, что присутствие в номере женщины будет его слишком расхолаживать.

«Вообще-то до сих пор я, наоборот, всех зажигала и возбуждала, – не упустила своего случая Фройнштаг, хотя и была признательна обер-диверсанту за то, что не стал навязываться. – Так что плохи ваши дела, Скорцени».

Штурмбаннфюрер вошел вслед за ней в номер, прикрыл дверь и, страстно прижавшись к ее спине, на ушко прошептал:

«Подарите надежду, Фройнштаг».

«Отныне между нами стена. И вы сами этого хотели, мой диверсионный супруг».

«Обещаю ощущать жар ваших бедер даже через стенку», – попытался оправдаться обер-диверсант рейха.

«Разве что через стенку. И запомните, что после полуночи я не стану открывать вам, даже если вы решитесь завоевывать мое сердце серенадами».

Хотя портье заверил Фройнштаг, что ее супруг в номер не поднимался, она все же подергала дверь, а затем постучала в нее.

«Сегодня серенады не последует, – подумала она, и тотчас же одернула себя: – Ты о чем думаешь? Окажись этот стрелок пометче, или, наоборот… тебе уже пришлось бы лежать на холодной мостовой. Или в морге. Хотя, с другой стороны, о чем должна думать женщина, которая чудом избежала морга, если не о ночных серенадах под своей дверью?»

– Скорее всего, Скорцени находится сейчас в будапештском бюро гестапо, – предположил Шторренн, входя вслед за ней в номер.

– Будем надеяться, – вяло ответила Фройнштаг. – Я смертельно устала и хочу немного поспать.

– Советовал бы немедленно доложить о случившемся Скорцени, – сказал ей Шторренн.

Фройнштаг с грустью посмотрела на него, затем на Гольвега, который вместе с адъютантом Родлем снимал номер напротив.

– Доложите вы, Гольвег, у вас это получится красочнее, – попросила.

– Вы же знаете, что это мое хобби – докладывать шефу обо всех неприятностях, которые с нами случаются. А затем трепетно выслушивать, как он отводит душу.

– Судьба у вас такая, Гольвег, быть вечным «черным гонцом». Отправляйтесь к себе и попытайтесь дозвониться до него.

– Если не возражаете, – обратился Шторренн к Гольвегу, – я побуду у вас, вдруг кому-либо из друзей баронессы захочется навестить госпожу Фройнштаг прямо здесь, в номере отеля.

– Если у вас нет более важных дел, – пожал плечами Гольвег.

– Поскольку вы плохо знаете Будапешт, мне приказано опекать вас.

– А я-то думаю, почему в первый же день по нас палят из-за каждого угла!

 

16

Весть о покушении на Фройнштаг Скорцени получил, находясь в своем кабинете в будапештском бюро гестапо. Собрав целую кипу всевозможных донесений и расстелив перед собой карту венгерской столицы, он как раз пытался выработать хоть какой-то более или менее приемлемый план захвата резиденции правительства и ареста адмирала Хорти.

Это контрудар, понял он, выслушав донесение об инциденте у отеля «Берлин». Контрразведка Хорти учуяла опасность и, получив добро кого-то из очень высокопоставленных венгерских чинов, решила упредить наши действия, серьезно предупредив самого «доктора Вольфа».

– Вы кого-нибудь задержали, Гольвег? – пророкотал он в трубку своим зычным басом.

– Нет, господин штурмбаннфюрер.

– Почему?! – буквально прорычал обер-диверсант рейха, давая понять Гольвегу, что имела в виду Фройнштаг, когда говорила ему о судьбе «черного гонца», которого, по традиции восточных империй, как правило, казнили, дабы впредь не приносил дурные вести.

– Тому человеку удалось скрыться.

– А мне безразлично: будет задержанный «тем» или «не тем». Совершено покушение на германку, сотрудника СД, причем в центре Будапешта. Вам нужны еще какие-либо объяснения?

– Нет, все достаточно ясно.

– Кто-нибудь один останьтесь у номера Фройнштаг. Никого к нему не подпускать. Даже горничную. Кстати, это произошло уже после свидания с известной вам дамой?

– После. Возвращаясь от нее, мы видели, что нас сопровождает какая-то машина.

– Примет которой вы, понятное дело, не запомнили.

– Не представлялось возможным. К тому же стрелявший прибыл другим транспортом. Мне показалось, что для тех, кто сидел в преследовавшей нас машине, такое развитие событий тоже оказалось неожиданным. Не встревая в стычку, они умчались докладывать своему руководству.

– Или, может, наоборот, в той, умчавшейся, машине сидел человек, наблюдавший за тем, как разворачивается это нападение, весь этот спектакль.

– Не исключается и такой вариант развития событий, – признал Гольвег. – И относительно «спектакля» тоже верно замечено. Что-то тут у них, у отеля «Берлин», не сошлось.

– Достаточно гаданий. Через несколько минут буду в отеле, – не стал его больше пытать Скорцени. – Скорее всего, нападение на Фройнштаг было джентльменским предупреждением мне.

– Поэтому прихватите пару сотрудников гестапо. И будьте предельно осторожны. Не исключено, что…

– Трудно бы мне пришлось без ваших наставлений, Гольвег.

– Извините, это по-дружески.

От резиденции гестапо до отеля было недалеко. На всякий случай Скорцени приказал Родлю ехать не спеша, внимательно осматривая дорогу.

Ни по пути, ни у самого «Берлина» слежки они не заметили, однако первого диверсанта рейха это не успокоило. Он понимал: «сезон охоты в придунайских дебрях» начался, и не исключено, что первые жертвы могут оказаться именно среди охотников. В их суровом диверсионном деле такое тоже иногда случается.

Фройнштаг сидела в широком венском кресле, устало откинувшись на спинку. На столике перед ней стояла бутылка вина и лежала пачка сигарет.

– У вас такой вид, Фройнштаг, словно вы только что вернулись из-под Аустерлица, – сразу же расщедрился на «комплимент» Скорцени.

– Из-под Ватерлоо, так будет точнее. Кажется, сегодня вы все помешались на Наполеоне, бонапартисты проклятые, – холодно процедила унтерштурмфюрер, наполняя не только свой бокал, но и второй, припасенный специально для Скорцени.

– Мне-то сказали, что все обошлось. Оказывается, душевная рана все же нанесена. Но это излечимо. Охрану отеля и вашего номера мы усилим, переведя на круглосуточную…

– Что вы все вдруг засуетились вокруг меня? Напомнить, что я такой же офицер, как и вы?

– Вы не справедливы к нам, Фройнштаг, – развел руками Скорцени, присаживаясь у ее кресла и обхватывая руками коленки Лилии.

– Благодарите Господа, что я не сурова. За истинных солдат этой войны! – провозгласила она, поднимая свой бокал. – На чьей бы стороне и под какими флагами они не сражались!

– Оригинальный тост. Геббельс его, правда, не одобрил бы, как идеологически невыдержанный. Сталин – тем более. Зато он по-солдатски мужественный.

– Просто я пью за истинных, настоящих солдат, а не за тех, кто подло стреляет из-за угла.

– Если нас, диверсантов, причисляете к «истинным солдатам-фронтовикам», а не к тем, кто стреляет, и даже время от времени взрывает из-за угла, то я присоединяюсь.

– Вы, Скорцени, обладаете удивительной способностью испохабить любой, самый сокровенный тост.

Скорцени слегка пригубил бокал, повертел ножку между пальцами, рассматривая вино на цвет, и вновь пригубил. Фройнштаг давно знала, что спиртным Скорцени не увлекается. Мало того, сумел убедить себя, что душа его спиртного вообще не приемлет. Правда, Лилия подозревала, что прозрение пришло к нему после хорошо отмеренной дани этому увлечению в прошлом, но все равно считала подобное рвение обер-диверсанта похвальным.

– В том-то и дело, Фройнштаг, что в этой войне каждый солдат по-своему «истинный». Даже те из нас, кому время от времени приходится стрелять из-за угла, спасать из плена своих и доставать из-под земли врагов. В этом и заключается подлость «истинной», современной войны, по законам которой рыцарем оставаться очень сложно.

И все же они выпили за рыцарство, по крайней мере за такое, каким его представляли себе солдаты этой войны по обе стороны всех фронтов. И ничего, что в руках у них были не солдатские кружки и фляги с дешевым шнапсом и беспощадным спиртом, а богемские бокалы с прекрасным токайским вином, созданным не для таких вот военно-полевых тостов, и не для таких мрачных застолий.

– Поймите нас правильно, – сказал Скорцени, усаживаясь в кресло напротив Фройнштаг, – только потому, что вы для нас более чем офицер, мы и занервничали. И можете не сомневаться, что я найду стрелявшего. Я его из-под Дуная…

– Да пошли они все к черту! Одного не могу понять, почему стрелок этот сволочной не пристрелил меня? Не из пистоля же времен Людовика XIII он палил, а из современного пистолета. Чуть ли не в упор.

– Вот это-то меня и заинтересовало. Как, впрочем, и Гольвега, который уже изложил мне просвещенные плоды ваших коллективных соображений. Ну-ка, еще раз все с начала и строго по порядку…

– Начинать с выстрела?

– Выстрел – это уже визитка на прощание, – саркастически улыбнулся Скорцени, поднимаясь из кресла и прохаживаясь по номеру. – Вы же начинайте с первой улыбки баронессы Юлианы фон Шемберг, нашей всеобщей любимицы Юлиши. Ну, слушаю, слушаю, – вновь присел у кресла Лилии, словно беседовал с заплаканной девчушкой.

И не было ничего странного, что, вместо того чтобы сразу же начать рассказ, Фройнштаг наклонилась, нежно, неумело как-то поцеловала его в щеку, и только тогда вдруг дала волю чувствам. До слез дело не дошло, но по тому, как порывисто обхватила девушка его шею, штурмбаннфюрер понял, что сдерживать себя стоило для нее огромных усилий. Этот порыв был настолько искренен, что Скорцени даже не решился прикрикнуть на нее. Но Лилия и так помнила, что сантиментов «первый диверсант рейха» не терпит.

Она старалась не упустить ни малейшей подробности своей встречи с баронессой, тем не менее рассказ оказался на удивление коротким. Только сейчас Фройнштаг по-настоящему поняла, как много проскальзывало в их беседе сугубо женского, не относящегося к делу.

Скорцени выслушал ее с бокалом в руке, не перебивая и не задавая никаких вопросов. Единственная мысль, которая время от времени прорывалась в его сознание: «Какое счастье, что эта женщина уцелела!»

Как бы Отто ни относился к ней во время диверсионных скитаний, однако смутно представлял себе, каким образом обходился бы впредь без нее. Что ни говори, они слишком вошли в роль мужа и жены, которые им приходилось играть уже по нескольким диверсионным сценариям. Да и вряд ли удалось бы найти другую такую женщину, которая в одинаковой степени была бы интересной ему и в постели, и как спутница, и как хладнокровный, мыслящий диверсант. И ничего, что с хладнокровием у нее сегодня не получилось, что выбилась из роли; в конце концов, такое случается с каждым.

– Значит, баронесса крайне заинтересована в карьере своего возлюбленного, – наконец попытался подвести кое-какие итоги Скорцени. – А потому автоматически становится нашей союзницей.

– Но лишь в какой-то степени и на строго определенное время. Понятие «союзница» в нашем случае более чем условное.

– «В какой-то степени, и на строго определенное время…» Вполне вразумительно. Что за этим толкованием?

– Теория Шторренна.

– Кого-кого?!

– Унтерштурмфюрера Шторренна.

– Боже праведный! В Будапеште даже Шторренн, оказывается, прослыл теоретиком и стратегом! При слове «теория» меня всегда бросало в дрожь, как Геринга – при слове «культура». Так продолжается со школьной скамьи. Изложите-ка ее суть.

– У самого Шторренна это получится убедительнее. Позвать?

– Вы интригуете меня, Фройнштаг.

Скорцени почему-то совершенно не хотелось, чтобы сейчас в ее номере появлялся еще кто-либо. В том числе и Шторренн, с которым он успел познакомиться и который, переодетый в гражданское платье, околачивался теперь в коридоре, охраняя подступы к обиталищу «фрау Вольф». Но интересы дела требовали…

* * *

Шторренну было уже основательно за тридцать, возраст, предвещавший, что особых чинов на ниве гестапо ему уже не снискать. Ростом унтерштурмфюрер тоже едва дотягивал до того предела, ниже которого всякие мечтания об СС медиками из Главного санитарного управления рейха брезгливо пресекались. Зато лицом – худощавым, благообразным, по-христиански открытым, – он вполне мог бы сойти хоть за пастора, хоть за сельского учителя.

Выслушивая изыскания Шторренна в области возрождения Австро-Венгерской империи, Скорцени успел увлечься не столько его теорией, сколько важным для себя выводом: «Нет, влюбиться в этого кельнера из гамбургской пивной Фройнштаг попросту не способна. В этого-то – уж точно нет…» – успокаивал себя штурмбаннфюрер.

– Все, что вы сообщили, Шторренн, – кощунственно ухмыльнулся обер-диверсант рейха, – неоценимо. Причем заметьте, что задолго до меня это признала Фройнштаг.

Шторренн чопорно поклонился Лилии.

– Но коль уж вы такой провидец, то снизойдите… Кто тот человек, который так напропалую и самозабвенно стрелял во фрау Вольф?

– Это мне пока что не известно. И вряд ли смогу установить его личность в течение ночи. Придется подождать до утра. Не исключено, что организаторы этого террористического блефа сами пожелают засвидетельствовать свое висельничное почтение.

Все трое, как по команде, взглянули на уныло черневший на отдельном столике у камина телефон.

– Мы не станем дожидаться утра, – возразил Скорцени. – Начнем работать немедленно. Однако вы не поняли меня, я не имени и не тела его требую. Важно знать, чей «привет» он передавал нам: Хорти, Салаши или, что было бы очень банально, самой баронессы Шемберг. А может, это до нас долетают отзвуки из Берлина?

Шторренн непонимающе уставился на Скорцени.

– Неужели из Берлина? – в ужасе переспросил он.

– Ничего удивительного, из Берлина – тоже не исключается, если не забывать о звучащих по всех нас колоколах «Валькирии».

– Вам виднее, господин штурмбаннфюрер, – осторожно обошел гестаповец тему покушения на фюрера. – Но, скорее всего, это след Хорти, – произнес он как можно увереннее, давая понять, что уже анализировал ситуацию.

– Может, все-таки Салаши? Ведь встречалась-то Фройнштаг с женщиной Салаши, а не контр-адмирала. И потом, откуда людям Хорти было знать, что эта встреча состоится? Впрочем, знать они, конечно, могли, – попытался откорректировать свое замечание Скорцени, почувствовав, что прозвучало оно, если и не наивно, то уж, во всяком случае, непрофессионально.

– У меня создалось впечатление, что следили за нами действительно люди Салаши. Но стрелял хортист, прибывший не в машине «сопровождения», ибо из нее никто не выходил. И никто затем не садился в нее. Когда прозвучал первый выстрел, ее мотор не работал, в салоне было темно. То есть водитель явно не готов был подобрать стреляющего. Следовательно, те, из машины нилашистов, настраивались и дальше следить за нами.

– Пока что все выглядит довольно логично. Но ведь могло случиться и наоборот: в машине сидели хортисты, а стрелял нилашист. И потом, покушение и в самом деле получилось каким-то слишком уж странным. С пяти шагов, из трех выстрелов, ни разу не попасть в такую, вы уж извините, фрау Вольф, – церемонно приложил Скорцени руку к груди, – мишень! Это ж каким стрелком надо быть!

– В любом случае приходится признать: то, что произошло у отеля «Берлин», следует воспринимать всего лишь как предупреждение, – вмешалась в их разговор Фройнштаг, поблагодарив Скорцени за «мишень».

– Или хитро задуманная провокация, – поддержал ее Шторренн.

– Однако нам не ответить на этот вопрос до тех пор, пока не выясним, какой из лагерей расщедрился на эти три пули, – сказал Скорцени, подливая вина себе и Фройнштаг. Шторренн должен был позаботиться о себе сам. Похоже, что на свой бокал вина он еще не заработал. – Вы прекрасный теоретик, унтерштурмфюрер Шторренн. Но сейчас мне нужны грубые практики.

– Ну, «практиковать» мне тоже приходится, – обиделся Шторренн. – Во всяком случае – время от времени.

– Даю вам два дня для того, чтобы вы доставили мне то ли стрелявшего, то ли человека, которому хоть что-либо известно по этому поводу. Мы, германцы, должны оскорбиться. В конце концов, речь идет о чести арийки. Мы не позволим венграм, чтобы они вот так, безнаказанно, охотились за нами, превращая подъезд отеля «Берлин» в захудалый провинциальный тир для начинающих террористов.

 

17

Первый, с кем Власов встретился, когда прибыл в свою ставку в Дабендорфе, был уже знакомый ему полковник Меандров, лишь недавно назначенный начальником офицерской школы РОА. Напросился на прием сам полковник, поскольку у него накопилось немало вопросов: где будет размещаться школа, кто ее обязан обмундировывать и финансировать, какие сроки подготовки курсантов и не следует ли создать при этой школе унтер-офицерское отделение?..

Но дело в том, что Власов и сам еще не знал ответов на них, поэтому единственное, что они с капитаном Штрик-Штрикфельдтом, как представителем штаба Верховного командования сухопутных войск, могли делать, – это записывать вопросы полковника и обещать. При этом все трое оставались недовольными подобным занятием.

Меандров уже попрощался и был в проеме двери, когда Власов неожиданно задержал его, попросив Штрик-Штрикфельдта оставить их вдвоем.

– Мне следовало сделать это еще раньше, – загадочно улыбнулся капитан, закрывая за собой дверь.

Власов подошел к окну, молча осмотрел залитое солнцем предгорье и, подождав, пока полковник остановился рядом с ним, негромко, словно опасался подслушивания, потребовал:

– А теперь начистоту: что там на самом деле произошло, под городом Островом, с вашим лжепартизанским отрядом?

– Вам уже доложили об этом рейде?

– Было бы странно, если бы не доложили.

– Операцией занимался абвер, и она была строго засекреченной.

– Вы не поняли: я спросил, что там на самом деле произошло.

– Да ничего особенного.

– Это не разговор. Я задержал вас не для того, чтобы мы жеманничали друг перед другом, в стремени, да на рыс-сях…

– Но, видите ли…

– Отставить, полковник. Меня можете не опасаться. Важно знать истинную причину.

– Очевидно, вы считаете, что ложный отряд я создавал только для того, чтобы помочь бывшим пленным вернуться в Красную армию?

– А почему я не должен так считать?

– У вас нет оснований.

– Не уверен. – Власов достал из приставной тумбы бутылку вина и налил полковнику и себе. Меандров заглянул в бокал, поморщился и поинтересовался, нет ли водки или на худой конец шнапса. Однако ни того, ни другого в загашнике у командарма не оказалось. Тяжело вздохнув, Меандров взялся за бокал с вином с таким отвращением, словно знал, что в это питье ему добавили яда. – И потом, важно не только то, что мне известно о том или ином событии, но и как я отношусь к нему.

Меандров затравленно посмотрел на генерала, недовольно покряхтел, но затем взял себя в руки.

– Извините, господин генерал, но если бы я узнал, что вы, лично вы, настроены и в будущем формировать подобные лжедиверсионные отряды, я бы тотчас же пристрелил вас.

– С чего это вдруг? – невозмутимо поинтересовался командарм. – Из ненависти ко мне или из жалости к России?

– Из ненависти к коммунистам и всем, что с ними связано. Даже Россию готов возненавидеть, поскольку в ней правят коммунисты.

На удивление, Власов воспринял его клятву-угрозу совершенно спокойно. За время, которое он потратил, чтобы прижиться в Германии, утвердиться в ней в роли лидера Русского освободительного движения, ему приходилось выслушивать и не такие экзальтации.

– Вы все верно поняли, полковник: мне нужны именно такие люди – преданные нашему движению. Но еще больше мне нужна ясность. Еще одно такое массовое предательство «русских освободителей», – и мы полностью дискредитируем саму идею нашего движения. Поэтому садитесь, курите и спокойно, вдумчиво, в стремени, да на рыс-сях…

С минуту Меандров курил и молчал. Генерал тоже закурил и терпеливо ждал.

– В отряде оказалось человек двадцать лагерников, для которых главным было – вырваться из бараков и получить оружие. Причем несколько из них оказались из бывших уголовников. Эти – как цыгане: лишь бы конь да чистое поле.

– Согласен, отбор придется ужесточить. И мы ужесточим его, да так, что…

– К тому же нас направляли в карательные экспедиции против партизанских деревень. И в этом ошибка: нельзя бросать людей, которые, ядрена, сами только вчера вырвались из немецкого лагеря, на подобные операции. Да еще так сразу, не давая им опомниться.

– Считаете это главной причиной? – не мог скрыть своего разочарования Власов.

– Даже многие немецкие солдаты относятся к подобным операциям с презрением. Впрочем, к селам, которые они выжигают во время таких операций, они относятся с таким же презрением.

– Ладно-ладно, – вдруг занервничал Власов, как нервничал всегда, когда речь заходила о просчетах немцев и об их отношении к русским. – Не время обсуждать тонкости. Важно знать, что вы – действительно тот человек…

– Какой именно?

– Который способен возглавить десантно-диверсионные части. Без них, как вы понимаете, Русская освободительная, по существу полупартизанская, армия просто немыслима. Нам понадобится немало мобильных отрядов, способных действовать самостоятельно. Состоять они должны из хорошо обученных, решительных людей, готовых к тому, что их будут забрасывать в различные районы России в зависимости от ситуации. Именно эти отряды будут «прореживать» и обескровливать ближайшие тылы большевиков для продвижения основной массы войск.

– Учитывая, что в отдельных случаях диверсионный отряд способен нанести куда больший урон противнику, внести больший хаос в его тылы, взбудоражить население, нежели наступление нескольких обычных окопных дивизий, – охотно поддержал его Меандров, чувствуя, что в лице Власова нашел своего единомышленника. Не в пример многим другим фронтовым офицерам, в том числе и немецким, через головы которых ему пришлось пробивать идею создания воздушно-диверсионных частей.

Власов подошел к столу, налил еще по фужеру «рейнского» вина, и они выпили за сотрудничество, за офицерские кадры и за будущие парашютно-десантные войска Русской освободительной.

Командарм интуитивно почувствовал, что на Меандрова он действительно может рассчитывать, и мысленно поблагодарил Штрик-Штрикфельдта: возглавлять офицерскую школу должен, конечно же, такой офицер.

– О планах работы самой офицерской школы, которая находится сейчас в стадии формирования, мы с вами, полковник, поговорим чуть позже. Но уже сейчас присматривайтесь к будущим курсантам, а главное, к офицерам, способным войти в командный состав наших диверсионных групп. Теперь, под конец всеевропейской бойни, когда становится очевидным, что вскоре нашей армии предстоит превратиться в повстанческо-диверсионную, я все больше начинаю полагаться именно на такой род войск.

– Немцы, судя по тому, как они поклоняются Отто Скорцени, тоже начали понимать их значение.

– Кстати, о Скорцени. Было бы неплохо наладить сотрудничество с его людьми, с курсантами Фридентальских курсов. Вам приходилось слышать о полковнике Курбатове?

– О беляке-семеновце? Да уж, прогулялся этот князюшка по всей Руси, яд-рена. Хар-рактер, скажу я вам. Да и силища. Встречаться не приходилось, но…

– Не зря немцы сразу же ухватились за него. Сразу прибрали к рукам, вместе с его спутником, бароном, как его там…

– Фон Тирбахом, – подсказал Меандров. – Знатная белогенеральская фамилия.

– Где они оба сейчас?

– Князь Курбатов, насколько мне известно, вроде бы в Северной Италии, под крылом Муссолини. Обучает итальянских и германских диверсантов.

– Значит, скоро Муссолини в свою очередь окажется под крылом у него.

– Что же касается барона фон Тирбаха, то о нем мне ничего не известно. Он – немец, ему проще. Он вернулся на родину. Говорят, где-то здесь даже обнаружился замок его предков, баронов фон Тирбахов.

– Все верно, этот не наш. А вот Курбатова надо бы придержать при себе.

– Если только захочет иметь дело с «красноперыми», – без всякого энтузиазма поддержал его Меандров. И Власов понял, что тот опасается конкуренции. – Вы же знаете, что беляки не очень охотно идут на сотрудничество с нами. Все время чувствую, что мы оказываемся в военно-политической западне, между белыми, красными и германцами, всеми ими презираемые.

– Отставить, полковник. Вскоре все обернется так, что и германцам, и белякам придется нас возлюбить. Причем крепко возлюбить, в стремени, да на рыс-сях. Если только захотят выжить.

Власов цедил остатки вина и задумчиво смотрел в окно. Ему вдруг, совершенно некстати, вспомнилась оголенная фигурка Хейди при свете луны, в ту, первую, ночь, которую они провели в ее служебной обители. И тропа, по серпантину которой они бродили два дня назад, пробираясь к вершине горы. Он вдруг почувствовал, что та, русская, ностальгия, так рьяно истощавшая его в первые дни пребывания в Германии, давно развеялась. Появилась ностальгия баварская, альпийская. Ему все чаще чудился этот горный край, этот санаторий и женщина, которая словно бы ниспослана ему Богом… Чего еще желать человеку, почти чудом уцелевшему в распроклятой войне, на полях которой уже полегли миллионы?

«Отставить, генерал! Забываешь, что эта женщина уже видит себя правительницей России и смотрит из окон своего санатория так, словно стоит у бойниц Кремля, – с некоторой досадой напомнил себе генерал. – В отличие от тебя, вчерашнего пленника, она решительно настроена говорить с Европой „языком Бонапарта”. Вопрос в том, готов ли точно так же говорить с Европой ты сам. А ведь не готов, черт возьми; признайся себе, что не готов!»

– Презираемые мы пока что с тобой, говоришь, полковник? – с трудом вернулся Власов к разговору с Меандровым, хотя все еще пребывал под ностальгическим впечатлением от пейзажей Горной Франконии. – Ничего, очень скоро мы точно так же позволим себе презирать тех и тех.

– Думаете, успеем, господин генерал?

– Уверен.

Это было неправдой, уверенности не только в успехе действий Русской освободительной армии, но и в самой целесообразности ее создания у него становилось все меньше. Но маховик сотворения войска уже был запущен, а события давно развивались по сценарию, в тайны сотворения которого его попросту забыли посвятить.

– То есть я так понимаю, что принято решение делать ставку на американцев?

– На кого же еще?! Уж не на французов ли? Ну, можно еще на англичан. Однако англичане всегда появляются там, куда уже ступили американцы. Скандинавы тоже могут окрыситься, требуя вернуть Финляндии все то, что захвачено советами в финскую войну, на Карельском перешейке. Конечно, это не те союзники, которые способны поддержать настолько, насколько этого потребуется, тем не менее… Правда, нам не выгодно отдавать то, что издревле находилось под российским державным гербом, однако в деталях и тонкостях будем разбираться потом.

– Жаль, что германцы так долго не позволяли нам создать полноценную русскую армию, да и сейчас еще позволяют как-то с оглядкой.

– Как только закончится война, – а закончится она, судя по всему, поражением германцев, – они, германцы, все поймут, но будет слишком поздно. И тогда уже…

Власов умолк. Полковник смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых удивление граничило с едва скрываемым ужасом.

– Вы уверены в этом?

– Вы же военный человек, товарищ… господин, – исправился Власов, прокашлявшись, – штабист. Неужели не в состоянии проанализировать положение на фронтах?

– Мой штабной опыт позволяет анализировать любую фронтовую обстановку, господин генерал-лейтенант. Но существуют еще и факторы сугубо политические. А здесь, в Германии, в этом хаосе мировой войны, когда интересы многих бывших союзников и, наоборот, бывших врагов, переплетаются самым невероятным образом… Мне казалось, что англо-американцы попросту не допустят окончательного разгрома Германии.

– Отставить, полковник. Еще как допустят. С превеликим удовольствием. Но как раз тогда они вспомнят о наличии в германии Русской освободительной армии. Той единственной, которая способна воевать с русскими по-русски, чему никак не могут научиться они сами, и штыки которой нацелены только на Восток. Что вполне устраивает всех без исключения.

– Неужели все настолько плохо?

– Возможно, будет еще хуже, чем мы себе представляем.

– А вы говорите «штабной опыт»! Что мы можем здесь со своим опытом?

– Кое-что все-таки можем. Например, создать армию.

– Но вы же сами…

– Отставить, полковник. Нужно создавать армию! – постукивал он кулаком по столу. – Немедленно создавать ее. Русскую. Освободительную. Несмотря ни на что. Никогда уже в обозримом будущем мы не получим возможности создать ее вот так, на чужой территории. Имея в своем распоряжении сотни тысяч пленных, перебежчиков, остарбайтеров. Никогда, никакая сила не сможет потом, после войны, оторвать такую массу люда от родных очагов, вооружить и нацелить на борьбу с коммунистами. Вот почему… Во что бы то ни стало…

– Мне нравится ваша решительность, господин командарм.

– В конце концов, Германия не обязана заниматься освобождением России из-под ига жидобольшевиков. Это наше дело, русских патриотов. Наша святая – перед Богом и народом – обязанность.

– Что тоже верно.

– Поэтому у меня еще один, прямой и честный вопрос: вы, господин Меандров, лично вы к борьбе за освобождение, борьбе, которую по-настоящему мы будем разворачивать уже после окончания Второй мировой войны, – готовы?

Меандров замялся, прокашлялся.

– Готов, господин генерал.

– Отставить, полковник. Это разговор не в стремени, да на рыс-сях. Мне важно знать, действительно ли вы готовы.

– Готов, Андрей Андреевич.

Власов передернул губами, как делал всегда, когда что-то в словах собеседника не нравилось ему. А он терпеть не мог, когда кто-либо из офицеров обращался к нему по имени-отчеству. К тому же он почему-то не верил этому запоздавшему к весенней стае грачу. Слишком долго этот полковник ошивался где-то на германских задворках, словно бы слыхом не слыхал ни о РОА, ни о Русском освободительном движении. Не очень-то он доверял таким запоздавшим полковникам-подполковникам из тех, что давно вырвались из лагерей военнопленных, а то и никогда не попадали в них.

– Ладно, полковник. Служба покажет, – мрачно капитулировал Власов перед авторитетом Штрик-Штрикфельдта, рекомендовавшего ему этого запоздалого грача-ворона. – Как я уже распорядился, возглавите офицерскую школу. Время и служба все прояснят.

– Рад служить, господин генерал-полковник.

«Ишь ты!.. – проворчал про себя командарм. – Рад служить! Еще метки от красноармейских шпал-ромбов не выцвели, а рапортуют, как заправские беляки».

 

18

Получив приказ, Шторренн сразу же решил покинуть отель «Берлин». Суеты ему теперь хватало на всю ночь и двое последующих суток.

Откомандировывая его к Скорцени, шеф будапештского бюро гестапо предупредил, что работать с «первым диверсантом рейха» будет трудно. Скорцени требует, чтобы все выкладывались так, как привык выкладываться он сам: в сугубо авантюрном ключе, с максимальным риском и дьявольской работоспособностью. Однако удавалось это не всем.

«Но если у вас все пойдет, как надо, и вы приглянетесь Скорцени, то очень скоро мне придется позавидовать вам, – напутствовал его шеф. – Несмотря на то, что я привык, чтобы все вокруг завидовали мне».

Выйдя из отеля, унтерштурмфюрер позволил себе потоптаться на том месте, где стояла их машина, когда несостоявшийся убийца напал на «фрау Вольф». Он осмотрел все вокруг, восстановив в памяти весь эпизод покушения и определив, где находился стрелявший, где – Фройнштаг… При этом Шторренн тщетно пытался вести себя, как заправский следователь, однако все эти воспоминания и выяснения ровным счетом ничего не дали ему. Никакой зацепки, никакой ниточки.

Проще всего было бы подключить к расследованию профессиональных сыщиков, которые начали бы с того, что подобрали бы пули, установили калибр, опросили свидетелей. И кто знает… Но Скорцени строго-настрого предупредил, что венгерская полиция вмешиваться в расследование этого инцидента не должна. Ее это вообще не касается.

«Пусть бы лучше подручным Скорцени оказался сам шеф, – мрачно плакался на судьбу Шторренн. – Так уж и быть, готов черно позавидовать».

И вдруг он вспомнил о Сиретаи – агенте-двойнике, давно работавшем и на венгерскую разведку, и на гестапо. Толку от него в общем-то было немного. Но именно он связан с отделом, который занимается подбором «черных исполнителей», на тот случай, когда контрразведке надобно было кого-либо убрать или припугнуть. Вряд ли Сиретаи знал, кто именно покушался на Фройнштаг, но наверняка догадывался, кто может знать.

Мысленно прорычав от восторга, Шторренн воинственно потряс кулаками и бросился назад в отель. Подняв на ноги Гольвега, дремавшего в кресле по соседству с номером Лилии, он уже через несколько минут погнал машину по известному ему адресу.

Услышав их давний пароль и узнав Шторренна по голосу, Сиретаи открыл дверь своей пятикомнатной, недавно доставшейся ему после расстрелянной еврейской семьи квартиры, и тотчас же был сбит с ног.

– За что, благодетель?! – он всегда называл Шторренна «благодетелем» и каждый раз обращался с такой покорностью, словно вымаливал помилования.

Впрочем, Шторренн в самом деле выступал в роли его благодетеля. Это он помог Сиретаи перебраться из конуры, которую тот снимал в далеком предместье, в шикарную квартиру, он давал ему работу, позволявшую не только сводить концы с концами… А главное – обеспечил удостоверением сотрудника гестапо, благодаря которому Сиретаи безнаказанно шантажировал евреев, уголовников и прочих неблагонадежных.

В свое время Сиретаи начинал как сотрудник венгерской службы безопасности, но затем был изгнан из нее за какие-то грешки; поступил в университет, однако через полгода оттуда его тоже выставили, и парень чуть было не опустился до подворотного пьянчуги и мелкого воришки.

Шторренн в буквальном смысле извлек его из помойки, привел в чувство и устами своего шефа настоятельно посоветовал коллегам из венгерской службы безопасности вспомнить о своем бывшем сотруднике. И деваться им было некуда: вспомнили…

Но все это в прошлом. А сейчас…

Так ничего и не ответив Сиретаи, унтерштурмфюрер дал ему возможность встать на ноги, но только для того, чтобы тотчас же снова повалить на пол. После чего они с Гольвегом еще несколько минут старательно очищали о венгра свои сапоги – что должно было свидетельствовать об особой важности визита и предстоящего разговора.

– Пощадите, благодетели! – наконец, обессилено повалился Сиретаи на спину, прекратив всякую попытку защищаться или хотя бы прикрываться от ударов. – Зачем меня избивать? Кому же я служу, если не вам?!

Сиретаи было уже под пятьдесят. Рыжеватые волосы его повыпадали самым безобразнейшим образом – словно после лишая. Дряблые морщинистые щеки выдавали в нем человека, успевшего прогулять не только безвозвратно ушедшую молодость, но и неотвратимо навалившуюся на него старость. Годы скитаний и безденежья превратили Сиретаи в безвольного и жалкого на вид человечка, однако так и не смогли избавить от коварства, на которое и в венгерском, и гестаповском досье указывалось как на особую примету.

– Два часа назад ты, негодяй, стрелял в одну германку, у входа в отель «Берлин». От кого ты получил это задание? – Они подхватили приземистого, худощавого Сиретаи за ворот, швырнули на тахту и подперли подбородок сразу двумя пистолетами.

– Не стрелял я в нее, добродетели! Не стрелял! Не знаю я никакой германки.

– Какая неискренность! – притворно изумился Шторренн.

– Это не я, клянусь честью своего рода!

– Веский аргумент, – скептически хмыкнул Гольвег. – «Честью рода», видите ли!..

– Ты слышал, что тебе сказал этот офицер из СД? – опять включился в допрос Шторренн. – В Берлине плевать хотели на честь твоего рода. Но если ты настаиваешь, вместе с тобой они могут отправить на виселицу весь твой род.

– Это действительно не я стрелял. Не я, не я! – отчаянно заорал Сиретаи, понимая, что время его уходит, поскольку увлекаться допросом эти двое не станут.

– Кто же тогда?

– Откуда ж мне знать, добродетель?!

– Когда швырнем тебя на пол еще раз, придется затем сменить сапоги, в виду их полнейшей непригодности, – спокойно, внушительно объяснил ему Шторренн.

– Не посмел бы я стрелять в германку, благодетель! – взмолился Сиретаи. – Не посмел бы я!

– Не ори! – охладил его Шторренн. – Вот он, – указал на Гольвега, – никогда не поверит, что не решился бы. А я поверю. Поскольку знаю тебя. Но это не помешает отвезти тебя в гестапо, чтобы пытать и расстрелять именно как человека, который стрелял во фрау… Кстати, как ее фамилия?

– Н-не помню, – вздрагивал всем телом Сиретаи.

– Не помнишь, значит? – оскалился Гольвег. – В конце концов, нам безразлично, кого расстрелять. Все вы, венгры, на одно лицо. Но ты же понимаешь, что дело должно быть закрыто. Такое нападение не может оставаться безнаказанным. Здесь уже речь идет не о чести твоего уголовного рода, но о чести гестапо.

– Так что, сыграешь роль неудавшегося убийцы? – спросил Шторренн, закуривая. – Хотя бы ради своего благодетеля.

– Это не моя работа, не моя! Почему я должен брать на душу чужой грех? Если бы я…

– Но ведь тебе тоже предлагали стрелять в эту германку, – не дослушал его Шторренн и, захватив за остатки волос, стащил на пол. – Тебе предлагали, и ты хорошо помнишь, кто именно предлагал. И знаешь, кто мог стрелять.

Теперь удары сыпались на голову, в пах, по почкам. Они били расчетливо и не торопясь, пока Сиретаи, наконец, не отхаркнул вместе с кровью:

– Это правда, благодетель! Правда! Мне предлагали. Но я… Я не посмел. Ни за какие деньги! – Он заплакал.

В этот раз Шторренн почему-то поверил в естественность его плача, хотя прекрасно знал, что человек этот способен был заплакать в любое время и по любому поводу. При его-то коварстве и жестокости.

– Что, действительно предлагали? – задержал Шторренн носок сапога у скулы Сиретаи. Такого признания он совершенно не ожидал. Единственное, на что рассчитывал – что бедняга назовет, хотя бы прикидочно, человека, способного навести на след покушавшегося.

– Крест святой, – по-ребячьи всхлипнул агент-двойник.

– Тогда точнее… На кого тебе предлагали покушаться? – не поверил Гольвег. – Имя назови, имя!

– На германку, что живет в отеле «Берлин» и которая приехала вместе с доктором Вольфом. Как подозревают, на самом деле это штурмбаннфюрер Отто Скорцени. Но они в этом не были уверены. До конца не уверены, – жалостливо размазывал он кровь по лицу.

Эсэсовцы многозначительно переглянулись. Вопрос: «Верить или не верить?» отпадал сам собой.

– Понятно. Поначалу ты согласился, – устало плюхнулся Шторренн в стоящее напротив тахты кресло. – Но, услышав, что фрау прибыла со Скорцени, уписался от страха.

– Почти так оно и было, благодетель, – с огромным трудом заполз на тахту, словно побитый пес в будку, Сиретаи. – Что уж тут скрывать? Думал, что после отказа они сразу же прикокнут меня, чтобы избавиться от лишнего языка. Но они только припугнули и приказали молчать. Видит Бог: я и сейчас молчал, пока позволяло здоровье.

– Ну-ну, встряхни мозгами… Чего именно от тебя требовали? Чтобы ты убил эту германку или только припугнул ее? Тебе говорили, что ты обязательно должен убить ее? Только точно. Дословно.

– Об убийстве речь не шла. Требовали поиграть на нервах. Припугнуть, что ли. Но зачем им это понадобилось – понятия не имею.

– А вот теперь самый важный вопрос: кто именно предлагал тебе эту диверсионную халтуру? – ожил Гольвег, старавшийся не мешать их «философскому диалогу».

– Но только условие: вы не слышали от меня имени контр-разведчика.

– Естественно, – заверил Шторренн. – На кой черт облегчать им жизнь? Кстати, ты сразу же получишь наше задание и на какое-то время уедешь из Будапешта.

– Куда? – с надеждой ухватился за его предложение Сиретаи.

– Для начала, погуляешь в окрестностях Вены. Устраивает?

– Благодетель… Бла-го-де-тель! – почти взмолился на него Сиретаи. Как ни странно, этот человек действительно умел быть признательным своему покровителю и благодетелю. Или, по крайней мере, артистично разыгрывал свою, почти сиротскую, признательность.

– Мной занимался тот, кто обычно занимается в таких случаях платными агентами, – капитан Арпид Галаши.

– Это кто такой, Галаши? – переспросил Шторренн. – Имя почему-то незнакомое.

– Потому что держат его только для кладбищенских страстей. До контактов с гестапо пока не подпускают.

– Так, может, он и стрелял?

– Вряд ли. По-моему, тоже струсил. К тому же его ценят как работодателя, а не как палача.

– Недурно устроился, бездельник, – миролюбиво признал Гольвег.

– Значит, капитан Арпид Галаши? – воинственно улыбался Шторренн, нервно прохаживаясь по комнате. Кажется, мы с вами, Гольвег, не зря прожили эту бессонную ночь.

– В таком-то приятном обществе! – проворчал гауптштурмфюрер. – Слушай ты, недоносок от контрразведки, у тебя найдется что-нибудь выпить?

– Кажется, осталось полбутылки коньку.

– Вот до какого аристократизма ты дожил, подлец! – изумился Шторренн. – Лучшие коньяки Европы бутылками лакаешь, хотя еще недавно на стакан дешевого цыганского вина насобирать не мог. А ведь не отрабатываешь, неблагодарный, не отрабатываешь. Почему сразу же не доложил о предложении капитана Арпида Галаши? Почему уже через час не разыскал меня и не доложил?

– Потому что сразу же вычислили бы меня и убили.

– И правильно бы сделали, – спокойно подтвердил Шторренн.

Они налили себе по рюмочке, затем еще по одной и, так и не предложив хозяину квартиры выпить с ними, потребовали адрес капитана. Тот знал только телефон, но и этого показалось им вполне достаточно.

– Так эта фрау Вольф, что, действительно является женой Скорцени? – с огромным усилием доковылял вслед за ними до двери Сиретаи.

Эсэсовцы, не сговариваясь, дружно расхохотались.

– Хотел бы я быть сейчас там, где находится Скорцени. В обнимку со жгучей андалузийкой, – выплюнул Гольвег окурок.

– Эти кретины из венгерской службы безопасности, – поддержал его Шторренн, – не понимают, что если бы кто-то осмелился стрелять, пусть даже не в жену, а хотя бы в спутницу Скорцени, то этот мамонт разнес бы половину Будапешта. И не уехал бы отсюда, пока не передушил бы их всех поодиночке.

– Я всегда верил тому, что мне говорят, а не тому, чему верил, – благодарственно пробормотал Сиретаи, закрывая за ними дверь с такой миной на лице, словно закрывал себя в кладбищенском склепе после посещения его грабителями.

 

19

Сегодня Фройнштаг впервые за время знакомства со Скорцени сама попросила остаться у нее. Раньше она или великодушно соглашалась принять Отто, или же добивалась этого обычными женскими хитростями.

– Мне бы очень не хотелось быть убитой именно сейчас, Отто, – тихо проговорила она, обнимая Скорцени уже у самой двери и дотягиваясь рукой до выключателя. – Здесь, в Будапеште, где у нас вновь появилась возможность легально бывать вместе, это было бы крайне несправедливо.

– Смерть, насколько мне известно, вообще дама убийственно несправедливая.

– Признайтесь, что этой ночью никаких особых, спешных дел у вас не предвидится, – Лилия отпустила узел его галстука, расстегнула ворот и поцеловала в шею нежно, по-девичьи, как умела целовать только она.

Фройнштаг знала, что это – единственный поцелуй, который чувствует даже твердокожий и бесчувственный Скорцени. Остальных он попросту избегает. Да Отто они и не трогают.

– Кроме одного, совершенно пустякового дельца: изловить человека, пытавшегося совершить ту самую, убийственную, несправедливость.

– Стоит ли так горячиться? В любом случае он будет наказан, – нервно раздевала Скорцени, совершенно забыв о том, что они все еще стоят у самой двери. Нежности ей всегда хватало только для того, чтобы разжечь себя. Достигнув этого, Лилия умудрялась безбожно забывать о состоянии и чувствах партнера.

Скорцени молчаливо терпел все эти терзания, неуклюже пытаясь то обнять женщину за плечи, то погладить волосы. Но безволие и растерянность его лишь подогревали азарт Фройнштаг. Ей всегда приятно было осознавать беспомощность и покорность «самого страшного человека Европы», но сегодня это почему-то доставляло особое удовольствие.

Наконец, Скорцени сообразил, что ему следует делать то же самое, что делает Лилия. Раздевая друг друга, они азартно разбрасывали одежду по полу, медленно приближаясь к дивану.

Зазвонил телефон, однако Лилия не отреагировала на него. Усевшись на краешек дивана, она обхватила стоявшего перед ней Отто за талию и, уткнувшись лбом в низ его живота, согревала и возбуждала мужчину теплом своего дыхания и ласками.

Но телефон звонил все настойчивее, и Фройнштаг пожалела, что он находится слишком далеко, а то бы дотянулась и грохнула им о пол.

– Очевидно, кто-то из наших, – пришел ей на помощь Скорцени. – Подними, кажется, они там взбесились?

– У меня такое впечатление, что взбесился весь город. Тебе не кажется?

– Снимите трубку, – твердо приказал штурмбаннфюрер.

Фройнштаг прорычала нечто человеконенавистническое, вновь чувственно потерлась лбом о живот мужчины и устало, пошатываясь, словно пьяная, натыкаясь на стулья, побрела к столу.

– Слушаю, – прохрипела она с такой лютью, что всякий уважающий себя человек на том конце провода тотчас же отказался бы от разговора.

– Здравствуйте, фрау Вольф, – услышала в ответ далеко не робкий женский голос. – Узнаете?

– А вы потрудитесь представиться.

– Лучше было бы, если бы вы узнали меня по голосу, не называя имени. Думаю, это нетрудно, – внушал ей жесткий, почти мужской голос, вульгарная грубоватость которого усиливалась резким австрийским произношением, таким знакомым Фройнштаг по акценту Скорцени, а особенно – Кальтенбруннера.

– Так это вы, бар…?! – вспыхнула Лилия, но все же вовремя сдержалась, не раскрыла аристократического достоинства собеседницы. – С чего это вы вдруг прямо посреди ночи?

– Находите, что уже ночь?

– Я сказала: «Посреди ночи», – не собиралась Фройнштаг щадить самолюбие фон Шемберг, коль уж та осмелилась потревожить ее.

– Всего лишь хочу заверить вас, фрау Вольф: к тому, что произошло несколько часов назад у вашего отеля, мы, то есть я и наш общий знакомый, абсолютно никакого отношения не имеем.

– Тогда чего вдруг забеспокоились, если совершенно уверены, что не имеете?

– Для нас важно, чтобы вы тоже знали об этом. Но еще важнее – чтобы поверили.

– Тогда, может быть, объясните, из каких источников вам стало известно об этом инциденте?

Баронесса тяжело вздохнула, давая понять, что всякие телефонные объяснения явно не ко времени.

– Лично я узнала о нем сразу же. Буквально через несколько минут после… случившегося, – не решилась упомянуть о выстрелах. – Очевидно, следовало немедленно позвонить вам. Но, поверьте, я была в шоке. И потом, хотелось посоветоваться с нашим общим знакомым.

– И что же он?

– Пришел в ярость. Да-да, я не преувеличиваю. Вы даже не представляете себе, в какую ярость он пришел, узнав об этой подлости.

– Будапешт такой ярости не переживет, – иронично улыбнулась Фройнштаг.

Скорцени уже понял, кто ее собеседница, и подошел поближе. Он успел снять сапоги и брюки, и стоял теперь рядом с Лилией обнаженным, дожидаясь, когда она бросит трубку и вспомнит о нем.

– Напрасно вы так… – обиделась фон Шемберг. – Наш знакомый сразу понял, что этот акт нацелен не столько против вас, сколько против него самого. Против всех нас. Разве не ясно, что нас попросту хотят поссорить? Причем поссорить еще до того, как вы что-либо предпримете.

– Но вы так и не объяснили, из каких источников вам стало известно о случившемся, – напомнила Фройнштаг, и свободная рука ее принялась блуждать по телу мужчины, все приближаясь и приближаясь к самым сокровенным его местам.

– Вам прекрасно известно, что в то время у отеля находилась наша машина.

– Та самая, что вполне благородно сопровождала нас от вашего дома?

Прежде чем ответить, баронесса с кем-то вполголоса посоветовалась. Фройнштаг показалось, что рядом с ней находится сам Салаши.

– Именно сопровождала. На всякий случай. И очень жаль, что томившиеся в ней парни не сумели вовремя вмешаться. Впрочем, им не очень-то положено было вмешиваться. Главная их задача заключалась в том, чтобы не раскрыться.

– То есть хотите заверить, что убийца прибыл не на вашей машине?

– Это исключено, фрау Вольф. Ваш супруг должен понять, что это совершенно исключено.

«Скорцени испугались! – мстительно осклабилась Фройнштаг. – Мести его забоялись! Так оно и должно быть! „Пусть ненавидят, лишь бы боялись!” – девиз римских императоров».

– Как видите, до сих пор ни один из ваших людей не исчез.

– Мы рады этому.

– Вас тоже не тронули. Из этого следует, что мы хотим бить наверняка. Без излишней горячности и мстительности.

Скорцени одобрительно потрепал Фройнштаг по плечу. Она с самого начала повела разговор так, как надо, но в последней фразе просто-таки превзошла все его ожидания.

– Нам следует думать о том, как строить свои дальнейшие отношения, – вкрадчиво напомнила Юлиана, пытаясь вернуть спутницу Скорцени в атмосферу их недавней встречи. Баронессе казалось, что тогда между ними установились достаточно доверительные отношения.

– Их тем легче будет налаживать, чем скорее все вы предпримете попытку выяснить, кто это решил поразвлечься таким дичайшим образом у отеля «Берлин». Нам нужны имена и адреса.

– Утром наши люди займутся этим.

– Нашими делами, милая баронесса, следует заниматься в основном по ночам, – назидательно и не без скабрезного подтекста напомнила ей Фройнштаг. – Так и скажите общему знакомому, что он зря теряет время.

Баронесса попыталась сказать что-то в оправдание Салаши, но Фройнштаг решила, что все, что фон Шемберг могла сказать, она уже сказала, а потому, не предупреждая и не прощаясь, положила трубку.

– Баронесса фон Шемберг? – спросил Скорцени, когда Лилия, наконец, вновь томно потянулась к нему и, обняв за шею, буквально прикипела всем телом.

– Они расстреливают меня, где только могут: на улице, в постели… Ждут, пока рассвирепею. Объясните им, штурмбаннфюрер, что они еще не знают, каковой я бываю в стадии окончательного озверения.

– Знай они вас по-настоящему, они бы содрогнулись.

– И они еще содрогнутся.

– Итак, баронесса и ее консультант открестились от нападавшего, но признали, что слежку за вами вели все же их люди.

– Мы, «тупоголовые», додумались до этого и без их признания.

– Признание в любом случае важно, – задумчиво возразил Скорцени, совершенно забывая, что в эти минуты должен думать о самой женщине, а не о тех, кто покушался на нее. – Но одного из двух их парней мы все же прихватим. Для острастки. На всякий случай. Чтобы Салаши стал сговорчивее.

– Вы намерены встретиться с ним, штурмбаннфюрер?

– Чтобы он тут же возомнил себя фюрером Великой Венгрии? Пусть пока постоит под дверью, подождет, поволнуется, порассуждает о превратностях судеб всех его предшественников, причем не только в Венгрии. Или, может быть, я не прав?

– Вы, как всегда, божественно правы, мой Бонапарт!

 

20

Когда Скорцени прибыл в будапештское бюро гестапо, в одном из кабинетов ему показали основательно избитого, окровавленного парня лет двадцати пяти, в смоляных курчавых волосах которого, словно награда за мученическую жизнь, появилась пока еще неброская, но довольно основательная седина.

Взглянув на его усеянное кровоподтеками и синяками лицо, штурмбаннфюрер готов был поклясться, что седина эта появилась уже здесь, в «отельных номерах» гестапо.

Едва «первый диверсант рейха» уселся на стол напротив арестованного, как в ту же минуту гауптштурмфюрер Родль захватил венгра за волосы и запрокинул голову, предоставляя Скорцени возможность лицезреть…

– И давно он отмаливает грехи в вашем храме? – устало, с налетом безразличия, поинтересовался штурмбаннфюрер.

– Свеженький, пока еще, понятное дело. Долго он бы здесь не продержался.

– И что, уже усердно исповедуется?

– Кое-какие грешки по-прежнему скрывает.

– Так, может, ему все еще не объяснили, что скрывать и недоговаривать в принципе можно везде: дома, в церкви, на земном и Страшном суде, на исповеди перед самим Господом Богом… Но пытаться что-либо скрыть от гестапо, дьявол вас всех расстреляй!

– Такое еще никому не удавалось, – смиренно признал Родль. – Да это и немыслимо.

– И что же удалось установить? – обратился Скорцени теперь уже к стоявшему рядом с Родлем унтерштурмфюреру Шторренну, наряженному в штатские одежды. Он знал этого офицера, как одного из наиболее надежных и активных людей из команды начальника службы безопасности района Балкан и Италии Вильгельма Хёттля.

– Пока что немногое. Перед вами – Арпид Галаши, капитан, теперь уже бывший, как я полагаю, венгерской контрразведки. Арестован при очередной попытке войти в доверие к нашему подставному агенту с целью выяснить причину появления в Будапеште вашей группы. А главное, действительно ли человек, прибывший в Венгрию, является обер-диверсантом рейха Отто Скорцени, или же речь идет о некоем его двойнике.

– Что, существует даже такая версия?! – рассмеялся обер-диверсант. – Что-то новое, дьявол меня расстреляй.

– Судя по всему, местные мифотворцы из контрразведки и на этот раз постарались.

– А ну-ка, Родль, подставьте его рожу под юпитеры славы еще раз.

– Не откажу себе в удовольствии.

Гауптштурмфюрер вновь запрокинул голову венгерского контрразведчика и выжидающе уставился на шефа.

– У вас действительно гуляет легенда о том, будто вместо себя Скорцени посылает на операции двойников?

Капитан молчал.

– Он что, не понимает по-немецки? – удивленно поинтересовался «первый диверсант империи» у Шторренна.

– Не хуже, чем по-чешски, – щелкнул каблуками гестаповец. – Установлено абсолютно точно. Слушай ты, цыганский ублюдок! – ринулся он на венгра.

– Стоп, стоп, Шторренн! – упредил его удар Скорцени. – Мне известно, что вы большой почитатель рукопашных… Но сейчас не время. Так, может, мне перейти на венгерский, а, капитан Галаши? – Скорцени и в самом деле перешел на язык древних угров, который давался ему с таким же трудом, что и чешский, если бы только он окончательно научился различать эти два языка.

– Да, таковой была одна из версий, – почти простонал Галаши после того, как, накрутив волосы венгра на пальцы, Родль буквально ввинтился костяшками ему в темя.

– Вот видите, Шторренн, вы опять не правы, – почти искренне возмутился Скорцени, – оказывается, господин Галаши прекрасно владеет немецким. Причем получше, чем мы с вами, неотесанные австрийцы.

Еще не успевший привыкнуть к психологическим провокациям Скорцени, Шторренн удивленно уставился сначала на штурмбаннфюрера, затем на Родля. При этом он поворачивал не голову и даже не корпус, а вертелся всем туловищем, смещая и ноги, словно заводной манекен. Однако Скорцени, как и Родль, прекрасно помнил, что никакой Шторренн не австриец, поэтому не обращал на него внимания.

– И кого же вы обнаружили, капитан? Самого Скорцени? Его двойника? Поделитесь тайной.

– Пока нет, – губы Галаши распухли так, что и по-венгерски он способен был изъясняться разве что с неизгладимым турецким акцентом.

– Что «пока нет»?

– Пока не выяснили.

– Кто же тогда перед вами, дьявол вас расстреляй?!

Гольвег чуть отпустил волосы венгра, чтобы тот мог спокойно взглянуть на того, кого столь упорно выслеживал.

– Не знаю. Хочется верить, что Скорцени.

– А чем, собственно, не нравится вам Скорцени? Офицер из армии ближайших союзников. Величайший почитатель токайских вин и венгерских мелодий. Почему вдруг такая охота на него? Слушаю вас, капитан, слушаю, – угрожающе наклонился к нему штурмбаннфюрер. – У меня нет времени вытягивать из вас по слову. А если уж я прибегаю к этому, то вытягиваю вместе с жилами и ногтями. Такой, знаете ли, получается побочный эффект.

Капитан промычал что-то невнятное.

– Вы получили приказ убить Скорцени?

– Нет, что вы! – испуганно повертел головой Галаши. – Ни в коем случае. Всего лишь выяснить, почему он вдруг появился в Будапеште. Под чужим именем. В гражданском. И он ли это на самом деле.

– Кому-то из вашего руководства пригрезилось нечто подобное операции на вершине Абруццо?

– Вот это верно. Мы прекрасно знаем обо всем том, что происходило – не без вашей помощи – и в Австрии, и в Италии. И даже просочились сведения о том, что будто бы готовилась операция по похищению Папы Римского.

– Вот это уж из библейских преданий, – спокойно возразил Скорцени. – Родль, вы слышали нечто подобное? Вам вообще могло прийти такое в голову?

– Господь с вами, господин штурмбаннфюрер! – охотно включился адъютант в традиционный «эсэс-спектакль в постановке Скорцени». – Я бы скорее принял муки Христа, чем решился допустить, что кто-либо из офицеров СД осмелился бы поднять руку на самого Папу.

– Внемлите, капитан, внемлите! Только что вы слышали голос истинного христианина. Разве можно затевать подобную операцию с людьми, для которых превыше всего в этой жизни – Бог, затем Папа Римский, и только потом уже – их непосредственный начальник, хотя понятно, что все должно быть наоборот? Да и то лишь до тех пор, пока это не противоречит их боголюбивым устремлениям. Вы хотите СД поссорить с Ватиканом? Господь вам этого не простит, капитан.

Скорцени произнес это настолько вдумчиво и рассудительно, что венгр постарался пошире раскрыть припухшие веки, дабы убедиться, что Скорцени действительно не шутит и не издевается над ним.

Заметив его усилия, Родль победно ухмыльнулся. В такие минуты он всегда поневоле гордился своим шефом. Это умение Скорцени убеждать и перевоплощаться, а, перевоплотившись, играть так, что позавидовал бы любой самый талантливый артист… А этот непревзойденный диверсионный кураж в стиле Скорцени!

– Возможно, предположения относительно папы – всего лишь слухи… – откровенно смутился венгр, не понимая, почему для Скорцени так важно откреститься от операции по похищению Папы. Причем откреститься здесь, перед человеком почти обреченным. Ему и в голову не могло прийти, что в ходе каждого из таких допросов Скорцени отрабатывал психологические приемы давления на врагов рейха, совершенствуя при этом свое актерское мастерство.

– Дезинформация наших врагов, капитан Галаши, – убеждал он сейчас венгерского контрразведчика тихим, вкрадчивым голосом дворового доброжелателя. – Коварная дезинформация коварных врагов. Чем труднее будет складываться для нас ситуация на фронтах, тем больше будет гулять по миру подобных дезинформаций. Вас этому разве не учили, капитан?

– Чего вы от меня добиваетесь?

Реплика показалась Скорцени настолько неуместной и несвоевременной, что он даже не стал реагировать на нее.

– Ладно, ладно, – великодушно заверил обер-диверсант, – я не собираюсь устраивать вам экзамены по психологической обработке противника. Хотя на месте преподавателей разведшколы, которую вы окончили, я бы, конечно, вернулся к разговору на эту тему за экзаменационным столом.

– Вы можете прямо и по-человечески объяснить мне, господин Скорцени, – оскорбленно окрысился капитан, – что вам от меня нужно?

Это был довольно статный, широкоплечий брюнет, с некогда симпатичным лицом, в котором уже ничего азиатского, кроме разве что курчавой черноты кудрей, не осталось. Да еще коварство…

Но стоит ли обвинять какого-то невоспитанного угра в том коварстве, которому они там, в Берлине, тоже успели основательно подучиться?

– Истины, Галаши, истины.

– Тогда задавайте свои вопросы, но прекратите издеваться надо мной. В конце концов, я тоже офицер. У меня тоже есть гордость и честь.

– Но уже нет пистолета, – заметил унтерштурмфюрер Шторренн, устроившийся в кресле, почти у самой двери.

Он прекрасно владел венгерским и находился здесь на тот случай, если вдруг Скорцени и венгр не сумеют найти общего языка, и Галаши откажется отвечать по-немецки. Упрямство венгров было хорошо известно ему как национальная черта этих, так и не сумевших европеизироваться, кочевников.

– Потому что вы подло отобрали его у меня.

– Офицер, потерявший оружие, теряет право не только на само это оружие, но и на честь. Так было и так будет во всех армиях мира.

– Вот видите, что говорят по этому поводу такие же боевые офицеры, как и вы, – угрюмо, но вполне сочувственно заметил Скорцени, твердо решив поближе познакомиться с этим Шторренном. Его философский пассаж относительно пистолета и чести подсказывал «первому диверсанту империи», что гестаповец не лишен фантазии. А Скорцени всегда ценил это. – Последний вопрос к вам, капитан. Почему вы не убили госпожу Вольф?

Скорцени заметил, как глаза Арпида Галаши расширились то ли от ужаса, то ли от изумления.

– Что значит, «почему не убил»?

– Я непонятно сформулировал вопрос? – Скорцени, наконец, освободил стол от своего бедра и тоже уселся в кресло. Подперев рукой подбородок, он устало рассматривал венгра, как бы решая для себя: «Что же мне с тобой, распаршивец ты эдакий, делать?»

– Да, мне непонятна сама постановка вашего вопроса.

– Вот видите: «постановка вопроса». Кое-какие термины плохо усвоенной дисциплины «Психологическая обработка населения» вам все же запомнились. Так вот, меняю постановку… Вы получили задание убить госпожу Вольф, прибывшую сюда в роли моей жены. Почему не выполнили этот приказ?

– Я не получал такого приказа.

– И хотите сказать, что это не вы стреляли в германскую подданную госпожу Вольф? Отвечайте, дьявол вас расстреляй! – грохнул Скорцени кулаком с такой силой, что письменный прибор взлетел над столом, словно взорвавшаяся на старте ракета Фау. – Вам прекрасно известно, что доктор Вольф – это я. А госпожа Вольф – моя супруга.

– Вполне возможно. Однако я…

– Вам, венграм, что, такое чувство, как ревность, – уже вошел в роль Скорцени, – вообще недоступно? Я еще мог бы простить вам, если бы вы палили в меня. Но палить в мою супругу, досточтимый капитан!.. Вы что же, думаете, что я стану швырять вам в лицо все перчатки, которые у меня имеются. Вызывать вас на дуэль на шмайсерах с расстояния в десять шагов?!

– Но я не стрелял во фрау Вольф.

– Нет, вы что, действительно считаете, что я прибыл сюда, чтобы разыгрывать под стенами Будайской крепости рыцарские турниры с местными донжуанами?! Облегчайте, облегчайте душу, капитан. Пока еще представляется такая возможность.

Родль едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Какой неподражаемый словесный штурм! Он голову мог дать на отсечение, что ни в одной разведке-контрразведке мира не сыщется офицер, обладающий таким талантом словесного психологического шантажа, каким обладает Скорцени.

Адъютанту Родлю уже не раз приходилось слышать, как подавленные его лишь на первый взгляд сумбурным, а на самом деле – логически выстроенным натиском даже опытные офицеры, друзья и враги оказывались буквально деморализованными и сметенными.

– Но я уже сто раз говорил вам, что не получал приказа стрелять во фрау Вольф, – испуганно вжался в спинку стула Галаши. – Я не имею к этому никакого отношения!

– Не только получили его, но и стреляли. В арийку. За два часа до своего ареста, неподалеку от отеля «Берлин»!

Весь пыл Скорцени неожиданно угас. Голос его вновь стал меланхолически спокойным и предельно усталым. Однако Родль знал, что Скорцени обладает способностью почти мгновенно менять тембр голоса и накал страстей. Это тоже было одним из достижений его непревзойденного искусства следователя. Искусства, которым Скорцени откровенно пренебрегал, прибегая к нему крайне редко. Но если уж снисходил… каждый допрос превращался в прекрасно отрежиссированный спектакль.

– Я что, беседую с русским диверсантом? Или с офицером дружественной нам Венгрии? Стрелять в германку у входа в отель «Берлин», в котором – как известно каждому венгру – поселяются исключительно германцы и который находится под совместной негласной охраной службы СД и венгерской контрразведки!.. Поневоле задашься вопросом: что происходит в этой стране? Это я уже вас спрашиваю, унтерштурмфюрер Шторренн? – перевел взгляд на гестаповца. И тот не выдержал и подхватился.

– Да не я стрелял в нее! – попробовал подхватиться капитан, понимая, что все, что он натворил доселе, ему еще может проститься. Но покушения на фрау Вольф штурмбаннфюрер ему не простит. Скорцени не простит ему покушения, которого на самом деле он не совершал. – Это был не я, клянусь честью офицера.

– Не рассчитывайте, что после этой клятвы я верну вам пистолет с одним патроном и великодушно позволю пустить себе пулю в лоб. Обо мне, конечно, гуляют слухи, будто я непозволительно мягок и милосерден в обращении с врагами. Но поверьте мне, капитан, эти притчи так же безосновательно преувеличены, как и все остальные притчи и предания о «самом страшном человеке Европы». Вы у меня пройдете через такую обработку, после которой пистолетный выстрел прозвучит для вас пением ангела.

– Но что я должен предпринять, чтобы вы поверили, наконец, что это не я стрелял в госпожу Вольф?! – почти истерически завопил Галаши. А ведь, как объяснили Скорцени, до сих пор он держался довольно твердо. – Не я, не я! Можете распять меня, сжечь на костре! Но истина останется той же: стрелял не я!

Все те пять минут, которые Скорцени в глубоком раздумье просидел за столом, глядя куда-то в окно, Галаши смотрел на него с надеждой подростка, верящего в обещанное чудо. Были мгновения, когда капитану хотелось стать перед штурмбаннфюрером на колени и еще раз крикнуть: «Я не стрелял! Не сомневайтесь в этом!» Так ему вдруг, глядя на сидящего рядом с ним человека-легенду, захотелось жить. Так отчаянно ему вдруг захотелось выжить. Любой ценой.

– Нет, – пробился сквозь стену молчания негромкий, но довольно решительный голос Скорцени. – Нет…

Но если бы нашелся кто-нибудь в этом мире, кто бы мог объяснить сейчас затравленному капитану Галаши, что означает в устах «первого диверсанта рейха» это его глубокомысленно-спокойное «нет».

 

21

– …Нет, капитан, вы так и не убедили меня, – еще спустя минуту проговорил Скорцени, поднимаясь из-за стола и неспешно подходя к окну.

– Тогда какие же аргументы я должен привести, чтобы вы поняли, что намерены расстрелять совершенно не того человека, который покушался на фрау Вольф?

– Вот видите, и вы тоже обращаетесь ко мне за советом. А ведь я не Соломон. Я не расточаю советы, капитан Галаши, – уже более резко проговорил штурмбаннфюрер. – Вы напрасно думаете, что все свое время в этом слякотном городе я трачу только на то, чтобы осчастливливать советами офицеров венгерской контрразведки. Аргументы – это уже ваша забота. Возможно, в душе я и готов поверить. Но только убеждаете вы меня как-то слишком уж неубедительно.

– Могу повторить, что моим заданием было выяснить: действительно ли доктор Вольф является штурмбаннфюрером Скорцени. И с какой целью он прибыл к нам.

– Прекрасно. Можете считать, что задание выполнено. Теперь-то вы, надеюсь, не сомневаетесь, что Вольф – некто иной, как Скорцени?

– Теперь – нет, – несмело подтвердил Галаши, не понимая, к чему клонит эсэсовец.

– Так вот, мы можем расстрелять вас за эту операцию. Но можем и не расстрелять. То, что я вам сейчас предложу, станет единственным вашим шансом на спасение. И если вы не согласитесь… Или же согласитесь, но потом не выполните… Ваш труп выловят где-нибудь в районе Белграда. И мало кого будет интересовать, кому принадлежало ваше еще при жизни до неузнаваемости изуродованное тело.

«Это правда, там никому не будет дела до выловленного трупа… – безропотно подтвердил Галаши, неожиданно поймав себя на том, что ведь он совершенно деморализован. Готов соглашаться с любой глупостью, со всем, что произносит этот зазнавшийся, но все же довольно великодушный штурмбаннфюрер. – Если только кто-нибудь удосужится выловить его».

– Что вы предлагаете? – спросил он голосом, едва проникающим в эту комнату из мутных глубин Дуная. – Я готов выполнить ваши условия, если только они вообще выполнимы.

– Они элементарно выполнимы, Галаши. – Скорцени вернулся на свое место за столом и, по-крестьянски скрестив перед собой тяжелые жилистые кисти рук, уверенно взглянул на капитана. – Я сегодня же отпущу вас, если поклянетесь, что через два дня доставите мне человека, который стрелял во фрау Вольф. Причем он нужен мне живым. Вам понятны мои условия?

– Понятны.

Галаши взял предложенную Родлем пачку сигарет и долго извлекал из нее сигарету, а когда прикуривал, руки его до того дрожали, что Скорцени смущенно отвернулся. Он терпеть не мог мужского страха. В нем было что-то выше того, что Скорцени способен был понимать или хотя бы воспринимать.

– Вы найдете мне человека, который стрелял во фрау Вольф – только-то и всего.

– Но я не знаю, кто это. И это будет непросто.

– Не сложнее, чем вымаливать пощады у моих парней, – напомнил Скорцени о той, истинной, цене его поиска, о которой он ни на минуту не должен был забывать. – Вы найдете покушавшегося и доставите сюда.

– Проще уж сразу убить его. Все равно привезти сюда, в гестапо, агента контрразведки… Такая операция незамеченной не останется.

– Но я тоже не собираюсь убивать его. Задам несколько вопросов – и оба свободны.

– Хорошо, я постараюсь найти его. Вот только доставлять придется вам самим. И двое суток – это слишком мало.

– Сколько же дней понадобится вам для поиска?

– Неделю.

– Много. Трое суток. И попробуйте в конце третьих суток куда-то исчезнуть!..

– Я ведь знаю, что моя семья будет под наблюдением.

– Вот видите, даже для вас служба в контрразведке не проходит зря, капитан Галаши.

* * *

Ровно через сутки гауптштурмфюрер Родль принял от Галаши телефонное сообщение. Однако звонил не Галаши, а какой-то подросток.

– Вам привет от одного известного вам капитана. Интересующий вас человек готов встретиться с вами, – сообщил срывающийся от волнения, почти мальчишеский голосок.

– Когда?

– Сегодня.

– Где?

– Там, где состоялся ваш последний разговор с капитаном.

– Но с условием, что будет и сам капитан.

– Капитан согласен, – приглушенным голосом подсказывал мальчишке кто-то стоящий рядом с ним.

– В котором часу ждать этого человека?

– Через два часа.

– Минуточку.

Родль знал, что в это время Скорцени находился в номере фрау Вольф, то есть унтерштурмфюрера Фройнштаг, поэтому связаться с ним особого труда не представляло.

– Наш общий друг, капитан, сам по телефону говорить боится, – объяснил он штурмбаннфюреру после того, как передал смысл телефонного сообщения.

– И правильно делает, – недовольно, однако справедливо рассудил Скорцени.

– Что передать его связнику?

– Пусть капитан появляется, будем ждать.

 

22

– Вы, Скорцени, должны будете подготовить захват городской крепости, в которой находится правительство Венгрии. Это на тот случай, если регент нарушит свои союзнические обязательства перед Германией, – повторил фюрер, как только они остались в «ситуационном блоке» одни.

– Регент нарушает их давно, причем самым наглым образом», – заверил его обер-диверсант.

Гитлер уселся на стол и слабым, артистичным движением руки указал на кресло справа от себя. Какое-то время он молчал, напряженно всматриваясь в расстеленную перед собой карту. Улучив момент, когда фюрер опустил голову, обер-диверсант слегка приподнялся и увидел, что это карта той части Европы, на которой расположены Австрия и Венгрия. И еще он заметил, что значительная часть Баварии и Австрии, в районе Альп, обведена жирным красным кругом.

Скорцени не нужно было долго гадать, чтобы определить, что этим кругом обведен тот особый район, который уже получил название «Альпийская крепость».

– Это верно, Скорцени. Хорти нарушает их давно, считая, что его действия останутся безнаказанными.

– Он ошибается, мой фюрер.

«А ведь переворот в Венгрии, – подумалось Скорцени, – воспринимается фюрером еще и как укрепление юго-восточного форпоста «Альпийской крепости». Возможно, фюрер и не станет акцентировать на этом внимание, но что момент этот учитывается – несомненно».

– Однако факт, который послужит нам поводом для нападения, должен быть вызывающим, – уточнил Гитлер, наконец, прервав свое альпийское паломничество и давая понять, что повод все же необходим. – Из ряда вон выходящим.

– Мы создадим такие факты, мой фюрер.

– Вы очень точно выразились, Скорцени. Именно так и должен ставиться вопрос. Мы действительно должны «создать эти факты», создать атмосферу венгерского военно-политического тупика. Довести ее до такого каления, при котором каждому венгру стало бы понятно, что Хорти ведет страну в никуда, а поэтому правителя и правительство следует менять. И как можно скорее.

– Так мы и будем поступать, мой фюрер.

Внимание фюрера вновь привлекла какая-то местность на северо-западной оконечности «Альпийской крепости», он взял карандаш и, охватив эту часть карты жирной линией, присоединил ее к особому оборонному району. Скорцени показалось, что этим росчерком карандаша Гитлер существенно отодвинул границу «Альпийской крепости» от своей ставки «Бергхоф».

– Я дам вам конкретное задание, Скорцени. У вас будут самые веские основания для самых решительных военных действий.

– Мне не хотелось бы чувствовать себя скованным в военных аргументах, мой фюрер. Ситуация в Венгрии резко отличается от той ситуации в Италии, при которой я проводил операцию по освобождению Муссолини. В отличие от Италии Венгрия не расчленена на две части, она не находится в состоянии гражданской войны, там нет широко развернутого партизанского движения, и ни в одной части ее не действуют англо-американские войска, присутствие которых на юге Итальянского королевства вносило сумятицу в умы и народа, и правящей элиты.

Скорцени показалось, что фюрер не то чтобы совсем опешил от его натиска, но уж во всяком случае подрастерялся.

– Чтобы облегчить вам жизнь, я отдам письменный приказ, которым наделю вас широкими полномочиями. Самыми широкими! – негромко, но угрожающе воскликнул он, словно был уверен, что Хорти услышит его и содрогнется.

– Мы поставим их на колени, мой фюрер.

Гитлер расчувствованно взглянул на Скорцени, как на свою последнюю надежду и на свой последний, имперский аргумент, подался к нему через стол и, едва не дотянувшись до кисти обер-диверсанта, похлопал ладонью по дубовой доске:

– Так поставьте же их на колени, штурмбаннфюрер. Сделайте это с таким блеском, чтобы вся Европа содрогнулась. Когда-то, желая устрашить своего подданного, восточные сатрапы посылали им меч как знак скорой и жестокой расправы. Появление в любой столице мира «первого диверсанта рейха» должно означать для всех непокорных то же самое. Во всем мире должны понимать: в ножнах фюрера Германии всегда ждет своего часа карающий меч. Меч империи.

…Теперь, находясь в Будапеште, Скорцени не раз вспоминал об этом напутствии Гитлера. Правда, приказ о подготовке к захвату крепости – еще не приказ о ее штурме и пленении адмирала Хорти. Но в то же время…

Штурмбаннфюрер специально расположил свой диверсионный штаб здесь, на четвертом этаже здания, в котором находились служба гестапо и СД и из окон которого просматривалась часть крепостной стены. Сейчас он напоминал сам себе полководца, который, стоя в шатре на вершине холма, осматривает бастионы вражеской крепости, мрачно возвышающейся по ту сторону широкой реки.

Эту водную преграду не нужно было форсировать под градом стрел, звон мечей и грохот щитов. Однако же и войск у Скорцени тоже, в сущности, не было. Истребительный батальон «Центр», батальон эсэсовцев-парашютистов, танковый батальон… Ну, еще полсотни фридентальских курсантов да тайных агентов гестапо и СД. Вот и все. Вся его «фаланга возмездия». К тому же батальоны эти находились на окраине Будапешта. Их еще нужно было перебросить к крепости, причем сделать это незаметно, без стычек и потерь, не привлекая особого внимания.

Но даже если это удастся… Что такое несколько батальонов в центре столицы, теперь уже полудружественного государства, в которой добрый десяток воинских частей, тысячи полицейских, служба безопасности, гарнизон крепости?.. Тем более что Цитадель охраняется гвардейским батальоном и батальоном дворцовой охраны…

Нет, у Скорцени ни на минуту не появлялось сомнения в том, что крепость нужно штурмовать. Но так, чтобы захватить почти без боя. Впрочем, захват ее сам по себе ничего не стоил, если при этом регент Хорти не будет арестован, а его правительство разогнано. Причем штурмовать следовало таким образом, чтобы падение будапештской крепости стало падением правящего режима, и к власти пришли новые политические силы.

Случалось ли еще какому-либо полководцу, глядя на крепостные стены, решаться на подобный «штурм без штурма»? На сражение без потерь? На захват крепости и всей столицы, единственной целью которого было передать их из рук одного местного правителя в руки другого? Возможно, еще менее надежного в роли союзника, чем его предшественник.

«..К штурму Цитадели мы должны прибегать в том случае, если регент нарушит свои союзнические обязательства перед Германией…» – подстраховывался фюрер, направляя своего первого диверсанта рейха в страну, в которой этот регент правил уже несколько десятилетий.

Но в том-то и сложность, что формально регент еще не нарушал их. Иное дело Румыния. Когда она объявила войну Германии, Скорцени сам обратился к фюреру с просьбой направить его в Бухарест. Коль уж этим «мамалыжникам» вздумалось объявлять войну рейху, пусть познают ее во всех прелестях.

Гитлер допустил ошибку, что не дал тогда своего согласия на операцию «Дакия». Понимает ли он это? Ну а теперь что ж, теперь пошло… В Болгарии коммунисты организовали восстание. Финляндия, как и следовало ожидать, запросила у русских перемирия. Италия… сейчас ему даже не хотелось вспоминать об этой стране… Испанцы – те с самого начала решили демонстративно отсидеться, откупившись, для видимости, одной абсолютно небоеспособной, мародерской «Голубой дивизией».

Так что остатки венгерских войск – то единственное из союзнической окопной массы, что еще создает видимость хоть какого-то сопротивления. Именно видимость, поскольку все наиболее боеспособные части полегли там, где осталась почти вся 1-я венгерская армия, – на берегах казачьего Дона.

Тем не менее Хорти давно предал фюрера. Его тайные послы где напрямую, а где и через посредников ведут переговоры с англичанами, с югославскими и словацкими партизанами, с русскими наконец.

Но дело даже не в этом. В стране готовится восстание. Гестапо, СД, служба безопасности Хорти буквально завалены донесениями об активизации групп и отрядов венгерского Сопротивления. Чем ближе подходят к Будапешту русские, тем все более возрастает опасность коммунистического переворота. Да и правительство Хорти уже давно не пользуется абсолютно никаким авторитетом. Власть, строго говоря, делят прокоммунистически настроенное Сопротивление и нилашисты.

«Вот именно: делят! – возмутился Скорцени, всматриваясь в сгущающуюся над крышей королевского дворца дымку. – Хотя единственная сила, способная по-настоящему удержать сейчас власть в стране, – местные фашисты. Партия „Скрещенные стрелы” (название, правда, идиотское, что есть, то есть) во главе с местным фюрером Ференцем Салаши – вот что должно объединить венгерский народ. И совершенно непонятно, почему, имея своим союзником могучее национал-социалистское движение в Германии, нилашисты все еще не у власти».

– Вы не могли бы объяснить мне, Хёттль, – оглянулся Скорцени на возникшего на пороге начальника службы безопасности района Балкан и Италии, – почему так случилось, что в стране, которая уже несколько лет воюет против русских и граничит с Германией, до сих пор у власти черт знает кто? Во главе с каким-то вшивым регентом, сухопутным адмиралом?

– У меня создается впечатление, что нилашисты Салаши, вместе со своими единомышленниками в военных и деловых кругах, ждут, когда в виде рождественского подарка им преподнесут правительственные кресла, – мрачно резюмировал Вильгельм Хёттль. – Они нагло ждут этого, как будто мы обязаны заниматься их внутренними делами.

– У меня оно еще более мрачное, – признался обер-диверсант рейха.

– Кстати, только что поступило сообщение, что на окраине Пешта, в трехстах метрах от казармы батальона войск СС, идет настоящий бой венгерского батальона с группой Сопротивления. Правда, бой этот затяжной, неспешный и при малой крови, тем не менее командир венгерских пехотинцев просит о помощи.

– Венгерский батальон? О помощи? Превосходно! Это может оказаться неплохим поводом. И даже началом.

– Началом чего? – встревожился штурмбаннфюрер. До сих пор он, подобно жандарму, больше заботился о том, чтобы в этой стране «ничего такого» не происходило. Абсолютно ничего, что могло бы подрывать стабильность правительства и уверенность в нем армии.

– Родль! – позвал Скорцени, вернувшись к столу. – Немедленно свяжите меня со штабом батальона «Центр».

– Слушаюсь.

– Это может быть началом всего, – только теперь, с некоторым опозданием, ответил Скорцени Хёттлю.

– По-моему, лично вас эти плохие будапештские новости взбодрили?

– Потому что я обожаю плохие военно-политические новости в той стране, в которой мне приходится действовать. Они заставляют встряхнуться и напрячь мозги.

– Это вы, Фёлькерсам?! – разорвал трубку своим тевтонским рыком обер-диверсант.

– Можете в этом не сомневаться, штурмбаннфюрер.

– Здесь Скорцени! – назвался Скорцени, хотя в этом уже не было необходимости. – Приказываю немедленно выступить и подавить весь очаг сражения! Да-да, того самого, что происходит у вас под носом!

– Но там трудно будет разобраться, кто с кем сражается, – глухим, охрипшим голосом ответил Фёлькерсам.

– Вы невнимательно выслушали мой приказ, гауптштурмфюрер! Я ведь не приказывал разбираться! Я приказывал истребить всех, кто держит в руках оружие! Но если при этом погибнет несколько десятков тех, кто представления не имеет, как его держать, вам, лично вам, фон Фёлькерсам, это простится! Я заранее отпускаю все ваши грехи!

Фёлькерсам был не из тех, кто бросался выполнять приказ, не высказав своего мнения. Его батальон лишь недавно пополнился новобранцами и добровольцами из некоторых тыловых подразделений, и теперь командир батальона налаживал их подготовку, понимая, что следующего пополнения ждать придется еще дольше и что, по существу, ждать его уже неоткуда. Он уже знал, что батальону предстоит штурм Цитадели, где на золотом счету будет каждый ствол, поэтому не понимал, почему он должен терять людей в стычке между венгерскими полицейскими и венгерскими повстанцами.

– Однако докладывают, что в борьбе с силами Сопротивления там задействованы солдаты и полиция. Причем тех и тех достаточно. Другое дело, что они не спешат с решительной атакой на позиции партизан.

– Меня не интересуют доклады венгерских «полководцев», гауптштурмфюрер! Мало того, меня совершенно не интересует, что именно там происходит. Если мне не изменяет память, ваш батальон именуется истребительным?

– Так точно.

– Так истребляйте же, дьявол меня расстреляй, гауптштурмфюрер, истребляйте! Солдат, полицию, партизан…

– Впереди у нас важные дела, и мне бы хотелось избежать каких бы то ни было потерь накануне известной вам операции.

– Вы опять ничего не поняли, Фёлькерсам! Именно жертвы, то есть потери нескольких наших людей, нам сейчас и нужны. Небольшие потери, но обязательно – в результате вынужденного вмешательства наших солдат в наведение порядка в центре венгерской столицы.

Фёлькерсам удивленно промолчал. Беречь своих солдат от него требовали всегда, а вот терять их – требовали впервые.

– Среди моих новобранцев есть несколько местных фольксдойчей, полувенгров-полуцыган. Придется испытать их в деле.

– А никто и не собирается создавать правительственные комиссии для выяснения родословной кого-либо из этих проходимцев.

– Как прикажете, штурмбаннфюрер.

 

23

Скорцени положил трубку и умиротворенно взглянул на стоявшего навытяжку Хёттля.

– Вас беспокоят еще какие-то страхи?

– Уверен, что парни из «Центра» действительно истребят все, что попадется им в том районе под руку. Однако ситуации это не спасет. Вот папка с еще двумя десятками донесений. Я просил бы ознакомиться с ними.

– А как вы думаете, Хёттль, что в тех трех папках, что давно лежат у меня на столе? Поздравительные открытки? Виды Будапешта?!

– Не могу знать.

– Так вот, никакие донесения, штурмбаннфюрер, меня уже не интересуют. Лично мне совершенно ясно, что именно здесь происходит. Непонятно только, чего вы вместе с уважаемым уполномоченным фюрера в Венгрии бригаденфюрером Везенмайером ждали до сих пор? Почему позволили событиям развиваться таким вот, несуразным образом?

– Но, господин Скорцени…

– Какого еще благословения господнего, кроме воли и доверия фюрера, вам не хватало?

– Мне понятно ваше возмущение, но, все же, у нас не было соответствующих полномочий.

– Каких именно полномочий у вас не было? – совершенно спокойно, с убийственной улыбкой-гримасой поинтересовался Скорцени. – Каких полномочий вам, начальнику службы безопасности района Балкан и Италии, а также личному представителю фюрера в Венгрии, до сих пор не хватало? Ну, говорите, говорите. Я готов немедленно связаться с «Волчьим логовом» и попросить их. Для вас. У фюрера. Причем сделаю это сейчас же.

– Я имел в виду… – взволнованно пробубнил худощавый с болезненно серым лицом штурмбаннфюрер, – столь широких полномочий, какими наделены вы, штурмбаннфюрер.

– Я наделен точно такими же полномочиями, какими наделены вы: навести, наконец, порядок в этом азиатском караван-сарае.

– Кроме того, мне не хотелось бы, чтобы у вас, Скорцени, складывалось подобное мнение обо мне. Вы ведь помните, как мы вместе проводили операцию «Айхе». Мое участие в операции по освобождению Муссолини могло засвидетельствовать…

– Вы даже изъясняться начали, как покрывшийся плесенью дипломатишко, – поморщился Скорцени.

Хёттль виновато и как-то заискивающе улыбнулся.

– Уверен, что в ходе операции все прояснится.

– Там, на вершине Абруццо, со мной был диверсант Хёттль. Но вот вас повысили в чине, назначили начальником… и передо мной совершенно иной человек. Впрочем, ладно, Хёттль, – добавил он уже более добродушным и даже снисходительным тоном. – Не время сейчас.

– Вы правы, Скорцени, не время, – примирительно согласился Хёттль.

Для него не осталось незамеченным, что Скорцени упомянул о повышении его в чине. Хёттль всегда чувствовал себя неловко оттого, что сам Скорцени все еще оставался майором СС и что его, Хёттля, сравняли с ним в чине. Но ведь не от него это зависело.

– Передайте с помощью своих шифровальщиков, – произнес тем временем первый диверсант рейха, – в ставку «Вольфшанце» и в Главное управление имперской безопасности, Гиммлеру, что, в рамках общей операции «Цитадель», нам все же придется провести заранее оговоренный штурм правительственных зданий. – Он замялся, взглянул в окно на все плотнее укутывающуюся свинцово-пепельным туманом мощную стену городской крепости и, подумав о том, что вышибать ее ворота придется не иначе как танками, завершил: – Мы покажем венграм и всему миру, что такое настоящий «Бронированный кулак».

– Простите?

– Вам не послышалось, я сказал: «Бронированный кулак». Именно так этот штурм и будет называться, Хёттль. Попомните мое слово: под таким кодовым названием вся эта заварушка и войдет в историю войны. Как уже вошла в нее операция «Айхе».

 

24

Капитан Галаши остановил свою машину во дворе резиденции гестапо в Будапеште и мысленно перекрестился. Он сидел с водителем, которого знал как абсолютного надежного, своего, человека. Однако сейчас это его не спасало. Другое дело, что на заднем сиденье, связанный, с кляпом во рту, лежал пленник в цивильном. А значит, условие, выдвинутое Скорцени, было выполнено.

– Агент Маркочи, – ответил капитан на немой вопрос Родля, когда тот, вместе с еще двумя сотрудниками гестапо, приблизился к его «остину».

– Тот самый? – поинтересовался Родль.

– Он.

– Вы уверены? – присмотрелся к связанному Родль. – Нам ведь не нужны жертвенные бараны. Нам нужен именно тот человек, который стрелял в известную вам женщину.

– Я не стал бы привозить «не того», – нервно объяснил Галаши, только сейчас выбираясь из машины. – Уже хотя бы потому, что хочу раз и навсегда покончить с этим недоразумением.

Родль оглянулся на Ланцирга и Гольвега. Те мигом извлекли Маркочи из «остина», выдернули изо рта кляп и буквально внесли в здание.

– Теперь-то я свободен? – поинтересовался Галаши. – Я имею в виду, вообще свободен? От ваших подозрений.

– Вообще – не знаю. Не мне, как вы, капитан Галаши, поняли, решать. Но что вам придется еще как минимум часа на три задержаться у нас, – это я вполне могу предположить и от своего имени. Ровно на три часа. Кажется, вы неплохой шахматист?..

– Как я должен истолковывать это предположение?

– В буквальном смысле, – мягко улыбнулся Родль. – Если вы действительно увлекаетесь шахматами, постараемся изыскать для вас достойного партнера, – завершил Родль. Он ужасно не любил, когда ему не давали высказать мысль до конца. Не так уж часто его эти дни посещали мысли, чтобы гауптштурмфюрер мог позволять кому бы то ни было прерывать их. – Истолковывать мое решение вы должны как контрразведчик. Как только мы окончательно убедимся, что вы привезли нам агента Маркочи, а не племянника адмирала Хорти, и этот Маркочи подтвердит, что это он стрелял во фрау Вольф… На кой черт и дальше задерживать вас?

Маркочи было лет тридцать. Достаточно было одного взгляда, чтобы определить, что это – венгерский цыган независимо от того, кем он сам себя считал. Низкорослый, крутоплечий и крутолобый, с преисполненными лютью черными глазами, он всем своим видом представал перед собеседниками человеком ограниченным и предельно упрямым.

«Типичный наемный убийца», – определил для себя Скорцени, как только Маркочи втолкнули в его кабинет. Он знал, что венгерская контрразведка широко использует для этой грязной работы именно своих агентов-цыган, чья жизнь в нужный момент оценивалась не больше стоимости потраченной на них пули.

Пока Скорцени рассматривал его, Шторренн подсек ноги Маркочи и заставил его стать на колени. Родль удивленно взглянул на унтерштурмфюрера. Но тот считал себя психологом и знал: поставив человека на колени, он уже совершал нечто такое, ритуальное, что сразу же приближало допрашиваемого к гильотине.

– Смотреть мне в лицо! – потребовал штурмбаннфюрер. И тот же Шторренн, захватив агента за волосы, запрокинул голову с таким усердием, что тот заскрежетал зубами.

Проходила минута, вторая, а Скорцени устало, безучастно всматривался во все темнеющие черты лица Маркочи, ничего не требуя от него и ни к чему не понуждая.

– Ну что, что, спрашивай! – не выдержал венгр, и «первый диверсант рейха» с разочарованием отметил про себя, что нервы у этого оцыганившегося угра расшатаны до предела.

– О чем?

– Что «о чем»? – процедил сквозь полусжатые губы Маркочи.

– Спрашивать о чем?

– О том, из-за чего притащили меня сюда, – переводил Шторренн по-немецки.

– Ну, коль уж вы так настаиваете, – благодушно улыбнулся Скорцени умилительной улыбкой палача. – У меня к вам все тот же, один-единственный, абсолютно банальный вопрос. Почему вы не убили фрау Вольф?

Хотя Шторренн до предела запрокинул голову венгра, тот все же нашел в себе силу воли, чтобы чуть пригнуть ее и налитыми кровью, бычьими глазами впериться в Скорцени.

– Вам не понятен мой вопрос? Я спрашиваю: почему вы умышленно стреляли мимо фрау Вольф? Жаль стало женщины? Получили приказ стрелять, не попадая? Побоялись возмездия гестапо?

Скорцени понимал его состояние. Человека, который приготовился упорно доказывать, что не имеет никакого отношения к покушению на неизвестную ему германку, и решил стоять на этой версии до конца, вдруг спрашивают, не кто его заставил стрелять, а почему он не убил эту самую германку.

– Тебе напомнить, где и когда ты стрелял во фрау Фройн… Пардон, Вольф? – пощекотал ему затылок дулом пистолета гауптштурмфюрер Родль.

– Не стоит, – попытался повертеть головой Маркочи.

– Меня интересует только то, о чем я вас спросил, – все так же спокойно, даже мягко, напомнил о себе штурмбаннфюрер. – Все остальные нюансы этого покушения, в том числе и фамилии людей, которые послали вас на задание, меня совершенно не интригуют. Единственное, что от вас требуется – ответ должен быть правдивым.

– Я промахнулся. Потом она успела вскочить в вестибюль. Врываться туда вслед за ней было опасно.

– Промахнуться с четырех шагов? И ты это говоришь о себе, агенте, специализирующемся по «очистке агентуры» и по специальным заказам? После стольких стрельб в тире, на природе и по живым мишеням? Ты перед кем стоишь, цыган вонючий?! – мгновенно, на последней фразе, взревел Скорцени.

Увидев в эту минуту выражение его лица, адъютант улыбнулся. Родль знал, что внутренне его шеф остается совершенно спокойным. Скорцени слишком ценил свои нервы, чтобы вскипать вот так, по мелочам, из-за упрямства какого-то цыгана.

– И все же я промахнулся.

– По-моему, он все еще неискренен с нами, гауптштурмфюрер, – неожиданно обратился Скорцени к Родлю.

– Сейчас он будет горько раскаиваться в этом. Унтерштурмфюрер, в подвал его, на каленое железо…

Шторренн удивленно взглянул на Родля. Ни о каком «каленом железе» в подвале он не слышал, однако решительно ухватил Маркочи за плечо и потянул к двери.

– Нет, нет, вы не так поняли меня, господин Скорцени! – заорал агент, понимая, что там, в подвале, с ним уже будут говорить совершенно по-иному. – То есть я хотел признать, что да. У меня не было цели убить эту германку, как ее там… Или хотя бы попасть в нее.

– Значит, этим выстрелом вы хотели проверить, действительно ли эта женщина связана со мной? Чтобы потом, когда я ринусь на поиски покушавшегося, ваши покровители смогли выяснить, действительно ли человек, появившийся в Будапеште с паспортом на имя доктора Вольфа, – тот самый штурмбаннфюрер Отто Скорцени, а не его разукрашенный шрамами двойник.

– Только проверить стремился не я, а те, кто послал меня…

– Это уже не важно. Важен вывод. Да отпустите же его волосы, Шторренн! У вас уже была возможность убедиться, что это действительно не парик.

Унтерштурмфюрер разжал кулак и брезгливо отряхнул затянутые в черные перчатки ладони.

– Важен вывод, – повторил Скорцени.

– Ваш вывод точен. Я сразу понял, что вы разгадали замысел контрразведки еще до того, как меня предательски доставили сюда. Что еще раз убеждает, что мы имеем дело с Отто Скорцени. Ибо шрамы – это одно…

– Вы не правы, – поднялся из-за стола первый диверсант рейха. – Шрамы – это шрамы. Вы не согласны со мной, агент Маркочи?

– Нет, почему же…

– Да потому, что вы неправы. Шрамы на лице – это все же шрамы на лице. Требуется мужество не только для того, чтобы получить их, но и для того, чтобы, имея такую особую примету, решиться стать диверсантом и действовать в чужой столице, под присмотром целой армии местных агентов. Вам не кажется, что я несколько расхвастался, Родль?

– Обычно на вас это не похоже, – с трудом нашелся адъютант. После успешной операции на вершине Абруццо Скорцени начал вести себя довольно раскованно и, как казалось гауптштурмфюреру, с вызывающей артистичностью. – Впрочем, иногда это позволительно.

– Так вот, – неожиданно стукнул кулаком по столу Скорцени, вновь садясь в свое кресло. – И знайте: мы еще вернемся в этот мир! Мы еще пройдем его от океана до океана, лейтенант Маркочи. Ладно, Родль, не надо быть слишком строгим. Что было, то было. Понимаю, что ваша христианская мораль бунтует, но ведь все мы грешны. Вызовите сюда капитана Галаши и того агента, который сидел за рулем.

– Они ждут в одном из кабинетов.

Маркочи милостиво дали возможность подняться. Галаши поставили рядом с ним. Капитан явно чувствовал себя неловко, оказавшись в одинаковом положении с человеком, которого изловил и швырнул к ногам агентов СД.

Штурмбаннфюрер мрачно осмотрел их и сокрушительно покачал головой, словно тренер, увидевший накануне соревнований своих запивших питомцев. Выйдя вслед за Родлем из кабинета, он отвел адъютанта чуть в сторону и прошептал ему несколько слов.

– Нам понадобится минут пятнадцать, – предупредил его адъютант.

– Стоит ли торопиться, когда речь идет о достоинстве фрау Вольф? – то ли в шутку, то ли всерьез заметил Скорцени. – Уместно ли?

 

25

Прошло уже более двадцати минут после того времени, когда была назначена встреча, а ни Скорцени, ни Родль не появлялись.

Все трое венгров – к Галаши и пришедшему с ним офицеру Маркочи теперь присоединили сержанта, выступавшего в роли водителя, – стояли в двух шагах от стола и тупо смотрели на пустое кресло, а позади них, с двумя пистолетами наготове, прислонившись спиной к стене, томился Шторренн.

Время от времени унтерштурмфюрер потирал пистолет о пистолет, и венграм казалось, что это он взводит курок, готовясь стрелять им в затылки.

Особенно неуютно чувствовал себя в этой тройке Галаши. Даже стараясь не смотреть на Маркочи, он все же ощущал, как время от времени тот бросает на него взгляд, преисполненный ненависти.

Скорцени все еще не было но, к облегчению венгров, появился Родль. Он подошел к столу, внимательно осмотрел всех троих аборигенов и, ничего не сказав, уселся в кресло между столом и окном. Взяв лежащую на столе газету, он уставился в нее так, словно наткнулся на нечто сенсационное.

– Что здесь происходит? – наконец переступил порог Скорцени, успевший к тому времени перекусить в небольшом, сугубо гестаповском баре, а затем позвонить в номер отеля «Берлин», где его ждала Лилия Фройнштаг. – Кто эти люди?

Он все еще опасался за ее жизнь, а потому приставил двух телохранителей и даже подумывал, не вывести ли ее из игры.

– Вот, стоят, – подхватился Родль. – И чего-то ждут.

Гауптштурмфюрер сказал это в таком тоне, словно чувствовал себя виноватым, что эти трое каким-то образом проникли в кабинет шефа, и теперь он не знает, как избавиться от них.

– Ах, это все те же любители поохотиться на женщин на будапештских улочках? Забавно. Так чего они ждут?

– Очевидно, когда мы их перестреляем, – предположил Родль, зная, что Шторренн старательно переводит каждое сказанное ими слово.

– Ну, до этого не дойдет, Родль, – недовольно проворчал Скорцени, водружаясь на свое место. – В последнее время вы все чаще жаждете крови. Ностальгия по Берлину и будапештские туманы отвратительно сказываются на вашем моральном облике.

– С вами трудно не согласиться, господин штурмбаннфюрер.

– Почему вы поставили меня рядом с этим лейтенантом? – неожиданно подал голос Галаши. – Все ваши условия я выполнил. И вы, Скорцени, дали слово офицера.

– Вот этого, «слова офицера», я не помню, – мягко возразил Скорцени. – Никогда в жизни никому не давал его, и даже смутно представляю себе, как это делается.

– Тогда просто слово.

– Это не одно и то же, – еще мягче, почти вкрадчиво напомнил ему штурмбаннфюрер. – И потом, вы, очевидно, решили, что я собираюсь казнить вас вместе с Маркочи. Или в лучшем случае увезти через границу и упрятать в концлагерь. Вы что, серьезно решили, что я так и поступлю с вами, капитан Галаши? – повысил он голос.

– В любом случае хотелось бы знать, что нас ждет. В частности, меня.

– Именно об этом я и хочу поговорить. Но вы же мне и рта открыть не даете, – добродушно проворчал «первый диверсант рейха». – Так вот, слушайте меня внимательно. Вы, конечно, оба законченные мерзавцы.

– Я попросил бы вас, господин Скорцени, – начал было Галаши, однако Родль так рявкнул свое «Молчать!», что обер-диверсант рейха вынужден был прочистить ближайшее к нему ухо.

– Особенно вы, лейтенант Маркочи, – продолжил он, придя в себя от рева разъяренного адъютанта. – Снизойти до того, чтобы разряжать пистолет в арийку, представительницу торговой компании, доктора права… Вас и следовало бы вздернуть. Причем первым.

– Может, просто пристрелим? – обратился к нему Шторренн, – чтобы не возиться с веревками. В подвал их – и дело с концом.

– Да я-то не против, но вот гауптштурмфюрер Родль, наш известный консультант по этим вопросам и висельничных дел мастер, обидится.

– В подвале уже вбили крюк, господин штурмбаннфюрер, – тотчас же принялся отстаивать свое право на проявление мастерства Родль. – Пятнадцать минут на всех троих, включая положение в гроб и отпевание.

– Не торопитесь, Родль, не торопитесь. Вам бы поскорее затащить человека на виселицу. А мы с венграми все же союзники. Да и фрау Вольф отделалась легким испугом, и даже попросила быть снисходительными по отношению к вам. Это, конечно, сантименты. Женщина есть женщина. Но ведь не о мести просит, о снисхождении. Так стоит ли накалять страсти и продолжать охоту друг на друга, словно у нас перевелись настоящие враги? Которые только и ждут, когда мы вцепимся друг другу в глотку. Я прав, капитан Галаши?

– Несомненно. Вся эта история, от начала до конца, – сплошное недоразумение, – ответил он по-немецки. Но горло его так перехватило от волнения, что он едва способен был произносить нечто более или менее членораздельное.

– А вы, Маркочи? Что вы отмалчиваетесь, скромняга? Напакостили и делаете вид, что ничего не произошло.

– Приношу свои извинения. Такие же извинения готов принести лично фрау Вольф. Объяснив, что перепутал ее с одной из… словом, с одной венгеркой.

– Ваше признание, лейтенант, вышибет из нее слезу умиления. Тем не менее лучше воздержаться. Женщины чувствительны. Зачем возрождать в их чистых душах то, что они однажды уже пережили и что благочестиво улеглось?

Слушая Скорцени, Родль по-прежнему философски ухмылялся. Речь обер-диверсанта напоминала наставления старого доброго пастора, охотно отпускающего своим прихожанам любые, пусть даже самые страшные, грехи, которые ни фемида, ни Господь отпустить им уже не согласятся. При этом штурмбаннфюрер как будто бы преподносил ему и Шторренну наглядный урок: учитесь, как следует допрашивать, вести беседу и просто общаться с людьми, которые мнят себя профессионалами, а, следовательно, вполне подготовленными к подобным «психопатическим», как иногда называл их Скорцени, дуэлям.

– Поэтому оставим в покое фрау Вольф и завершим нашу встречу, как следует завершать союзникам. Родль, бутылку французского вина. Нет, лучше венгерского.

– Токайского, – подсказал Родль. – Меня убеждали, что венгры обожают свое токайское.

– Так полагайтесь же на их вкус, гауптштурмфюрер, полагайтесь! Откуда у вас такое недоверие к их мнению, адъютант? Прошу садиться, – тотчас же обратился он к венграм.

Кресел хватило всем, кроме Шторренна. Он продолжал оставаться на своем месте у двери, только один пистолет спрятал, а другой завис у него на указательном пальце, словно безделушка.

Родль появился довольно быстро. Он же извлек из небольшого, встроенного в стену бара бокалы и наполнил их.

– Не скрою, господа, что тост примирения, за который мы пьем, я провозглашаю не только из-за того, что вы все трое слишком уж нравитесь мне. Вы вели себя так, что в другое время я, возможно, понабивал бы вам рожи, – доверительно сообщил он поднявшимся вслед за ним венграм. – Но, повторяю, мы союзники. И сразу же открою секрет: вы, все трое, понадобитесь мне для выполнения одной деликатной операции.

– С этого и следовало бы начинать нашу встречу, – обиженно проговорил капитан, однако Скорцени не удостоил его ответа.

Галаши порывался сказать еще что-то, однако Маркочи толкнул его локтем в бок и решительно покачал головой.

Штурмбаннфюрер выдержал паузу, позволившую внимательно осмотреть венгерских контрразведчиков. Лица их заметно просветлели. Людей, которые столь неожиданно понадобились, не пристреливают. По крайней мере, до завершения операции. А для них важно было именно это: выбраться из стен гестапо. А там уж как Бог даст.

– В подробности вовлекать вас пока не стану. Скажу только, что работа будет связана с ликвидацией одного подпольного коммунистического центра, занимающегося среди прочего еще и укрывательством нескольких бежавших из Германии евреев. Словом, обычная работа. Но нам нужны люди, хорошо знающие Будапешт и его окрестности, язык и обычаи венгров. Что вы на это скажете?

Галаши и Маркочи вновь переглянулись. Но теперь уже без того оскала враждебности, который озарял их взгляды еще несколько минут назад.

– Мы согласны, – ответил Галаши.

– Это наш долг, – поддержал его Маркочи.

Сержант-водитель тоже пробормотал нечто такое, что должно было прозвучать как одобрение. Но к его мнению вряд ли прислушались бы даже в том случае, если бы он вдруг оказался противником столь очистительного мероприятия.

– Но подобное сотрудничество возможно лишь при одном условии – что наша встреча и наши беседы в этом здании останутся…

– Можете в этом не сомневаться, – отличился теперь уже Маркочи.

Как и надлежит хозяину, Скорцени осушил свой бокал первым. Венгры действительно знали толк в вине. Их «Токайское» оказалось отменным.

* * *

Через три дня, когда Скорцени уже был занят делами, далекими от опереточного покушения на унтерштурмфюрера Фройнштаг, адъютант Родль, как бы между прочим, сообщил ему, что их знакомые венгры не могут быть привлечены к операции, поскольку капитан Галаши и его водитель обнаружены вчера вечером убитыми у одного из кафе на окраине Буды.

– Каких прекрасных людей теряет эта растерзанная страна! – сочувственно вздохнул обер-диверсант рейха. – Убийцу-то нашли?

– Так точно, господин штурмбаннфюрер. Сегодня утром по этому делу был арестован лейтенант Маркочи. При обыске у него в квартире обнаружили пистолет, из которого были застрелены оба сотрудника венгерской контрразведки.

– Орудие убийства – в доме убийцы?! – осуждающе покачал головой Скорцени. – Теперь вы понимаете, почему я всегда питал недоверие к классическим уликам, Родль?

– А что поделаешь, если этот идиот не позаботился даже о том, чтобы убрать после себя гильзы. Которые и были предъявлены представителям прессы.

– Неряшливость всегда наказуема, – все тем же нравоучительным тоном пастора согласился Скорцени с адъютантом. – Он-то хоть не стал утверждать, что будто бы пистолет ему подбросили?

– Мало того, Маркочи набрался наглости утверждать, что подбросили его мы, германцы. Агенты СД.

– Вот что происходит, когда убийцей оказывается человек без совести и чести, – мрачно ухмыльнулся Скорцени. – Нет чтобы повиниться и покаяться! Надеюсь, он утверждал это не в присутствии прессы?

– Гольвег, который руководил этой операцией, решил пощадить нервы журналистов и не устраивать им встречи с буйным убийцей. Тем более что Шторренн, которому, как знатоку венгерского языка, он поручил общение с прессой, оказался неплохим рассказчиком, журналисты это оценили.

– Прессу вы удовлетворили, это понятно, а что с убийцей двух венгерских офицеров-контрразведчиков?

– Не было еще ни одного убийцы в мире, который бы не пытался доказать, что орудие убийства ему подбросили… Вы же знаете, что даже у адвокатов ничего, кроме сочувственного смеха, подобные утверждения вызывать не могут.

– И все же наш долг позаботиться о том, чтобы еще до суда у лейтенанта появился надежный адвокат.

– Об этом мы уже позаботились, – заверил его Родль. – В качестве адвоката выступил все тот же златоуст Шторренн. – К сожалению, после первой же беседы со своим будущим защитником лейтенант Маркочи предпочел повеситься.

Диверсанты многозначительно взглянули друг на друга. Они оба помнили, что в свое время Шторренн подвизался в роли профессионального палача в одной из германских тюрем, а затем в особом лагере для предателей рейха.

Эти взгляды заменили им поздравления, которых они вполне заслужили. Что ни говори, операция прошла успешно, и фрау Вольф могла убедиться, что имеет дело с мужчинами, способными защитить ее.

– Напрасно вы так настойчиво осуждаете самоубийство лейтенанта Маркочи, адъютант.

– Вы правы, штурмбаннфюрер, – скорбно произнес гауптштурмфюрер, придав своему лицу смиренное, приличествующее случаю, выражение, – нельзя лишать человек, совершившего убийство двух своих коллег, возможности искупить свою вину собственной жизнью.

– Как мы с вами, Родль, глубинно понимаем друг друга!

 

26

– Я осуществлю вашу давнюю мечту, Гольвег. Пребывая в Югославии, вы с трудом сдерживали желание переметнуться к партизанам и возглавить один из отрядов Тито.

Гольвег удивленно взглянул на Скорцени и нервно передернул плечами, как смертельно уставший боксер – перед двенадцатым раундом.

– Что-то не припоминаю… – попытался он возразить, забывая, что если уж Скорцени захочет высказать какую-то мысль, то слушать он будет только самого себя.

– Не знаю: то ли время от времени давала знать о себе ваша славянская кровь – как моя, венгерская, то ли еще что-то… Что вас так поразило, Гольвег? Да, в моих венах течет и венгерская кровь. И я не скрываю этого, Гольвег.

– Простите, штурмбаннфюрер. Не могу знать, какими сведениями вы располагаете, – насторожился диверсант, – но я не припоминаю, чтобы мои симпатии к партизанам…

– Не к партизанам, а к авантюристам.

– Возможно.

– Так вот, оберштурмфюрер, – повысил голос Скорцени, поднимаясь из-за стола, но жестом сдерживая Гольвега, Штубера и лейтенанта вермахта Розданова от желания расставаться со своими креслами. – Вы всегда страстно желали побывать в шкуре командира одного из отрядов Тито. Это у вас в природе, в самой вашей натуре. Как истинный диверсант, вы всегда рвались в лес, в горы. Да и по характеру своему тоже являетесь отшельником.

– Если вы так считаете, – не без вежливой иронии согласился Гольвег.

– Впрочем, что касается отшельничества, то это больше относится к вам, Штубер, – остановился Скорцени напротив одного из своих самых талантливых последователей. И тот не выдержал, подхватился, поднимая вслед за собой Гольвега и Розданова.

– Почти монашеского отшельничества, – подтвердил он, уже догадываясь, к чему клонит Скорцени. Оставалось выяснить кое-какие детали.

– Еще бы: «Рыцари черного леса», «Рыцари рейха», просто какие-то безымянные подсадные партизанские отряды. Некая, забытая Богом и людьми крепость на окраине никому не ведомого Подольска, которую вы превратили в свой родовой замок, в эдакий саксонский форпост на подступах к Черному лесу. Фантазия, изысканная фантазия – вот что вас приятно отличает от множества других диверсантов, Штубер! Но, к сожалению, ни сербским, ни хорватским языком вы не владеете. И в этом преимущество перед вами оберштурмфюрера Гольвега неоспоримо.

Скорцени выдержал длительную паузу, осматривая всех троих с таким скептически недоверчивым прищуром глаз, словно вот-вот собирался воскликнуть: «Господи, и мне придется совершать переворот в Венгрии, штурмовать ее королевскую крепость с этим вот сбродом?!»

Гольвег молча, напряженно всматривался в лицо Скорцени. Он терпеть не мог подковырок и недомолвок. Они всегда приводили его в ярость. От кого бы ни исходили. Пусть даже от «первого диверсанта империи». Он – солдат. И требовал ясности. Во всем – ясности!

– Вас, Розданов, судьба, говорят, тоже немало побросала по Югославии? Это верно?

– После Гражданской войны в России год служил в Воеводине, господин штурмбаннфюрер, – вытянулся по стойке «смирно» Розданов. – Потом немного учился в Русском кадетском корпусе при «Державной комиссии Врангеля». Хотя и прибыл туда в чине поручика, однако офицерского образования не имел.

– Русский кадетский корпус в Югославии?! Как романтично! Вот почему в свое время генерал Шкуро лично заинтересовался вами, надеясь направить в специальную диверсионную школу «Атаман», созданную при «казачьем стане» генерала Доманова.

– Провинциальный мерзавец, – не меняя выражения лица, процедил Розданов.

– Кто именно: Шкуро, Доманов?

– И тот и другой, – не задумываясь и не тушуясь, объяснил Розданов.

Скорцени не стал выяснять, почему вдруг Розданов столь нелестно отозвался о двух белогвардейских генералах. Но само определение «провинциальный мерзавец» ему понравилось.

– Поскольку вы, поручик, – русский, то вам виднее. Не знаю, где и какую военную науку вы проходили до того, как попали в Германию, но знаю, где вас по-настоящему научат воевать – на Фридентальских курсах.

– Мне приходилось слышать о вашей школе, – еле сдержался Розданов, чтобы по обыкновению своему не добавить: «провинциальных мерзавцев», – в замке Фриденталь.

– Хотя лучшая подготовка солдата, конечно, окопная, тем не менее… К окопам тоже нужно готовить. – Даже в совершенно спокойной обстановке Скорцени иногда начинал говорить громыхающим голосом, который напоминал турий рык. – Ну а если сумеете убедить нас в преданности идеалам СС… Да-да, о том, чтобы наиболее достойные воины из славян становились офицерами СС, мы тоже позаботимся. Их и сейчас уже немало. Но к этому мы еще вернемся. А пока – к делу. Прошу всех садиться.

Скорцени сел за стол и еще раз озарил присутствующих скептически-холодным прищуром глаз.

 

27

Гул авиационных моторов, неожиданно донесшийся со стороны Буды, на несколько минут разорвал гипнотические нити молчания и взгляда, которыми штурмбаннфюрер парализовал своих подчиненных. Хотя к центру Будапешта самолеты, судя по всему, прорывались редко, но, похоже, что в этот раз они все же прорвались.

Ясное дело, Скорцени не собирался отменять встречу из-за какого-то налета. Единственное, чего он опасался – как бы авиация противника не разнесла вдрызг дворец регента в королевской крепости. С каким бы риском ни была сопряжена операция по захвату крепости и аресту Хорти, ему не хотелось, чтобы это воспринималось потом как следствие мощного авианалета противника, результатами которого он воспользовался.

– Для начала обрисуем себе в нескольких словах ситуацию. Николас Хорти, сын адмирала-регента, в скором времени собирается занять пост отца. Уже сейчас, заботясь о плодах своего правления, он готов полностью отречься от союзнических обязательств Венгрии перед Германией и упорно ищет контактов с Тито.

– Терпеть не могу отрекающихся, – возмутился Гольвег. При этом он красноречиво взглянул на Розданова. К кому относилось услышанное им в ответ «провинциальные мерзавцы» – он так и не понял.

– Но их, отрекающихся, все больше и больше, – продолжал тем временем Скорцени. – После того как Болгария и Румыния, да, по существу, и Италия, перестали быть нашими союзниками, положение в Югославии крайне усложнилось. Хорти уверен, что в таких условиях наши войска не смогут достаточно долго противостоять партизанской армии Тито, а также войскам русских, болгар и румын, которые вскоре туда нахлынут.

– Спасайся, кто может, – проворчал Штубер. – Это нам знакомо.

– Николас Хорти убежден, что Югославия окажется самым надежным и безопасным союзником. Достаточно могучим и достаточно безопасным – вот из чего исходит этот отпрыск несостоявшегося регента, решаясь на предательский сговор с коммунистическим режимом маршала Тито.

Скорцени замолчал. Гольвег воспринял это как приглашение к разговору.

– Я понял вас, штурмбаннфюрер, так что на время, для операции, нам понадобился югославский партизан, – снова поднялся он.

Рослый, широкоплечий, на удивление розовощекий, что крайне редко встречалось у людей, по несколько лет сражавшихся на фронте, – оберштурмфюрер Гольвег вполне мог сойти за могучего славянского витязя.

Штубер давно заметил это. И вполне одобрил выбор Скорцени.

– Нужен толковый югославский, титовский офицер. Истинный серб. Или хорват, – объяснил обер-диверсант рейха. – Сомневаюсь, чтобы Николас Хорти сумел определить разницу между ними.

– Для венгерского слуха такое определение непостижимо, – заверил его Штубер.

– Но для того, чтобы проникнуть в Югославию и выследить более или менее подходящего титовского офицера, понадобится время, – заметил Гольвег.

– Забыли, что его еще нужно заставить работать на нас, – напомнил Штубер. – Но прежде – вывезти за пределы Югославии и доставить в Будапешт.

Все трое выжидающе посмотрели на Скорцени. Штурмбаннфюреру не нужно было обладать даром прорицателя, чтобы понять, что ни один из них не верит в успех, да и вообще в реальность подобной операции.

– Возможно, кто-то из титовских офицеров оказался в гестапо, – неуверенно подсказал Штубер. – Можно было бы обратиться к командованию наших войск в Югославии…

Сказав это, Штубер сразу же подумал, что Скорцени не мог не учесть такую возможность еще до встречи с ними. Но, что сказано, то сказано.

– Зачем все настолько усложнять? – спокойно спросил Скорцени, прислушиваясь к разрывам бомб. – Офицером Тито будете вы, Гольвег. А общаться с Николасом Хорти станете на немецком. Плохом немецком. Но об этом, о всевозможных деталях, мы с вами еще поговорим.

Гольвег облегченно улыбнулся. И не только потому, что отпала необходимость отправляться в горы Боснии. Прояснилась мрачная шутка Скорцени относительно его, Гольвега, намерений переметнуться к Тито. Он терпеть не мог подобных авантюр.

– В таком случае я вполне могу сойти за переводчика: с сербского на немецкий, – вмешался в их разговор Розданов. – При этом даже не следует скрывать, что я русский белогвардейский офицер.

– Именно такой и была задумана ваша роль, поручик Розданов, – небрежно бросил Скорцени. – И попробуйте не справиться с ней или каким-то иным способом подвести нас.

– Хорти – обычный провинциальный мерзавец. Чем меньше их останется в Европе, тем лучше.

– Через Розданова сын Хорти, а, возможно, и сам регент, попытается выйти на белогвардейское освободительное движение, за которым, дескать, будущее России, – развивал план операции Штубер.

– Не думаю, чтобы такая перспектива слишком уж заинтриговала регента, но заинтересовать в какой-то степени способна…

Штубер понимал, что если в этой операции для него и найдется какая-либо роль, то она, конечно же, будет второстепенной. Однако гауптштурмфюрера это не огорчало. Он сделал свое дело, явив Скорцени поручика Розданова. И тот смирился с его протеже, что само по себе немаловажно.

– Будем считать, что роли распределены, – сказал Скорцени, словно бы забыв при этом о роли для самого Штубера. – Теперь о легенде для «югославского партизана»… В Венгрию вас, Гольвег, переправят из Югославии. Помогут добраться до Будапешта. Сопровождать будет настоящий партизан. Подчеркиваю: настоящий, то есть пропахший дымом, с ревматическим треском в локтях и коленях, с типичным партизанским туберкулезом. Он станет основным вашим свидетелем и гарантом.

– Будем надеяться, что станет, – воинственно процедил Гольвег.

– Один из адъютантов Хорти знает этого человека в лицо. Единственное, чего он не знает, что этот партизан уже второй год является агентом гестапо.

– И это существенно.

– Что же касается вас, Розданов, то ваша задача подстраховывать Гольвега в должности адъютанта. Впрочем, каждую роль вам распишут. Не верьте, что лучшие режиссеры мира работают в берлинских и лондонских театрах. Все лучшие давно собраны в службе безопасности. Они способны устраивать такие спектакли, какие ни одному драматическому режиссеру даже не снились. Однако не будем забывать о скромности.

Вражеские штурмовики все наседали и наседали. Город, как мог, отбивался от них огнем зенитных батарей, пальба которых напоминала Скорцени надрывный кашель тяжело больного человека – чахоточный и безнадежный. Он не сомневался в том, что удержать Будапешт не удастся. Ни остановить русских на подступах к городу, ни удержать. Падение венгерской Цитадели – вопрос времени.

Однако же и время ценилось сейчас на вес сотен тысяч человеческих жизней, на судьбу империи, на историю рейха. И он, штурмбаннфюрер СС Скорцени, воин, принадлежащий к «посвященным второго класса» – из тех, кто погибает, оставаясь в вечной памяти великой расы арийцев; и кто сражается за идеи национал-социализма, достигнув высшего мастерства в умении убивать и умирать, – чувствовал себя человеком, взвешивающим целую эпоху истории неоспоримостью вверенных ему фюрером полномочий.

– Однако появление в Будапеште посланника Тито – это всего лишь первая часть операции. «Офицер-югослав» предстанет в роли банальной наживки. А главным охотником станете вы, Штубер, возглавив группу захвата Николаса Хорти, – молвил Скорцени, продолжая «Тайную вечерю» четырех заговорщиков. И Будапешт еще не знал, что в сравнении с тем, что они замышляют, все эти налеты авиации покажутся ему глупой детской забавой. – Это нужно будет сделать в самом центре столицы. Средь бела дня. Чтобы адмирал Хорти ужаснулся вашей наглости. Чтобы он понял: захват его сына – последнее предупреждение не только лично ему, но и всем, кто надеется спасти свою шкуру ценой предательства Германии.

– Надеюсь, этому «провинциальному мерзавцу», как выражается наш русский коллега, подскажут, что похищение сына – перчатка, которую ему швырнули в лицо, – согласился Штубер.

 

28

…Итак, выбор сделан: к власти придется приводить Ференца Салаши. В Берлине свой окончательный выбор остановили именно на нем, на руководителе партии «Скрещенные стрелы», этом сборище нилашистов.

Скорцени не знаком был с этим человеком, и даже не стремился познакомиться с ним. Пока не стремился. Зато придирчиво изучил его досье. Правда, кроме сугубо биографических данных этого армяно-венгра, дослужившегося до майора в Генеральном штабе венгерской армии, да впечатляющего списка его любовниц, ничего стоящего внимания об этом человек он не узнал. Однако стала ясна общая картина. Чего стоит хотя бы тот факт, что люди из «Скрещенных стрел» (более идиотского названия для партии придумать действительно невозможно!) считают себя фашистами, «последователями германского национал-социализма, только на венгерской почве» – как говорилось в донесении, составленном одним из агентов Хёттля. Что они являются последователями дуче Муссолини, но довольно сдержанно относятся к Гитлеру, которого тоже воспринимают как одного из последователей того же дуче. И Сталина.

«А ведь Салаши уже наверняка мнит себя вождем нации, – подумал Скорцени, – и твердо намерен объявить об этом всему миру, как только сумеет занять место адмирала Миклоша Хорти. Он уверен, что время его настало, и ждет удобного часа. И что удивительно: тысячи, миллионы людей с ужасом осознают, что время их истекает вместе с истечением войны, лишь новоявленный «отец венгерской нации» убежден: оно только-только настает, – отбросил Скорцени папку с досье на краешек стола. – Вот уж правду говорят: каждому свое время – для жизни, для восхождения и для смерти».

Вчера Хёттль вызывался свести его с Салаши, однако штурмбаннфюрер отказался. Еще не хватало выслушивать идеологические бредни этого псевдодуче. И потом, если понадобится, «отца нации» позовут, приведут, доставят в наручниках и поставят перед ним, Скорцени, на колени.

Единственное, что он сделал, так это запросил в местном гестапо досье на Салаши и внимательно всмотрелся в фотографию. Лицо заурядного конокрада, цыгана-полукровка, в ипостаси которых предстают теперь четверть мужчин Венгрии. Нация полукровок, состоящая из цыгано-венгров и венгро-цыган, с миллионным конгломератом иудеев в самом центре столицы страны – вот что такое современная нация венгров!

«В крови твоей матери тоже венгерская кровь», – напомнил себе Скорцени. Но это не вызвало в нем чувства принадлежности к венгерской нации. И не изменило отношения к венграм-полукровкам. Единственное, что открылось ему в связи с этим воспоминанием, – он вправе решать судьбу Венгрии в не меньшей мере, чем любой из этих вшивых салашистов.

«Каждому свое время… Стоит ли винить Салаши в том, что он рвется к власти? Война – это его время. Как, впрочем, и твое. Кем бы ты был, не будь войны? „Радуйтесь войне, ибо мир будет страшным”. Жаль, что эти слова впервые произнесены Геббельсом, а то можно было бы считать их своим родовым девизом».

– Здесь Штубер, – прервал его раздумья телефонный звонок. – Группа готова.

– Что обещает нам агент Хорват?

– Только что подтвердил, что встреча генерала состоится в ранее названном им «Храме».

– Хорват со своими людьми пусть войдет в «Храм» и останется в нем. Обе группы – захвата и прикрытия – к «Храму».

– Выполняем, господин штурмбаннфюрер.

Скорцени положил трубку и молча уставился на висевшую на стене картину. Золоченая пластина, прикрепленная к нижней части массивной рамы, свидетельствовала, что это была репродукция картины Франсиско Гойя «Дон Бартоломе Суреда». В расхристанном пальто, со шляпой в руке, дон Суреда выглядел в этой комнате еще более нелепо, чем его прототип в жизни.

«Интересно, из какого музея Европы утащили эту копию ценители искусства от службы безопасности?» – задался вопросом Скорцени, ясно осознавая, что думать-то он должен сейчас совершенно о другом.

Через несколько минут он уже сидел в черном забрызганном грязью «хорьхе». Любой полицейский мог решить, что машина только что проделала сотни километров по сельским дорогам и в Будапеште оказалась проездом. Машин с таким внешним видом в городе сейчас было немало. Правда, «хорьх» Скорцени уже давно не появлялся за пределами города. Тем не менее, пытаться разглядеть его номер было делом почти безнадежным.

Припарковав машину за два квартала от отеля «Ритц», Скорцени вышел из нее и, не спеша, прошел оставшееся расстояние пешком. Дежурившие здесь Родль и еще трое агентов в штатском сделали вид, что не заметили шефа. Правда, обер-диверсант сразу же признал их поведение неестественным: появление такого статного господина на почти пустынной улице просто невозможно было не заметить.

Обе машины его агентов стояли за углом. Дверца одной из них открылась и оттуда, держась рукой за руль, выглянула Лилия Фройнштаг. Улыбка на ее лице, конечно же, предназначалась Скорцени. Унтерштурмфюрер приглашала его в машину независимо от того, шло ли это на пользу операции и допустим ли был этот зов в принципе.

«Похоже, что после Италии я потерял отменного унтерштурмфюрера и хладнокровного диверсанта. Зато она считает, что взамен приобрел любящую женщину, – с легким раздражением заметил Скорцени. – На самом деле все не так. Стало одной больше – только-то и всего».

И все же присутствие Лилии, ее улыбка немного разрядили напряжение, с которым он осматривал площадь перед отелем. Сегодня Скорцени начинал целую серию акций, из коих должна была состоять его гросс-операция «Цитадель» и венцом которой должна стать операция «Бронированный кулак». Обер-диверсант рейха заметно волновался, хотя и не желал признаваться себе в подобной слабости. Это было волнение чемпиона мира, который опасался не силы неопытного соперника, а случайного, нелепого поражения. Самое страшное – когда ты не можешь, не имеешь права проиграть.

– Не знаю, насколько важно ваше участие именно в этой боевой акции, – улыбаясь и приветливо разводя руками, приближался Скорцени к Лилии Фройнштаг, – но в любом случае старайтесь не отлучаться от машины.

Со стороны его приближение к строго одетой леди выглядело попыткой уже далеко не юного джентльмена возобновить с ней случайно прерванное знакомство.

– Я не для того прибыла сюда, чтобы не отлучаться от машины, – улыбка, которой Фройнштаг озаряла Скорцени, не имела никакого отношения к произносимым ею словам. Она была рассчитана на контрразведывательную публику.

– Есть говорить честно, леди, то мне хотелось запереть вас в номере, взять, так сказать, под домашний арест. Но подумал, что не честно будет лишать вас возможности записать в свою биографию участие еще в одной операции, за участие в которой все коммандос будут представлены мною к наградам.

– Как трогательно с вашей стороны, сэр, – отреагировала Фройнштаг на его «леди». – Теперь я буду с особым рвением молиться за вас.

– С чего это вдруг? – проворчал Скорцени, уже намеревавшийся идти дальше.

– Должен же кто-то подписать представление меня к награде.

– Вы неисправимы, Фройнштаг, – в прежнем духе проворчал Скорцени, вспомнив, однако, что еще не было случая, чтобы Лилия хоть раз намекнула ему по поводу повышения в чине и награждения.

Но зато о ней никогда не забывал начальник Главного управления имперской безопасности Эрнст Кальтенбруннер, который после каждой операции обязательно интересовался: «Вы коммандос Фройнштаг уберегли?», а беря в руки списки представляемых к наградам, прежде всего спрашивал: «Коммандос Фройнштаг, надеюсь, не забыли?»

И Скорцени так и не смог понять, то ли грозный и всемогущий шеф СД подобным образом желает подчеркнуть свою внимательность и оказать обер-диверсанту дружескую услугу; то ли сам положил глаз на одну из немногих своих диверсанток. Спросить об этом у Кальтенбруннера он не решался, неудобно было, а Лилия от разговоров на эту тему безоговорочно уходила.

Кстати, термин «коммандос», которым обычно пользовались англичане, прижился в РСХА только благодаря навязыванию его Кальтенбруннером.

Тем временем на площади перед отелем все было готово к акции «Комендант». Из девяти машин, которые Скорцени насчитал у «Ритца», три принадлежали службе безопасности. Все они были развернуты задками к бордюру и на полкорпуса выдвинуты, а водители их оставались на местах. Очень важно, отметил про себя обер-диверсант, чтобы все знали свое место, и до конца придерживались сценария операции.

Штубер, Зебольд и еще трое агентов двумя группами прокурсировали у входа в отель и вернулись к машинам.

Чуть в стороне, припарковав свой «остин» у газетного киоска, прохаживались Ланцирг и тот русский поручик, фамилию которого Скорцени все никак не мог вспомнить. Иное дело, что он хорошо помнил, что Ланцирг и поручик должны были отрезать коменданту путь к отступлению и прикрывать остальных участников операции в случае вооруженной стычки с его охраной.

«Радуйтесь войне, ибо мир будет страшным!» – вспомнилось Скорцени. – Похоже на вступление к «Молитве диверсанта».

 

29

Штурмбаннфюрер вновь взглянул на часы. Встреча коменданта Будапешта с агентом, который выдавал себя за человека, имеющего большие связи с Лондоном, должна была состояться через полчаса. Обычно генерал появлялся на встречи ровно за пять минут. В пунктуальности он все еще оставался верен себе, не в пример политическим и любовным привязанностям. Однако сегодня любовные привязанности ему простятся.

Чтобы излишне не маячить, Скорцени, он же доктор Вольф, неспеша прошелся по площади и, даже не взглянув на подавшегося к нему швейцара, вошел в вестибюль отеля «Риц».

Тут уже все были в сборе: двое людей Хёттля стояли у ступенек, ведущих в ресторан, еще один внимательно знакомился с расписанием поездов, висящим слева от окошечка администратора. В чем, в чем, а в прилежности ему не откажешь. Создавалось впечатление, что он не просто ищет запись о нужном ему поезде, а, явно демаскируясь, наизусть заучивает все расписание. «Не стреляйте в пианиста, он играет, как может!» – написано было в одной из техасских пивных. Такое грешное заведение, а слова почти библейские.

«При стянутой сюда массе агентов возможна только одна неожиданность: что операция пройдет без неожиданностей», – нервно подергал израненной щекой Скорцени. Мало нашлось бы людей, готовых поверить в то, что подобные операции уже не вдохновляли его, а главное, не приносили удовлетворения.

Если учесть, что еще не менее трех коммандос находится на втором этаже, где должна была бы состояться встреча генерала с агентом по кличке Лорд, то Хёттль явно перестарался. Однако менять расстановку диверсантов в последний момент не имело смысла. В любом случае генерал окажется схваченным. Или в крайнем случае убитым.

Да, похищенным или убитым. И это явится предостережением Хорти. Серьезным предостережением, которое, однако, не рассчитано на покаяние. Нет, сам Хорти, возможно, и предастся покаянным мыслям своим, попытается вновь выйти на кого-то из высшего руководства рейха, скорее всего, на Бормана, которого не раз принимал у себя и в Будапеште, и в венгерском посольстве в Берлине. Но это уже ничего не даст.

Ошибка адмирала как раз и будет заключаться в том, что он решит, будто после такого жесткого предупреждения СД даст ему время для размышлений и сумеет использовать его в своих интересах. Ничего подобного! Он, Скорцени, не подарит ему больше ни минуты передышки. «Сказки Венского леса» для Хорти кончились.

Все последние годы регент очень боялся, что фюрер захочет пристегнуть Венгрию к Германии по австрийскому образцу. Так вот, теперь ему уже бояться нечего: превращать его Цыганию в часть рейха никто не намерен. Иное дело, что фюрер твердо намерен превратить ее в часть национал-социалистического мира. Хотя бы в виде полигона для испытания идеи нацизма в неарийских полуазиатских странах.

В течение двух-трех дней он, Скорцени, проредит весь высший эшелон власти, одного за другим выбивая его чиновников, будто зубья из деревянной сгнившей бороны. Это будет похоже на кошмарный сон. Вальпургиевы ночи на берегах Дуная.

Войдя в ресторан, Скорцени окинул его взглядом профессионала. Полупустой. Три невостребованные девицы за столиком, на котором бутылка вина была скорее бутафорией, нежели средством единения этих дам. В другом углу – несколько лысоватых, располневших господ. Нет, от этих людей коменданту ждать помощи бессмысленно.

Оставив теплый уютный отель, штурмбаннфюрер, поеживаясь, вернулся на площадь. Хотя с удовольствием посидел бы в ресторане, за столиком, соседствующим с девицами.

Реки уже не видно было. Густой туман поднимался из-за кромки крутого берега, будто из преисподней. Клубы его вал за валом накатывались на набережную, постепенно превращая и людей, и дома в призрачное видение.

– Еще бы полчаса – и в густом тумане мы действовали бы, словно под покровом ночи, – вслух обронил Скорцени, приближаясь к машине Фройнштаг.

У него оставалось минут пятнадцать, и не было никакого смысла окончательно засвечиваться. Даже притом что площадь постепенно поглощается серым саваном осеннего Дуная.

Унтерштурмфюрер Фройнштаг молча открыла переднюю дверцу и проследила, как этот гигант грузно и неуклюже вваливается в салон, захватывая и наполняя его не столько телом, сколько исходящей от его ауры магнетической силой. Как только дверца закрылась, салон машины сразу же показался Фройнштаг слишком тесным и удушливым. А сама она – чем-то лишним, что мешает гиганту чувствовать себя в этом убежище спокойно и комфортно.

– Как вы тут, Фройнштаг?

– Сижу, награду отрабатываю, – все еще не могла простить ему оскорбительного напоминания о представлении к медали.

– Достойное занятие, – спокойно признал Скорцени. – Кажется, вы хотите сообщить мне еще кое-что?

– Заметить, как здесь тепло и уютно. Парни справятся и без вас, штурмбаннфюрер, – взволнованно, полушепотом проговорила она. – Не думаю, чтобы комендант города привел с собой целый взвод охраны.

– У него-то как раз есть такая возможность. Только вряд ли генерал воспользуется ею. Каждый лишний человек – еще один свидетель.

Слегка пригнувшись, Лилия осмотрела пространство вокруг машины. Родль со своими людьми маячил в нескольких шагах впереди, за корпусами соседних машин; случайных пешеходов в этом переулке тоже не наблюдалось.

– Такое впечатление, будто мы одни-одинешеньки на пустынном берегу реки, – как бы про себя проговорила Фройнштаг. Взглянула на Скорцени, помолчала и, видя, что он не решается или не желает развивать ее романтические фантазии, добавила: – Мне часто вспоминается Италия.

– Еще бы!

– Что вы имеете в виду под своим «еще бы!»? – сразу же насторожилась Лилия, отшатнувшись и втискиваясь между рулем и дверцей.

– Ничего, кроме восторга.

– Восторга чем? Или кем?

– Стоит ли уточнять?

– Я отучусь уточнять сразу же, как только вы приучите себя договаривать. Когда вы научитесь говорить, а не намекать непонятно на кого или что. Впрочем, можете не уточнять. Италия – это прежде всего княгиня Мария-Виктория Сардони.

Скорцени прекрасно понимал, почему Фройнштаг не хотелось бы вспоминать о Сардони. Не только потому, что эта женщина стала объектом ее ревности, но и потому, что в свое время была объектом ее лесбиянских вожделений.

– Не в пример вам я не стану называть ни одного имени, способного осложнять наши нынешние отношения.

– Как по-рыцарски это сказано!

– В сексуальном плане лично мне больше вспоминается Россия, – с солдатской непосредственностью добил ее Отто. – И тоже по ночам.

– Россия? Допустим. Только почему вы опять умолкли? Договаривайте. Чем она вам помнится, эта, всему рейху осточертевшая, Россия? Оргии в местечках? Групповой секс перед расстрелом очередной группы подпольщиц? – мстила ему Лилия. – Со мной можете быть откровенным. Как солдат с солдатом. Мне ведь тоже есть чем поделиться.

Скорцени мрачно ухмыльнулся. После того, что ему пришлось узнать от Сардони некоторые подробности «развлечений» Фройнштаг в бассейне виллы, Лилии уже вряд ли удалось бы заинтриговать его какими-либо подробностями.

– Почти оргии, – задумчиво согласился Скорцени. – Правда, несколько своеобразные. А в общем, – покаянные сны с видением кошмаров. Вы счастливый человек, Лилия, вас они наверняка не посещают.

«Кошмары» Марии-Виктории Сардони давно перестали угнетать его. В конце концов, они с Фройнштаг солдаты и, в лучшем случае, стоят друг друга.

– Ко мне это придет к старости, штурмбаннфюрер, – не без намека ответила Фройнштаг. – А пока все еще снятся огненные сны молодости. – Она вновь осмотрела все вокруг. – Еще немного такого тумана, и мы останемся совсем одни. Окутанные мраком таинственности.

Выжидающе взглянув на Скорцени, она улыбнулась и положила руку ему на ногу, чуть выше колена. Грубая ткань не смогла сдержать ни тепла ее ладони, ни той энергии, которую она излучала. Однако Фройнштаг неотрывно, почти с мольбой, смотрела ему в глаза, и Скорцени не решился отнять ее руку.

«Я еще вернусь в этот мир. Я еще пройду его от океана до океана!» – совершенно не к месту всплыла в сознании эта фраза, давно ставшая его заклинанием.

 

30

– Ну что, Розданов, как вам эта королевская охота? – подсел Штубер в «пежо», в котором уже нашли убежище от всепоедающего тумана Гольвег и поручик.

– Одним провинциальным мерзавцем станет меньше, – мрачно ответил тот, подвигаясь и уступая место гауптштурмфюреру рядом с собой, на заднем сиденье.

Гольвег устроился за рулем. Налегая на него грудью и обхватив руками, он неотрывно всматривался в поворот дороги, на котором через несколько минут должен был показаться «мерседес» коменданта.

– По крайней мере, в этой стране, – кивнул Штубер.

– Почему же? Вообще в мире.

– Вашими устами заговорила гордыня, поручик. Истинно русская, «дворянско-белогвардейская» – как заметил бы по этому поводу известный вам бывший красный командир Рашковский.

– Про-вин-циаль-ный мерзавец! – болезненно и с нескрываемым отвращением отрекомендовал его поручик.

Само упоминание об этом человеке, трусе и предателе, было нарушением табу. Имя майора не должно было возникать ни в одном разговоре с ним, о чем гауптштурмфюреру хорошо известно.

– Тут я с вами согласен. Ибо случай особый. Но что поделаешь: когда нашу идеологию не воспринимают истинные рыцари войны, в их числе неминуемо оказываются перебежчики из тех самых трусливых ротных командиров, телами которых усеяно все пространство от Карпат до Ельни. Правда, тела принадлежат более храбрым, но неудачливым собратьям.

– Так оно получается в этой жизни.

– Да только начал я разговор не ради поминания Рашковского, при всем нашем свинском неуважении к майору. Ходят слухи, что после этой операции вы будете посвящены в члены СС.

Розданов с удивлением взглянул на Штубера. Он ожидал увидеть улыбку шутника или удостоиться похлопывания по плечу. Но гауптштурмфюрер неотрывно смотрел на изгиб дороги, и лицо его оставалось похожим на серый шлем-маску рыцаря.

– Посвящение в СС? Это что, всерьез?

– Обещание самого Скорцени, поручик, то есть я хотел сказать: господин лейтенант вермахта. А в недалеком будущем унтерштурмфюрер СС. Признаюсь, моя роль в этом скромная. Или, может быть, СС кажутся вам слишком замаранными? Откровенно, поручик. Мы в гестапо не доносим. Нам доносят.

– Принять благословение из рук Скорцени – это честь, – по-унтерофицерски отрубил Розданов. – Это честь даже в том случае, если бы нас посвящали в дьяволы.

– А вы, оказывается, почитатель Скорцени?

– Всегда был почитателем солдатского мужества. И потом, хотел бы я знать, кто в этой бойне не замаран.

Розданов сразу понял, что разговор затеян не случайно. Гауптштурмфюрер зондирует почву по поручению первого диверсанта империи. Отказаться – значит подписать себе приговор. От чести быть «посвященным» отказываются только с отказом от жизни. Став офицером СС, он будет посвящен в верные паладины фюрера, в верные «паладины первого ранга», принимающие обет на веру, повиновение и желание сражаться за фюрера и честь СС.

Правда, ваффен СС – еще не СС второго класса, к которым принадлежит Скорцени, а с недавних пор, как он узнал, и Штубер, «научившиеся убивать и умирать» и обреченные на бессмертие, уготованное им вечной памятью арийской расы. Но все же…

Розданов уже встречал немало бывших белогвардейских офицеров, удостоившихся чести войти в состав посвященных Черного легиона. Все они говорили об этом с гордостью.

– В сущности, вы уже состояли в СС.

– Что вы имеете в виду?

– Насколько мне помнится, в вашем личном деле сказано, что вы служили в отборной белогвардейской части под командованием генерала Корнилова.

– И всегда говорил об этом с гордостью.

– Кажется, вас называли корниловцами, а? Черные мундиры, черепа, кости?..

– Все верно. Мы, корниловцы, первыми прошли через черные мундиры и черепа, через идеализацию смерти, через элитарные офицерские батальоны, – вдохновенно ответил Розданов. – Мы возвели свою солдатскую, а особенно офицерскую, честь в такой культ, до которого вам в СС уже никогда не подняться.

– Теперь уже, очевидно, не подняться, – с грустью согласился с ним Штубер.

– Я тогда совсем юным был, в шестнадцать на фронт ушел. Завершал Гражданскую вместе с Кутеповым, в его добровольческом корпусе, сформированном в основном из остатков Добровольческой армии Вооруженных сил Юга России, в большинстве своем из донских и кубанских казаков. В этом корпусе я и получил свое первое офицерское звание прапорщика. Затем, вместе с Кутеповым, отошел в Крым, где он командовал корпусом в составе врангелевской Русской армии, а уже с остатками этого корпуса в двадцатом ушел в Турцию… Это, скажу я вам, была прекрасная офицерская школа. Жаль только, что проходил я эту науку в Гражданскую войну, истребляя своих же, русских, людей.

– Мне пришлось воевать в Украине, где русский белогвардейский дух не столь высок, как, собственно, в России.

– Это вы верно подметили.

– Тем не менее наслышан и об ударных офицерских батальонах, и о культивированной в белой гвардии офицерской чести.

Они помолчали, давая понять друг другу, что тема исчерпана.

– Я хотел бы знать, – нарушил это молчание Розданов, – куда меня потом определят, уже как офицера войск СС.

– Ради этого вопроса я собственно и начал разговор. Для начала войдете в мою группу. Не против? Такие офицеры мне нужны, а ваша национальность меня не смущает. Я – интернационалист, – осклабился Штубер.

– Не часто встретишь такого офицера в германском мундире.

– Какие у нас командировки – вы уже видите: Венгрия, Италия, Франция. С русскими пусть разбираются окопники. Нам и здесь работы хватит. Другое дело, что мне нужны опытные, привыкшие к пороху и риску бойцы, для которых война, это всего лишь… война. То есть такие, как вы, Розданов, как Беркут, он же лейтенант Громов. Кстати, вы, кажется, сидели в одной камере с Беркутом? Не ошибаюсь?

– Рашковский услужил. Надеюсь, лейтенант еще жив? Или уже выслушал приговор?

– Нет, приговор пока не зачитывали. Расстрелян он может быть только по моему приказу. А я не тороплюсь.

– Что так?

– Когда вернемся, вам нужно будет еще раз поговорить с ним. Понимаю, что против русских он воевать не станет. Но диверсант такого ранга, как лейтенант Беркут, нужен нам не для бродяжничества по партизанским тылам, а здесь. Вы должны убедить его, Розданов. Это будет первым заданием, которое вы получите от имени руководства Черного Ордена СС.

– Все-таки «Орден СС»?

– Орден, орден… В основу заложены традиции тевтонцев. Но не будем отвлекаться. У нас подбирается великолепная команда, с которой, как любит говорить Скорцени, действительно можно пройти этот мир от океана до океана.

– Побеседовать-то я побеседую. Только вряд ли он согласится. Истинный русский офицер, должен я вам доложить. Не то что эти провинциальные мерзавцы, вроде известного вам, господин Штубер, обер-лейтенанта Рашковского.

– Командовавшего ротой прикрытия у дота лейтенанта Громова?

– Его.

– Но вернемся к Громову-Беркуту. Мне показалось, что вы говорите о нем с гордостью.

– Именно так и говорю. Можете уведомить об этом гестапо, гауптштурмфюрер.

– Когда вы говорите с господином Штубером, поручик, ссылаться на гестапо, а тем более оглядываться на него уже бессмысленно, – как бы между прочим заметил Гольвег.

– Тем более что дело не в благонадежности вашей, – продолжил его мысль Штубер. – Благонадежность своих агентов я проверяю не в откровенных беседах, а в бою. Просто, гордясь его непреклонностью, вы, поручик белой гвардии, ставите в двусмысленное положение самого себя.

– Ничуть. Он – такой же русский офицер, только сражающийся на стороне большевиков. Мы враги. Но из этого не следует, что перестали быть русскими офицерами.

– Что-то новое. До сих пор белогвардейцы, многие из которых успели вступить в РОА, не считали красноармейских офицеров ни истинно русскими, ни вообще офицерами.

– Это у них от обиды.

– Не стоит так все упрощать.

– От злобы, от бессилия, оттого, что их дело проиграно, – зачастил Розданов. – Их можно понять. Их нужно понять. Впрочем, вам, немцу, понять это почти невозможно. И знаете, я еще подумаю относительно вашего СС.

– Это у вас тоже от бессилия. Сильные люди вступают в СС, как в рыцарский круг короля Артура.

– В группе я готов сражаться постольку, поскольку она сражается против большевиков. Но предпочитал бы, если честно, делать это в составе Русской освободительной армии.

Штубер спокойно, устало посмотрел на Розданова. На лице его вырисовалась угрюмая гримаса, при которой он не в состоянии был скрыть своего прискорбного разочарования.

 

31

Над Будой появилось звено бомбардировщиков. Машины шли низко, наклонив носы-клювы, словно тройка коршунов, решивших оборвать свой ритуальный полет в мутных, покрытых туманом водах Дуная.

Когда самолеты пронеслись над их головами, Штубер поймал себя на том, что даже не попытался определить, чьи они.

– На горизонте появился комендант! – прервал и его раздумья, и общее молчание Гольвег.

– Ошибка исключена? – встревожился барон фон Штубер.

– Это его «мерседес». Узнаю.

Штубер присмотрелся к появившемуся у поворота лимузину. Не сумел разглядеть ничего, кроме контуров машины, однако полностью положился на Гольвега.

– По местам! – резко скомандовал он. – Брать сразу же и заталкивать в ближайшую машину. Гольвег!

– Я готов.

– Ваш коронный выход на арену, оберштурмфюрер Гольвег!

Словно предчувствуя ловушку, генерал Бакаи опасливо открыл дверцу и, прежде чем выйти из «мерседеса», высунулся и внимательно, настороженно осмотрел, словно обнюхивал, площадь.

– Осторожничает, – нервно прокомментировал оберштурмфюрер.

– На его месте вы бы вели себя точно так же.

– А если он опять усядется в машину и укатит?

– На его месте вы так и сделали бы, – оставался непреклонным Штубер.

– Лучше скажите, что, в таком случае будем делать, Сократ вы наш.

Единственное, что генерал Бакаи увидел на площади, достойного своего внимания, – так это двух типов в гражданском, которые стояли между машинами, неподалеку от его «мерседеса». Но сбило коменданта с толку то, что они были заняты беседой и совершенно не обращали на него внимания. Еще один тип курил чуть в стороне от входа в отель, до которого было метров двадцать.

Адъютант коменданта уже стоял у дверцы. Слегка наклонившись, он пытался угадать решение генерала: заходить в отель или уехать? Комендант все же решил идти.

Штуберу трудно было понять, почему он решился на этот шаг: то ли потому, что боялся прослыть трусом, то ли действительно рассчитывал повести переговоры с посредниками между Хорти и Черчиллем.

Когда им обоим – коменданту Будапешта и его адъютанту – оставалось преодолеть еще буквально пять-шесть шагов, Гольвег и Штубер рванулись к генералу. Мгновенно сбив адъютанта с ног, они оглушили Бакаи и с помощью подоспевшего Розданова потащили к «пежо».

Непонятно откуда появившийся Скорцени вырвал коменданта из рук своих агентов и с такой силой зашвырнул в машину, что он ударился теменем о стекло противоположной дверцы.

Адъютант генерала все же успел схватиться за пистолет, однако налетевшие на него из-за угла отеля Ланцирг и Ханске мигом обезоружили и оглушили офицера, а затем бросились к машине генерала, чтобы нейтрализовать водителя. Но они опоздали. Родль успел захватить солдата за горло, подтянуть к себе и двумя ударами рукояти пистолета уложить на мостовую.

Вся операция заняла три-четыре минуты. Еще через минуту-другую сразу несколько машин покинули стоянку возле отеля и разъехались в разные стороны. Ни один из невольных свидетелей этой операции так и не запомнил, в какой именно из них был увезен комендант столицы.

Впрочем, искать его никто особенно и не собирался. Буквально через два-три часа агенты гестапо наводнили Будапешт слухами о том, что генерал Бакаи предал Хорти, оказался английским шпионом и убит сотрудниками венгерской службы безопасности, не желающими, чтобы дело доходило до суда.

При той нервозной ситуации, что сложилась в столице, их версия выглядела более чем правдоподобной. И то, что похищение и ликвидацию генерала многие приписывали не венгерской тайной полиции, а гестапо – сути дела не меняло. Союзники – они и есть союзники. Разберутся.

 

32

После нескольких промозглых туманных дней небо над Будапештом наконец-то прояснилось. Медленно созревающее на небосклоне желтовато-красное солнце возносилось над изнуренным, запуганным городом последней осенней благодатью.

Штубер смотрел на это «полусозревшее» светило с мертвенным безразличием взошедшего на эшафот смертника, для которого все радости жизни угасают задолго до того, как угаснут отраженные в его глазах последние лучики рассвета.

– Судный день настал, господа, – донесся до его сознания почти торжественный голос оберштурмфюрера Гольвега.

– Что? – спросил Штубер.

– Это я так, вариации на темы судного дня.

– Вариации на темы судного дня в исполнении дуэта шмайсеров.

– Со временем мы продадите эту репризу любому спасшемуся от концлагерей конферансье.

– Обязательно последую вашему совету, – взглянул Штубер на часы. – Ваш выход, Гольвег. Не забудьте об ассистенте.

– Что-то я некстати о судном дне заговорил, – добродушно проворчал Гольвег. – Слова таят в себе беду.

Выйдя из машины вслед за Роздановым, Гольвег затравленно, словно щенок, которого вышвырнули из будки прямо под ноги бульдогу, оглянулся.

– Отпускаю все грехи и прегрешения ваши, – невозмутимо благословил его Штубер. Они оба понимали, насколько опасна миссия, которая выпала сегодня Гольвегу и этому русскому.

– Через пять минут Ланцирг по кличке Мулла и агент Барон должны будут открыть черный ход, – напомнил ему Гольвег. – Не забудьте оказаться неподалеку.

Да, Ланцирг уже был в здании. В последние дни он не раз наведывался сюда, в расположенную на берегу Дуная контору венгерской компании речного судоходства «Феликс Борнемисца». Теперь многие сотрудники знали Ланцирга в лицо, и его появление здесь вместе с другом не вызывало ни удивления, ни излишних вопросов.

Два дня назад для него изготовили ключ от двери черного хода, и теперь задача Муллы состояла в том, чтобы помочь проникнуть в помещение Штуберу, Виммер-Ламквету и Ханске. Мулла обязан был незаметно впустить их, а уж они, притаившись, должны были дождаться появления Николауса Хорти. Если только его вообще можно будет дождаться.

Иногда Штуберу казалось, что Хорти-младший каким-то образом узнал (или догадался), что за ним охотятся, и просто-напросто затеял со Скорцени игру.

«Игру со Скорцени! – сочувственно покачал барон фон Штубер головой. – Какое романтическое безумие! Неужели в окружении наследного регента не нашлось никого, кто бы удержал его от этого шага?! Или хотя бы посоветовал ему для начала разработать собственный сценарий этой встречи».

Но как иначе, кроме как игрой, можно было объяснить, зачем ему, сыну регента, понадобилось назначать встречу здесь, в кабинете директора судоходной компании Борнемисцы? Что за прихоть такая?

Директор – его давний друг, это так. Но неужели у Николаса не нашлось иного, менее заметного, места, в котором он мог спокойно побеседовать хоть с личным представителем командующего югославской армии майором Дравичем, как отрекомендовали Николасу оберштурмфюрера Гольвега, а хоть с самим Иосифом Броз Тито?

Впрочем, рекомендовал-то его Хорти человек, который и в самом деле поверил, что перед ним майор-серб, присланный вместе со своим адъютантом для переговоров с будущим премьером, регентом, а возможно, и королем Венгрии. Не всегда же мужчинам из рода Хорти оставаться регентами.

Тут опять сработало чертовское предвидение Скорцени. Это он посоветовал выводить майора Дравича на сына регента через Борнемисцу. Он подсказал, кто может свести «югослава» с директором компании. А, выслушав доклад о том, что дипломатический канал Дравич – Хорти заработал, штурмбаннфюрер обронил:

– Нужно готовиться к тому, что встречу наш общий друг Николаус назначит в кабинете все того же Борнемисцы. И тогда брать их следует обоих. Операция по похищению сына регента Хорти получает кодовое название «Фаустпатрон».

– Это очень усложняет задачу, – усомнился в целесообразности такого, двойного, захвата Гольвег.

– Согласен, очень усложняет. Но в то же время грех оставлять таких свидетелей на нашей грешной земле. Они вполне достойны того, чтобы свидетельствовать перед самим Господом. Не говоря уже о гестапо, сотрудникам которого им обоим придется давать показания еще здесь, в Будапеште.

Относительно свидетеля ни у Гольвега, ни у Штубера особых вопросов не возникало. Чем скорее Борнемисца предстанет перед высшим судом Господним, тем меньше фактов достанется сволочной венгерской прессе. Да и Хорти-отцу тоже. Причем ни Господь, ни Хорти в обиде не останутся.

Однако Штубер и сейчас еще не был до конца уверен, что Николаус решится приехать сюда. Неужто в самом деле, он не позаботился о подходящей конспиративной квартире, о каком-либо уютном гнездышке – в самом центре столицы – с двумя запасными выходами и подземельем. Трудно представить себе такое.

Штубер еще раз взглянул на солнце. Нет, он предпочитал бы густой туман. Когда их, группу коммандос, начнет расстреливать личная охрана Хорти, клубы тумана вовсе не помешали бы барону еще раз полюбоваться жизнью.

– Пора, – поторопил его Виммер-Ламквет. – Ланцирг ждет. Хотя я предпочитал бы войти с парадного.

– Дворянские предрассудки.

– Если вас что-либо погубит, Штубер, так это страсть к конспирации…

– Однако в Африке вас это не погубило, господин Виммер-Ламквет, он же – Стефан Штурм, Эрнст, Консул, или как вас там еще величали по нашим фальшивым документам… Наоборот, только благодаря умению маскироваться и конспирироваться вы и сумели унести оттуда ноги.

– …А если вас погубит не страсть к конспирации, то уж наверняка – ваши пролетарские убеждения, – с некоторым опозданием завершил свою мысль Виммер-Ламквет.

– Потому что в основе убеждений – идея. Истребить можно народ – идею истребить нельзя, – изрек Штубер, подражая грузинскому произношению Кобе, «вождю всех времен и народов».

Он проследил, как Виммер-Ламквет и Ханске, не спеша, обошли здание конторы компании и скрылись за углом, после чего закурил сигарету и осмотрелся. В шагах десяти от него прогуливались Скорцени и Лилия Фройнштаг. Роль влюбленной давалась Лилии значительно проще, чем Скорцени роль влюбленного. Но это их проблемы, тем более что так оно происходило и в жизни.

Чуть поодаль еще двое крепких парней из эсэсовского батальона «Центр» неумело скрывали под кожаным пальто десантные автоматы. Их появление вселяло в Штубера надежду на успех, поскольку чувствовалось, что весь район оцеплен. По крайней мере, он знал, что теперь «люди Скорцени» стояли в подъездах, прятались в парадных, заняли все столики в ближайшей пивной, хозяин которой был давним агентом гестапо. Несколько человек даже расположились в трех заранее освобожденных для этой операции квартирах. Их хозяева-евреи были предусмотрительно отправлены вчера ночью в концлагерь.

«Что ни говори, а работать со Скорцени интересно, – подумал гауптштурмфюрер. – Его умению выстраивать каждую операцию с замысловатостью сложной шахматной партии следует поучиться каждому. Как, впрочем, и его хладнокровию».

Раскуривая сигарету, Штубер неспешно пошел «тропой», проложенной Стефаном Штурмом, – под таким именем прибыл в Будапешт «вождь Великой Африки» Виммер-Ламквет, а также Ханске. Нет, его прогулка никого не заинтересовала и не насторожила.

Тем временем Ланцирг уже с нетерпением поджидал его.

– Налево. Комнатушка уборщиков помещения, – прошептал он, как только Штубер, все так же не спеша, незаметно осматриваясь, вошел внутрь. – Те двое уже там. Сейчас закрою.

– Не надо. Дверь оставь открытой, – упредил его Штубер.

– Зачем? Это не предусмотрено.

– Приказ, – настоял гауптштурмфюрер, как старший группы захвата. – Этот выход еще может понадобиться.

– Не исключено, – сдался Ланцирг, помня, насколько Скорцени и Штубер дружны.

– И не вздумай прозевать появление Хорти.

– Кстати, рядом, в одном из кабинетов, томится канцелярской скукой мой знакомый, некий Мошкович, – намекнул Ланцирг.

– И что?

– Из окна его кабинета ситуация вырисовывается яснее. Рискнем?

Высокий, худощавый, в сером мешковатом костюме, Ланцирг и сам был похож на мелкого конторского служащего. Никому и в голову не могло бы прийти, что этот человек сумел повоевать в шести странах, получить три ранения и пять раз побывать в тылу врага.

Штубер вспомнил об этом не случайно. Только вчера, на досуге, об этом человеке ему, почти с восторгом, рассказывал Виммер-Ламквет. А уж он-то слыл крайне скупым на похвалу.

– Стать гостем твоего Мошковича, конечно, предпочтительнее. Но ведь еврей же.

– Побойтесь бога, Штубер! Вы же в Венгрии, и вокруг вас – сотни тысяч евреев.

– Все еще?!

– Пора становиться нацитерпимым, друг мой, коммандос.

– «Нацитерпимым» – хорошо сказано. Как бы там ни было, а я не люблю сидеть в кладовках, да к тому же с видом на Дунай.

– Сейчас прощупаю. Чтобы не влипнуть.

Спустя несколько минут, Ланцирг вернулся и провел Штубера в кабинет Мошковича.

– Так это же совсем иной пейзаж! – удовлетворенно глянул Штубер в окно, не обращая внимания на старого, совершенно облысевшего служащего, с ярко выраженными еврейскими чертами лица. – Сам не прочь бы поработать в таком кабинете.

– Сразу же хочу предупредить, – насторожился служащий, – что вакансий здесь нет и в ближайшее время не предвидится.

– Вы заявляете это с такой уверенностью?

– А кто еще может заявить об этом с такой уверенностью? – оскорбился служащий, грассируя на своем немецком идише.

– Да знаю я в этом городе одного такого, – загадочно улыбнулся Штубер. – Великолепный специалист по вакансиям. – И едва сдержался, чтобы не уточнить: «по еврейским вакансиям».

Из окна хорошо просматривалась почти вся площадь перед конторой и последние кварталы двух подступающих к ней улиц. В конце одной из них Штубер заметил крытый брезентом грузовик, предусмотрительно подогнанный Скорцени для того, чтобы в него можно было поместить раненых и убитых в перестрелке.

«Воистину убийственная предусмотрительность», – скаламбурил барон фон Штубер. Но что поделаешь, они не имели права оставлять после себя никаких следов, никаких улик.

– Главное, что Скорцени позаботился о нашем катафалке, – повел подбородком в сторону этой мрачной армейской машины Ланцирг.

– Надеюсь, Господь ниспошлет мне сегодня что-нибудь достойнее этого армейского катафалка, – загадал свою судьбу гауптштурмфюрер Штубер, но тут же вспомнил, что Ланцирг в открытую назвал имя обер-диверсанта рейха. Толкнув коллегу в бок, он кивнул в сторону Мошковича, однако Ланцирг лишь снисходительно ухмыльнулся.

– Он уже обо всем догадался, – достаточно громко, чтобы мог слышать сам Мошкович, произнес Ланцирг. – Молчание – в обмен за право выезда в Палестину через Турцию.

– В таком случае будем считать, что в вашем лице господин Мошкович уже подготовил себе достойную канцеляристскую замену. Кстати, может, и нам уже пора подумать о путях «стамбульского эсэс-исхода» из Европы? Как-никак, турки нам не враги. Думайте, Ланцирг, думайте.

– Если бы я не думал об этом, то с чего вдруг завязывал бы столь трогательные отношения со служащим дунайской пароходной компании Венгрии, который как раз и представляет здесь известные сионистские круги Палестины? – вполголоса, хотя и не особенно таясь, проворчал коммандос Ланцирг.

 

33

Борнемисца – сорокалетний, полнеющий, с отчетливо наметившейся лысиной, перепахивающей большую черноволосую голову, мужчина встретил «майора Дравича» и его «адъютанта» с любезной улыбкой, усадил за стол и сразу же велел секретарше принести чаю с коньяком.

«А ведь этого провинциального мерзавца придется брать вместе с Хорти, – внимательно проследил за его знаками гостеприимства Розданов. – Обрати внимание, как он старается подготовить благоприятную почву для переговоров!»

В чем его-то выгода, терялся в догадках поручик. Если бы речь шла о переговорах с англичанами или американцами, – его старания еще можно было бы как-то объяснять. Но ведь речь идет о растерзанной гражданской войной, межнациональной враждой и оккупацией Югославии, будущее которой еще более мрачное и призрачное, нежели будущее Венгрии.

Так чего Борнемисца, Хорти и их сторонники добиваются, решаясь на переговоры с представителями югославских коммунистов, на что рассчитывают? В частности, владелец пароходной компании «Феликс Борнемисца»? Уцелеть, когда к власти в Будапеште придут прорусские или проюгославские коммунисты? Так ведь конфискуют всю твою контору к чертовой матери. И расстреляют, «как врага трудового народа». Или отправят в Сибирь.

Но даже эти погребальные перспективы могут открыться со временем, а пока что в Будапеште господствуют германцы. И вздернуть тебя – пять минуть развлечения. Впрочем, русские уже тоже пришли. Честь имею кланяться.

– Господин Хорти сейчас появится, – проговорил владелец компании, указывая пальцем на оживший телефон.

– С нетерпением ждем.

Слава богу, Борнемисца не владел ни сербским, ни хорватским, а говорил на каком-то скверном немецком, сымитировать который было несложно. Особенно Розданову с его славянским акцентом.

– Да, да, дорогой Николас! – все с той же любезностью кричал Борнемисца в трубку. – Они уже у меня. Всего лишь небольшое дельце, связанное с дунайским судоходством. Мой девиз: «Война войной, а торговля торговлей». Половина кораблей потоплена. Нужно думать, как жить дальше. Что? Да-да, конечно. Никто, кроме меня. Жду.

«Все, что шло после слов „Они у меня”, уже выглядело жалкой попыткой хоть как-то сбить с толку подслушивающих, – подумал Розданов. – Хоть какая-то видимость конспирации, пусть даже слишком запоздалая и неуместная».

«Но стоило ли так стараться?» – с удовольствием вдыхал он запах французских духов, источаемый налитым, словно выточенным из твердой древесины, телом только что вошедшей тридцатилетней секретарши – пышногрудой и светловолосой, совершенно не похожей на венгерку, какими Розданов мог их себе представить.

«Ах, если бы не эта чертова конспирация!.. – водил он плененным носом, словно флюгером, вслед за движениями девичьих плеч. – Вот кого следовало бы похищать из конторы этой пароходной компании без пароходов!»

Расставляя чашки и рюмки – «на четыре персоны», сразу же обратил внимание Розданов, – секретарша слишком задержалась возле него, да к тому же почти прикасалась талией к его щеке. У Розданова, порядком соскучившегося по женским духам и духу женского тела, не хватало мужества отклонить голову.

– Спасибо, Эльжбетта, – Борнемисца продолжал говорить на немецком, чтобы гости могли понимать его. – Вы еще понадобитесь нам.

– Это уж несомненно, – не удержался Розданов, опьяненно поводя головой.

Секретарша отреагировала на предупреждение шефа на своем немыслимом венгерском, однако улыбка ее ни в каком переводе не нуждалась.

«А ведь ее тоже придется убирать! – почти с сожалением вспомнил поручик, когда, призывно виляя бедрами, Эльжбетта выходила из непомерно большого кабинета шефа. – Или „успокаивать”. Иначе своим визгом она поднимет на ноги пол-Будапешта».

– Господин Хорти прибудет через десять минут, – сообщил Борнемисца, и, перехватив взгляд Розданова, самодовольно заметил: – Ничего-ничего, не волнуйтесь, я не ревнив. Понимаю, в горах Югославии таких не встретить.

– Последние полгода мы в основном партизанили в Белграде и в его пригородах, – ответил Розданов, помня о тонкостях своей диверсионной легенды. – Однако и в столице ничего подобного видеть не приходилось.

Розданов взглянул на впавшего в дипломатическую молчаливость Гольвега. Тот и дальше продолжал молчать, но когда Борнемисца, Розданов и Эльжбетта рассмеялись, все же из вежливости присоединился к ним.

– Если встреча пройдет удачно, мы сможем провести вечер в одной проверенной компании. С Эльжбеттой и ее подружками, – завершил эту захватывающую тему судовладелец. – Кстати, у Эльжбетты хороший вкус. Но об этом чуть позже, а пока что приступаем к делу. В двух словах, господин майор…

– Дравич, – подсказал Гольвег.

– Так вот, если коротко, в двух словах… Чтобы еще до прихода господина Хорти. Только совершенно искренне. Поймите, меня интересует это как промышленника. Каково сейчас положение в Югославии?

Гольвег задумчиво посмотрел в потолок.

– Буду абсолютно откровенен, если позволите.

– Вы говорите не с политиком, а с промышленником. Меня интересует лишь суровая действительность.

– Только учитывая это, скажу: народ почувствовал, что Германия уже далеко «не та», какой она была в начале войны, и что русские у границ. Англо-американцы тоже рядом. Все, кто еще вчера колебался, сегодня приходят в отряды партизан и просят дать им оружие.

– Подобные слухи до нас доходят, – подтвердил Борнемисца, укрепляя Гольвега в вере, что авантюра с переодеванием уже почти удалась. Это его вдохновило, и он ударился в импровизацию.

– В горные районы германцы теперь уже почти не суются. За последние три месяца – ни одной серьезной карательной экспедиции. Ничего, кроме вылавливания подозрительных лиц на вечерних улицах Белграда, Любляны и нескольких других городов, которых затем превращают в заложников. Но расстрелы заложников лишь усиливают ненависть к германцам, усташам, чечникам и другим формированиям и увеличивают число партизан.

– Тем не менее мне приходилось слышать, что в горных районах все еще идут упорные бои. Об этом говорят сами германцы.

– Кого вы слушаете? Германцев? Что им еще говорить? Не спорю, отдельные стычки еще происходят, однако мы давно заперли германцев в городах.

– Понимаю, пропаганда, – довольно рассеянно слушал его миллионер, думая в это время о чем-то своем. И не ясно было, к чьей стороне относится это пренебрежительное «пропаганда».

– Германцев мы прогоним, вот увидите. И сразу же возьмемся за своих богачей, за промышленников.

Судовладелец с нескрываемым ужасом посмотрел на Гольвега: «Неужели этот красный югославский партизан не понимает, что перед ним сидит один из таких, ненавистных красным, богачей?! – прочитывалось в его взгляде. – Хоть бы из уважения помолчал о своей классовой ненависти».

– Пойдем по стопам России. Одних сразу же расстрелять, других в лагеря, на рудники. Может, даже договоримся со Сталиным и часть заключенных продадим ему, для сибирских рудников. Коммунистической Югославии нужны только одни хозяева земли, фабрик и заводов: рабочие и крестьяне, – поддержал Гольвега поручик Розданов. Ему доставляло удовольствие выступать в роли «коммунистического пропагандиста» и наблюдать при этом, как удлиняется и сереет лицо промышленника-миллионера.

– Неужели и вы своих классовых врагов – тоже в Сибирь? – недоверчиво уточнил Борнемисца.

– Не в Сибирь, так в Дунай, – пожал плечами Розданов. – Впрочем, у нас и своих шахт и карьеров хватает.

Борнемисца недовольно покряхтел и уткнулся в какие-то бумаги. То, о чем говорил этот югослав, звучало явно неуместно. Даже бестактно. Но заставляло задуматься. И было над чем. Войну-то он, по существу, пережил. Сумел, пристроился, приспособился. Дружба с Хорти-младшим помогала ему в самых сложных ситуациях, но прежде всего обеспечивала доступ к кабинетам регента и премьер-министра.

А все дело в том, что Николас время от времени отправлялся в небольшие плавания по Дунаю. И нет ничего удивительного, что для него всегда находились хорошая каюта, две девушки, – он любил развлекаться с двумя сразу, человек мог позволить себе такую слабость, – и бутылка-другая красного токайского вина. Вечером кораблик отходил от пирса, а к утру причаливал. Под вечер отходил, а к утру…

Впрочем, иногда и не отходил. Собственно, само плавание как таковое Николауса никогда не привлекало. Все равно на палубе он почти не появлялся. И не только в целях безопасности, просто придунайские пейзажи его никогда не интересовали. Каюта. Мерное, убаюкивающее покачивание. Проплывающие мимо речные берега. И девичьи ласки. Чего еще желать сыну сухопутно-речного адмирала?

Понятное дело, что все его привычки и прихоти гестапо были известны. Давно и доподлинно. Правда, собиралось досье с несколько иными намерениями. До сих пор сотрудникам будапештских отделов гестапо и СД вместе с агентами венгерской контрразведки в основном приходилось заботиться о безопасности будущего диктатора Венгрии, а не о том, как бы его выловить. Ну да это мелочи. Было бы в порядке досье. Составленное со знанием дела, оно годится для любой власти и любой цели. Вот только теперь цели немецкой и венгерской служб безопасности стали разными.

– Не забывайте, что некоторые дивизии немцы уже вынуждены выводить из Югославии, перебрасывая их на Восточный фронт или север Италии, – продолжал играть свою роль Гольвег. Ему это было несложно: говорить приходилось правду. – Еще два-три месяца, и Югославия сама сможет освободиться от оккупантов. Как это уже сделали Румыния и Болгария.

– Но в Болгарии несколько иная ситуация. Там армия была верна царю. И не произошло гражданской войны. Разве что появилось несколько партизанских отрядов, состоящих исключительно из коммунистов. И потом, Советский Союз объявил Болгарии войну.

– Так почему бы и Венгрии не последовать ее примеру?

– Да потому, что к власти в Болгарии в конце концов пришли коммунисты! – возмутился Борнемисца. – Еще немного, и они в самом деле начнут создавать колхозы.

– Почему же вы забываете, что в армии Тито тоже много коммунистов? – вклинился Розданов, не без основания считая себя специалистом по России, колхозам и комиссарам.

– Не коммунистов, адъютант, – поспешил исправить положение «майор Дравич», – не коммунистов. Это Народно-Освободительная армия. Для нее главное – независимость, свобода. А с государственным устройством мы как-нибудь разберемся, на досуге.

– Вам виднее, – согласился Розданов, решив, что самое время оставить «майора» и директора компании наедине. Вот-вот должен был появиться Хорти, так что пора было действовать.

 

34

Радостно улыбаясь, Эльжбетта щебетала по телефону. Судя по ужимкам, она договаривалась с одной из своих постоянных подружек, предвкушая приятный вечер в обществе самого Николя, как они, на французский манер, называли между собой Николаса-Миклоша Хорти.

Поскольку беседа явно затягивалась, Розданов попытался как-то привлечь внимание девушки. Но всякий раз, когда ему это уже почти удавалось, секретарша непонимающе смотрела сквозь него невидящим, безразличным взглядом и отворачивалась.

«Да она не то чтобы мужчины… Она даже человека во мне не увидела! – вскипел холодной яростью поручик белой гвардии. – Провинциальная мерзавка!»

Но трогать ее нельзя было. Николаса Хорти она должна была встретить, как всегда стоя в приемной, улыбающейся и благоухающей. Словом, не время. А жаль.

Прикуривая, Розданов заметил, как подло дрожит зажигалка. Ничто так не оскорбляло и не выводило его из себя, как безразличие женщины.

Штубер стоял в коридоре, справа от входа, у окна. Но его безразличие поручика не оскорбляло, он спокойно пристроился рядышком.

– Очень удачное время вы нашли для своих амурных дел, поручик, – въедливо молвил барон.

– Не последний день живем, Штубер. Надо думать о дне завтрашнем.

Проходили какие-то люди, хлопали костяшками счетов, доносились обрывки телефонных разговоров. До поры до времени текла обычная конторская жизнь. Но лишь до поры до времени…

Ни Борнемисца, ни Хорти пока не позаботились о том, чтобы освободить здание от лишних людей и перекрыть доступ к нему. Проникновение их группы в офис компании через черный ход показалось поручику смехотворной перестраховкой. Хотя трудно сказать, что в таком деле можно считать перестраховкой, а что обычными мерами безопасности.

Они вошли в кабинет Мошковича и приблизились к окну. На площади, перед зданием, начало происходить что-то необычное: шум моторов, голоса, четкие слова команд…

С высоты второго этажа Розданов и Штубер молча наблюдали, как одна за другой подъезжают машины с венгерскими солдатами, которые тотчас же рассыпаются, оцепляя здание конторы и блокируя все подступы к нему.

Коммандос многозначительно переглянулись. Такого поворота событий они не ожидали.

– Да их там не менее роты! – пробормотал гауптштурмфюрер, заметив появление еще двух машин с гвардейцами.

– Во всяком случае, два взвода наберется.

– Вот этого Скорцени явно не предусмотрел.

– Уверены? Я нет. Хотя согласен: такое действительно трудно предусмотреть, – полушепотом проговорил Розданов. – Эти провинциальные мерзавцы пугливы, как отбившиеся от табуна кобылицы.

Они оглянулись на Мошковича. Тот сидел с лицом, постепенно превращающимся в посмертную маску, однако все еще делал вид, что внимательно изучает бумаги.

– Ничего, ни слова, произнесенного вами, я не слышал, – поймал он на себе вопросительные взгляды коммандос. – Я бы, конечно, вышел, но в коридоре теперь лучше не появляться. И потом, в коридоре нет стола.

– Какого еще стола? – поморщился Штубер.

– Этого, – постучал он пальцами по доске. – Под которым обычно прячусь, когда к городу приближаются бомбардировщики.

Коммандос вновь переглянулись и понимающе качнули головами.

– Что будем делать? – спросил Розданов.

– Брать. Если только не поступит приказ об отмене операции.

– Откуда и от кого он может поступить, этот приказ?

– Поэтому принимаем решение: в любой ситуации – брать!

– Но взять Хорти живым будет невозможно, – вслух размышлял Розданов. – Как его затем вывести? Как пробиться к машинам?

– Человек, произносящий громонебесное «невозможно», не имеет права действовать в отряде Скорцени. В его коммандос-легионе слова «невозможно», «нельзя» и тому подобные способны звучать лишь как отречение.

– Вы действительно говорите, как проповедник.

– Возвращайтесь к Гольвегу, поручик. Я предупрежу остальных. Нагрянем сразу же. Нельзя терять ни минуты.

– Боюсь, что они примутся прочесывать все комнаты, все кабинеты. В поисках… нас.

– Так уж и нас! – усомнился Розданов. – Хотя… привезти с собой роту гвардейцев! С какой стати? С ума сойти можно.

– Не пустозвоньте, поручик. Хорти уже поднимается. Правда, пока что без солдат.

– Еще один провинциальный мерзавец!

 

35

Больше всего Штубера поразило то, что Николас Хорти поднялся на этаж и вошел в кабинет директора один. Здание, вся площадь оцеплены, у входа гвардейцы, но, входя, он не прихватил с собой даже телохранителя. Или порученца. Каким же наивным должно быть у этого человека представление об охране своей персоны, не говоря уже о методах работы гестапо и СД!

Впрочем, Хорти-младший поднимался в кабинет к своему другу, у которого бывал здесь множество раз. Причем наследник регентского «трона» приезжал сюда очень охотно. С этим зданием у него связано много всяких воспоминаний. Его можно понять: сугубо штатский, привыкший к неограниченной власти отца, к исполнению любых своих капризов. А там, внизу, целая рота. Отборная и преданная.

Штубер, не таясь, шел по коридору наперерез Хорти. Но тот даже не обратил на него внимания. И в приемную гауптштурмфюрер вошел, когда Хорти-младший уже переступал порог кабинета, а на лице секретарши все еще не увядала очаровательная улыбка. Или же улыбка женщины, очарованной появлением жданного гостя – что намного точнее.

Хорти, среднего роста, черноволосый, с несмываемой улыбкой превосходства на лице, был встречен Борнемисцей прямо в двери.

– Я рад, Николас. Это они: майор югославской армии Дравич, – указал судовладелец на Гольвега. – Со своим адъютантом, – добавил он, увидев, что в приемную, опережая Штубера, вошел Розданов.

– И что они предлагают, что хотят? – сдержанно спросил Хорти-младший.

– Вести переговоры. По-моему, боевые парни. Таких я взял бы на любое из своих судов, и прямо в капитаны, – он говорил все это по-немецки, дабы майор и его адъютант могли слышать, как он лестно отзывается о них.

– Если в капитаны ты берешь самых лучших, – суховато пошутил Хорти, – то откуда среди них столько пьяниц и отпетых негодяев?

– Это моряки, Николас, моряки – только-то и всего! И я говорю это сыну адмирала?!

– Вы действительно из штаба Тито? – переключил Николас свое внимание на майора и его адъютанта, не садясь при этом и не предлагая садиться всем остальным.

– Если вы настроены на серьезные переговоры, то да, – схитрил Дравич, избегая излишних заверений.

– Только на серьезные. Но сначала хотел бы выяснить ваши полномочия. Если вы представляете не самого командующего армией Тито, а всего лишь одну из группировок югославских партизан, тогда нам не стоит терять времени.

– У коммунистов группировок не бывает, – обронил Борнемисца. – Бывают у них только Сибирь и колхозы, – он явно отыгрывался за ту бестактность, которая была проявлена по отношению к нему посланцами вождя.

– Полномочия у нас самые широкие, – сверкнул безукоризненно белыми зубами красавец Гольвег. – Они даны лично Тито. Мы хотели бы надеяться, что Венгрия и Югославия, как две добрых соседки, будут решать свою послевоенную судьбу вместе. Таково мнение всего генералитета Народно-Освободительной армии Тито.

– Уже послевоенную? Но мы еще не отвоевались. Самое время подумать о том, как нам вместе выходить из этой войны.

– Будем считать, что исход ее уже предрешен, – уверенно демонстрировал свой сербо-немецкий диалект майор Дравич.

– Хотелось бы так и считать, – заметил судовладелец. Роль слушателя в этих переговорах его явно не устраивала.

– Почему вы решили идти на контакт именно со мной? – спросил Николас.

В приемной послышался какой-то шум. Борнемисца взглянул на дверь, но, заинтересовавшись разговором, не решился выглянуть, дабы не упустить самого важного.

– Потому что сразу после войны, то есть после поражения Венгрии, – я это хотел сказать, у вашего отца, регента Хорти, возникнут серьезные осложнения. И не только в отношениях с оппозицией и силами Сопротивления, но и с правительствами стран-победительниц. Захотят ли руководители США, Великобритании, Франции иметь дело с союзником Гитлера? Захочет ли сам венгерский народ терпеть «клику Хорти», как теперь называют ваше правительство в своих листовках венгерские антифашисты?

– «Комис-сар! Настоящий комиссар, – оценил Розданов старания Гольвега. – Переигрывает, конечно… Зато как мастерски ведет свою роль!»

Худощавое, аристократическое лицо Николаса заметно побледнело. Если бы такое осмелился сказать кто-либо из венгров, это, возможно, были бы последние членораздельно произнесенные им слова. Но перед ним стоял югослав. И говорил он то, о чем готов был сказать сам Тито. Причем говорил в общем-то правду. Но все же Николас не удержался, чтобы не напомнить майору:

– Союзниками Германии мы были постольку, поскольку вели общую борьбу против коммунистов.

– Приятно слышать, – рассмеялся доселе молчавший «адъютант» Розданов.

– Ах, да, – смутился Николас. – Я забыл, что… Забыл, кого вы представляете.

– Не обольщайтесь, – добивал его Гольвег. – Для американцев это тоже будет очень слабым аргументом. Разве что русские вас поймут, да их новые союзники – румыны и чехи.

– Осложнения, конечно, будут, – окончательно помрачнел Николас, болезненно ощутив безысходность политической западни. – В этом меня и убеждать не нужно.

– Но замечу, что лично вы, господин Хорти, не несете прямой ответственности за… – старательно подыскивал нужное слово Гольвег. Все это время он безбожно коверкал германский, дублируя германские слова сербскими, и даже переспрашивая, правильно ли он произносит то или иное слово. Понимают ли его собеседники. – …за все проделки. Нет, простите, за все деяния – так будет точнее – не правда ли? – регента Хорти.

– Вы правы: так точнее, – еще отчетливее побледнел Николас Хорти, которому крайне непривычно было выслушивать любые суждения по поводу «проделок-деяний» своего отца.

– Тем более что, как стало известно из надежных источников, вы далеко не во всем разделяете взгляды адмирала?

– И это очень важно, – оживился Николас. – Я просил бы вас постоянно подчеркивать эту сентенцию. В штабе Тито, да и в правительствах других стран, должны помнить о моих расхождениях с отцом в оценке многих процессов и явлений внутренней жизни, а также в политике. Когда обязанности регента будут возложены на меня, я постараюсь во многих аспектах находить свой собственный путь и свое собственное решение.

«Если так пойдет и дальше, этот провинциальный мерзавец сам возглавит трибунал, который будет судить его отца, – все еще вежливо улыбался Розданов. – И сам же казнит его. Да и трон венгерский он принялся выторговывать уже сейчас».

– Однако я сторонник преемственности традиций венгерской короны… – неожиданно завершил Хорти-младший.

Он хотел добавить еще что-то, но усилившийся шум в приемной заставил его запнуться на полуслове. Борнемисца тотчас же направился к выходу. Но прежде чем он преодолел расстояние от стола до выхода, двери распахнулись, и в кабинет один за другим ворвались четверо рослых крепких парней с пистолетами в руках. Последний из них втолкнул перед собой секретаршу.

 

36

Испуганно тараща глаза, Эльжбетта яростно мотала головой и топала ногами, требуя таким образом освободить от кляпа и наручников, сковавших за спиной ее руки.

– Придется потерпеть, синьора, – извинился перед ней Штубер, в мгновение ока, словно факир, одевая наручники на оцепеневшего Николаса. – Время такое: молчание равноценно жизни.

Пока они объяснялись, Гольвег успел так же незаметно «окольцевать» Борнемисцу, а еще через мгновение во рту у него тоже оказался заранее заготовленный кляп.

– Так вы – германцы?!

– Причем полноценные, – заверил его Штубер.

– И вы, майор, – тоже?! – возмущенно сфальцетил Николас. – Вы не югославы?!

Похоже, что сам обман возмутил его больше, нежели то обстоятельство, что он оказался арестованным.

– Могли бы и догадаться, – оскалился Гольвег. – Посланники Тито ведут переговоры в другом месте. С более достойными людьми. И не в конторах промышленников.

– Но вы находитесь в столице независимого государства! Я требую связать меня с резиденцией регента.

– Здравая мысль, – заметил Штубер. – Однако подробнее на эту тему мы поговорим позднее. И не здесь.

– Интересно, как вы собираетесь вывести нас отсюда? – Николаус плечом оттолкнул Розданова и попытался прорваться к выходу, но Штубер захватил его за волосы и ударом в подколенный изгиб заставил опуститься на колени.

– В ваших интересах, милейший, чтобы мы тихо и спокойно вывели вас отсюда. В противном случае нам придется избавиться и от вас, и от вашего друга, и выбираться отсюда самим. Но избавиться навсегда.

Ответить Хорти не дали. Заранее заготовленный кляп заставил его остаться при своем мнении.

– Так что, действительно здание оцеплено? – встревоженно поинтересовался Гольвег, бросаясь к окну. Оно выходило к Дунаю, и он не мог видеть того, что происходило на площади. Но и с этой стороны уже вырисовывалось довольно плотное оцепление.

– Намертво, – с непонятным Гольвегу спокойствием заверил его Штубер.

– Тогда существует только один способ выбраться отсюда – заставить Хорти, чтобы он приказал командиру увести своих гвардейцев.

– Уверен, что он согласится, жизнь дороже, – процедил барон.

– Или же провести его через строй под стволами пистолетов. Как заложника. Вряд ли кто-либо из солдат осмелится рисковать его жизнью, – выдвинул свой план Ланцирг, упираясь стволом пистолета в плечо Николаса, который стоял теперь лицом к стене, между Борнемисцей и Эльжбеттой.

– Возможно, Скорцени попытается прорваться сюда? – с надеждой молвил Гольвег.

– Тогда завяжется настоящий бой, – усомнился Штубер.

Еще несколько томительных минут они метались по кабинету, выглядывали в коридор, осматривали местность из окон. Казалось, иного выхода нет: пленников нужно убивать, или же, не выполнив задания, оставлять. Но приказа убивать не было. Николас нужен был Скорцени прежде всего для того, чтобы воздействовать на Хорти-старшего. Его придержат на тот случай, если попытка осуществить переворот в Венгрии кончится неудачей.

– Ковры! – вдруг осенило Штубера в ту минуту, когда искать какие-либо варианты уже, казалось, не имело смысла. – Хорти и этого борова – в ковры! Попытаемся пробиться с ними к машине. Пока гвардейцы разберутся, что к чему, пока…

– С коврами прорваться не сможем, – возразил Ланцирг. – Они только скуют нас.

– Тогда что вы предлагаете?

– Провести их через солдатские заслоны под дулами пистолетов.

– Нас перестреляют или поднимут на штыки. Все, рассуждать уже некогда! Действуем! Это приказ!

Не желая больше терять времени, Штубер рванул к себе напольный ковер и сбил на него Борнемисцу. Два других агента сразу же принялись помогать ему.

Как только оба пленника были упакованы, Штубер набрал условленный номер телефона. Трубку поднял адъютант Скорцени гауптштурмфюрер Родль. Он находился в доме напротив и с трубкой в руке мог наблюдать из окна за тем, что происходит возле здания судоходной компании.

– Мы оцеплены, Родль.

– Доктор Вольф видит это. Он решает, как вас спасти.

– Слишком неторопливо он это делает, а время уходит. Учтите, что на вооружении у нас только пистолеты.

– Не паникуйте. Гости готовы?

– У них все в порядке.

– Как намерены доставлять их к машинам?

– Будем выносить в коврах.

– Что?!

– В свернутых коврах. Люди в штатском выносят ковры. Для чистки, – неуклюже попытался объяснить ему ситуацию гауптштурмфюрер. – Не вижу в этом ничего удивительного.

– А что, это ход! – неожиданно поддержал его Родль. – Только бы обошлось без нервных.

– Следите за входной дверью. Выносим два скатанных ковра. Подгоните машину и будьте готовы прикрыть нас. Выходим через десять минут.

Штубер взглянул на Эльжбетту. Она сидела на полу, привалившись спиной к боковинке огромного письменного стола Борнемисцы и с ужасом смотрела на свернутые перед ней ковры, ожидая, что точно так же закатают сейчас и ее.

– Ты будешь сидеть на этом же месте и ждать, когда тебя освободят. Не вздумай подниматься и выходить. Поняла?

Эльжбетта что-то промычала в ответ и еще больше съежилась.

– Прекрасная вы женщина, но, пардон, не время…

– А может, и ее прихватим с собой? – осклабился Розданов. – Жаль бросать такое добро.

– Спишите это, поручик, на неминуемые боевые потери.

– Мы готовы прикрыть вас, – возник в трубке знакомый рокочущий бас Скорцени. – Грузовик будет ждать чуть правее от входа. Попытаемся отвлечь охрану.

– Лучше подгоняйте его к черному ходу, со стороны Дуная. Прорываться будем через него. Там охрана слабее.

– К тому же логичнее, что служащие выносят ковры через черный ход, – поддержал этот замысел Скорцени.

– Попытаемся обойтись без пальбы.

– Действуйте, Штубер, действуйте! Но помните: я не пастор, покойников не отпеваю. Ваш трофей нужен в живом виде.

– Извините, Скорцени, тут уж как получится, – стал заверять его Штубер.

 

37

Ковры с «начинкой» оказались тяжелыми. Каждый из них взвалили на плечи по три человека.

Свободным остался только Штубер. Он-то и должен был прикрывать их отход. Впрочем, носильщики тоже приготовили лежащие в карманах пальто «вальтеры».

Спустившись к черному входу, гауптштурмфюрер выглянул в окошечко-бойницу. Машина уже была на месте. Она находилась метрах в двадцати. Один из агентов, стоя у кабины, что-то объяснял офицеру-гвардейцу. Тот понимающе кивал. Еще двое солдат курили чуть в стороне от машины. Их пасли трое в штатском, стоящие у «пежо». Среди них Штубер легко узнал могучую фигуру Скорцени. Не сомневался он и в том, что еще несколько эсэсовцев залегло в кузове грузовика. Естественно, в штатском.

– Приготовились, – негромко скомандовал Штубер, открывая дверь. – Только спокойно. Служащие выносят ковры, чтобы отвезти их в чистку. Не нервничать, не бежать. И не пытайтесь один из ковров уронить. Пошли.

Выход получился неудачным. Словно плохо обученные артисты массовки, они вышли, неуклюже горбясь, шагали не в ногу, а главное, слишком торопились.

Не договорившись, какая из троек выходит первой, бригады носильщиков умудрились столкнуться прямо за дверью, и Ланцирг в самом деле чуть не уронил тот конец ковра, к которому, прикрытая тряпкой, подходила голова Николаса.

Застыв в тех позах, в каких застало их появление процессии, гвардейцы с явным безразличием проследили, как рабочие донесли и неумело погрузили в кузов первый сверток. Они уже были предупреждены, что машина прибыла за коврами, поэтому сама процессия особого недоумения не вызывала. Тем не менее что-то насторожило их в нервозной поспешности второй группы. А когда, не слишком туго спеленатый, Николаус рванулся всем телом и чуть не вырвал свой кокон из рук диверсантов, один из венгров вдруг закричал:

– Там человек! Они несут человека! – Он хотел добавить еще что-то, но в это время Штубер наградил его за бдительность выстрелом из бесшумного пистолета. Упустив карабин, гвардеец рухнул на мостовую.

Поднырнув под сверток, чтобы помочь товарищам, Штубер ранил другого охранника, швырнул гранату в появившуюся из-за угла группку гвардейцев и, толкнув ковер в кузов, метнулся к приближающемуся мотоциклу.

– Не стрелять, там Хорти! – во всю мощь своей глотки крикнул Скорцени по-венгерски. – Мы арестовали Хорти!

Это предупреждение явно предназначалось охране Николаса. А для большей убедительности он швырнул в отступивших к черному ходу гвардейцев русскую лимонку.

Вслед за ней полетело еще две или три гранаты. Ожили доселе скрывавшиеся в кузове грузовика автоматчики. Отстреливаясь, группы Штубера и Скорцени отходили к машинам и подъезжающим мотоциклам. А в это время, отвлекая огонь на себя, уже вступали в бой переодетые в штатское коммандос из взвода эсэсовцев-парашютистов.

Штубер ухватился за сиденье мотоцикла, в коляске которого сидел Розданов, однако пуля настигла его в тот момент, когда он закинул ногу, чтобы садиться.

– Стоять! – рявкнул Розданов водителю и, буквально выбросившись из коляски, подхватил неудачника-диверсанта под руки.

Так и не поняв, что там происходит у него за спиной, мотоциклист прибавил газ и, наполняя площадь ревом мощного мотора, понесся к ближайшему переулку. Но к тому времени Розданову все же удалось протащить полтуловища Штубера между собой и водителем и вывезти гауптштурмфюрера из-под обстрела, хотя он продолжал утюжить синевато-сиреневый булыжник старинной площади носками развороченных ботинок.

Уже в переулке, на первом же повороте, выстрелами вверх их пытался задержать армейский патруль.

– Не стрелять! Там партизаны! Партизаны! – наконец пришел в себя Штубер. Рана была пустяковая: в ногу, царапина. – Мы – германцы! Из гестапо! Не стрелять!

Засмотревшись на патрульных, водитель-мотоциклист, который увозил Розданова и Штубера, чуть не врезался в вынырнувший из ближайшего двора черный «остин», из которого, еще не успев толком затормозить, выскочила облаченная в эсэсовский мундир Лилия Фройнштаг.

– Где Скорцени?! – крикнула она.

– Какого черта?! – прорычал Штубер. – Прикрой нас машиной.

– Я спрашиваю, что со Скорцени?

– Да жив он, жив!

– Пусть только окажется, что вы где-то там оставили его!.. – пригрозила Фройнштаг.

– Ты смотри, точно: партизаны немцев распотрошили! – не скрывая своего злорадства, проговорил рослый солдат с ярко выраженными азиатскими чертами лица. Очевидно, из степных венгерских пастухов-печенегов.

И ни один из патрульных так и не заторопился к набережной Дуная, откуда все еще доносилась стрельба.

Докуривая, венгры молча проследили, как Розданов, мотоциклисты и рыжая пигалица в черном мундире поспешно грузят раненого в «остин». И так и не успели расслышать взрыв лимонки, которую, высунувшись из машины, метнула в них Фройнштаг. Идя на задание, «коршуны Фриденталя» уже давно предпочитали вооружаться маленькими русскими гранатами-лимонками. Это были своеобразные визитки «фридентальцев».

Иное дело, что швырнула ее Лилия скорее из привычки не оставлять свидетелей, нежели из крайней необходимости.

 

38

– Кажется, здесь, – попросил Гольвег остановить машину у старинного двухэтажного особняка, где-то неподалеку от Восточного вокзала.

– Точно здесь, не ошибаетесь? – неуверенно спросил барон фон Штубер, припарковывая машину у театральной тумбы.

– Это уже вопрос не ко мне, – локтем толкнул Гольвег в бок сидевшего рядом с ним венгра. – Ты что, Олт, решил, что это мы с бароном будем твоими проводниками? Это и есть дом генерала Харди, являющегося флигель-адъютантом Хорти?

– Точно, здесь, – всполошился Олт Тибор. – Черт, задумался. – Штубер уже успел погасить фары, и Олт, чуть приоткрыв дверцу, всматривался в очертания ничем, кроме миражного сияния полуугасшей луны, не освещенного фасада. – Да, по-моему, это его пристанище.

– Если перепутаешь, пять лет будешь изображать в концлагере генерала Харди, флигель-адъютанта Миклоша Хорти. И ни один сумасшедший дом тебя не примет.

– Тут уж вы, конечно, постараетесь, – невозмутимо признал Олт.

– Все запомнил? Чин у него – генерал-лейтенант.

– Генерал-лейтенант Харди.

– Был им. До этой ночи.

Мимо них проехал «остин», в котором сидели Скорцени, Родль и Ланцирг. Свернув в сторону площади Кальвина, машина остановилась. Несколько минут спустя в их сторону направились две четко вырисовывающиеся на лунном фоне фигуры. Почти интуитивно Штубер определил: Скорцени и его адъютант Родль.

Ланцирг, судя по всему, остался у машины, чтобы, в случае необходимости, прикрыть их отход. Хотя сбоя не должно быть. Вроде бы не должно. Все продумано. Разработаны все варианты.

Тем не менее в квартале от дома Коломана Харди штурмбаннфюрер оставил еще две машины, в каждой из которых сидели по четыре «коршуна Фриденталя». Так, на всякий случай.

– Чего ждем? – нервно поинтересовался Олт.

– Озарения, Олт, озарения. Не забывай, что тебе приходится иметь дело с германцами, с их точностью, обстоятельностью и почти идиотским педантизмом.

– Это уж точно: идиотским педантизмом, – едва слышно рассмеялся Розданов. Штубер нравился ему все больше и больше. Даже своим, откровенным цинизмом, приправленным, грубоватостью и откровенностью.

– Вы невнимательны, поручик. Я сказал «почти идиотским», – благодушно уточнил барон фон Штубер. – Ну что, коммандос, все детали нашего визита вам известны, будем приступать. Что-то не вижу никакой охраны.

– Наружной охраны у генерал-лейтенанта нет, – напомнил о себе Олт. – Я вам об этом сообщал.

– Это раньше не было, а сейчас, после похищения Николауса Хорти, могла появиться, – предположил Гольвег.

– Обходиться в такое смутное время без охраны? – усомнился поручик Розданов. Может, и внутренней охраны у генерала тоже не обнаружится? Завидная беспечность.

– Именно за нее мы, венгры, вечно расплачиваемся, – с грустью молвил Олт Тибор. – Причем так было во все века.

– До сих пор это относилось только к русским, – заметил Штубер, повернувшись лицом к Розданову. – Или, может, я не прав?

– Провинциальные мерзавцы, – проворчал тот в ответ. Уточнять, к кому это относится: к русским, венграм – не было никакого смысла. Штубер все больше склонялся к мысли, что, по глубокому убеждению поручика белой гвардии Розданова, к разряду провинциальных мерзавцев относится все человечество. Тем не менее, он не отказал себе в удовольствии заметить:

– Каждый раз, когда вы произносите свою, теперь уже горячо любимую всеми курсантами замка Фриденталь, фразу «провинциальные мерзавцы», мне кажется, что это относится прежде всего ко мне. Опасно, господин поручик.

– Весь мир, скажу я вам, барон, – это всего лишь великое скопище провинциальных мерзавцев, – думал о чем-то своем Розданов.

Скорцени и Родль – теперь Штубер уже не сомневался, что это были они, – подошли к дому и остановились под полуоголенной кроной дерева.

Самое время. Те двое готовы. Первой должна была войти тройка Штубера.

– Давай, Олт. Выходи. В бой! Хойра мадьярок!

– Да этого-то мы возьмем, – процедил Тибор, открывая дверцу и выбираясь из машины. – Куда сложнее будет с регентом Хорти.

 

39

Олт Тибор был одним из тех, кто основывал партию «Скрещенные стрелы», зарождая в Венгрии нилашистское движение нацистов. Одно время он даже рассматривался как серьезный соперник Ференца Салаши. Достойный соперник. Во всяком случае, Салаши явно не мог сравниться с ним в храбрости и отчаянности. Организатор из Олта тоже мог бы получиться. Да и вообще, из этого всесторонне одаренного человека мог бы получиться кто угодно. Кроме… политика.

Буйный характер Олта, его солдафонская прямолинейность, которая часто увенчивалась приступами яростной жестокости, очень скоро оттолкнула от него большинство соратников. Даже тех, кто в общем-то безоговорочно принимал его идею Великой Угрофинии: от Трансданубии до Волги, от Скандинавии до Дона; и видел в нем вождя, достойного многих воинственных князей-угров.

Участвуя буквально во всех акциях нилашистов, Тибор действительно успел добыть себе славу храброго и крайне твердого человека, но из руководителя постепенно превращался в заурядного боевика, который со временем начал мешать и хортистам, и нилашистам. Правда, при этом он все больше нравился… гестапо!

В конце концов случилось то, что должно было случиться: в одно туманное утро Олта Тибора арестовала венгерская полиция. Ему инкриминировали убийство с изнасилованием и ограблением. Всего-навсего. При этом, как назло, все оказалось на месте: труп, свидетели, недопитое вино и пьяный преступник, который так и не смог сколько-нибудь членораздельно объяснить, каким образом он оказался в чужой комнате, рядом с молоденькой, симпатичной, но уже растерзанной евреечкой.

Правда, дело его огласке до поры до времени не предавали. Допросы вел молчаливый следователь, который, так и не доведя следствие до суда, вдруг был переведен в Дебрецен, в провинцию, и сразу же исчез. А за натерпевшегося страха Олта неожиданно взялось СД. Из обычной камеры для уголовников его перевели в камеру-одиночку, опекаемую гестапо, и им занялся следователь-немец из службы безопасности.

На первом же допросе Олт почувствовал, что еще не все потеряно, что он может быть спасен. Явным признаком стало то, что, как оказалось, судьба еврейки следователя интересовала куда меньше, чем раздоры и партийные секреты нилашистов, их связи, конспиративные квартиры и, понятное дело, источники финансирования. Но особенно следователь занялся исследованием взглядов на будущее Венгрии некоторых ведущих руководителей партии.

Германец этот был вежливым и неутомимым. Он спрашивал и спрашивал. Ничего при этом не записывая, не уточняя и не ставя под сомнение, а главное, не требуя от Олта никаких письменных показаний. И Тибор рассказывал. С упоением, взахлеб. Он попросту не мог не рассказывать, таким прекрасным слушателем оказался этот странный германец с исполосованной шрамами щекой. Так уважительно он относился к каждой мысли и каждому выводу арестованного.

Лишь со временем Тибор узнал, что этим «следователем на три дня» оказался сам Скорцени, один вид которого вызывает теперь у доселе неустрашимого Олта Тибора какой-то подсознательный животный страх. Хотя никаких оснований для этого вроде бы не было. Скорцени вел себя на удивление деликатно.

Единственное, что его раздражало, – что Олт упорно пытался подвести его к мысли, будто на самом деле он эту девушку не насиловал и не убивал, потому что все это было подстроено. Штурмбаннфюрер, ясное дело, и пальцем не пошевелил, чтобы изобличить Олта, степень вины подследственного его просто не интересовала. Но точно так же Скорцени не интересовали любые доказательства невиновности Тибора.

Когда все допросы были завершены, он вдруг дал Олту возможность ознакомиться с заведенным на него полицией и СД делом по поводу убийства еврейки, а затем плеснул на папку остатки коньяку из своей рюмки, поджег и швырнул в камин.

– Ты ж подумаешь: парень убил еврейку! – задумчиво проговорил он, глядя на комок пылающих бумаг. – Ну, убил, убил… еврейку. Так что ж теперь? Свой, надежный парень, почти земляк, австриец по отцу. Да я был бы последней свиньей, если бы отдал его в руки палачам или на много лет засадил за решетку. Неужели нам самим не нужны такие парни?

– Значит, моего «дела» больше не существует?! – готов был упасть перед ним на колени Олт. Он никогда не исключал, что карьера его может окончиться плачевно. Однако не таким же образом! Не в роли убийцы-насильника.

– Вы имеете в виду «дела» об убийстве еврейки? Конечно, нет! – улыбнулся Скорцени. – Полюбуйтесь, как прекрасно оно пылает.

– И все? Я свободен? Теперь будут искать настоящего убийцу?

– Неужели вас все еще волнуют такие мелочи, Олт?

– Вы считаете все это: обвинения, допросы, камера – мелочами?!

– С делом об убийстве еврейки кончено – и все тут. Осталось, правда, это «дело», – похлопал Скорцени рукой по другой папке, на которую Тибор просто не обращал внимания.

– Это? – опешил Олт. – А что это такое?

– Тоже «дело». Точнее, досье. С нашими откровенными беседами о партии «Скрещенные стрелы», о Салаши, о его любовнице баронессе Юлише… Да не волнуйтесь вы, в венгерскую полицию эта папка не попадет.

– Тогда зачем его было заводить?

– На таких людей, как вы, Олт, «дела» заводят только для того, чтобы потом как-нибудь, на досуге, демонстративно сливать их. Но согласитесь, что эту папку бросать в огонь рано.

– И куда, в таком случае, в чьи руки оно попадет?

– В мой личный архив. Только в мой личный архив! Отныне вы – мой друг. Признаюсь вам в одной своей слабости: время от времени я перечитываю такие расшифровки бесед со своими друзьями, чтобы вспомнить приятные минуты, проведенные вместе. А когда уж очень тоскливо, включаю сами записи.

Скорцени нажал на невидимую Олту кнопку и, откинувшись в кресле, две-три минуты наслаждался исповедью своего подопечного. При этом голос арестованного долетал откуда-то из недр стола. Словно это вдруг обрели дар речи все те «дела», которые до сих пор безмолвно истлевали на полках отдела диверсий Главного управления имперской безопасности.

– Господи, зачем же вы все это записали?! – воскликнул Тибор Олт, поразив Скорцени своей унизительной наивностью. – Я ведь не думал… Мне казалось, что это обычная откровенная беседа…

– И я так считаю. Так оно есть на самом деле. Обычный откровенный разговор, – продолжал «дожимать» его штурмбаннфюрер. – Что может быть успокоительнее голоса милого твоей душе человека?

Штуберу посчастливилось присутствовать при этом «гипнотическом сеансе», как любил называть вербовку сам Скорцени. Он видел, как смертельно побледнел Олт Тибор, узнав о другой, «совершенно безобидной» папке и услышав свой голос. Но Скорцени это не трогало.

– Ладно, Олт, с объяснениями и сантиментами покончено, – неожиданно резко проговорил он, упираясь огромными ладонями в краешек стола и пронизывая венгра презрительно-ненавидящим взглядом. – Поэтому – к сути. Отныне ты будешь работать на гестапо и службу безопасности Германии, – только теперь наполнил штурмбаннфюрер третью, доселе пустовавшую, рюмку, предназначенную для Тибора.

– Значит, все это: изнасилование, убийство, следствие в полиции, следует рассматривать лишь как элементы вербовки?

– Работа у тебя будет на зависть чистая, – не обращал внимания на его эмоции Скорцени.

– То есть вы предлагаете мне работу?

– Нам нужно знать решительно все о том, что происходит в высшем эшелоне нилашистов. Знать привычки ваших партайгеноссе, их приверженности и слабости, взгляды, адреса их секретных квартир и места проживания любовниц…

По мере того как Скорцени расширял круг агентурных обязанностей Олта, лицо его все более озарялось какой-то внутренней умиротворенностью. Собственно, ничего страшного не происходило: от него требовали того, чем он, собственно, всю свою жизнь занимался: шпионить, доносить и снова шпионить…

– Это благодаря вашим просвещенным сведениям и умозаключениям мы сможем определять, кого из ваших боссов нам поддерживать, а кого вовремя убрать. Отныне вы – великий человек, Олт Тибор, – Скорцени выдержал паузу, опустошил рюмку, снова наполнил ее и… выплеснул содержимое в огонь. Словно совершал таинственный ритуал посвящения Олта Тибора в агенты. – Так на чем я остановился, Штубер?

– Вам, штурмбаннфюрер, лучше не повторять этих страшных слов.

– И все же?

– Вы утверждали, что отныне Олт Тибор становится вершителем венгерских судеб.

– И продолжаю утверждать это, Штубер. Пусть кто-то попытается усомниться в этом! Не тушуйтесь, Олт, отныне от вас зависит судьба Венгрии, судьбы многих ее политических деятелей, а в конечном итоге и судьба Центральной Европы.

– И вы… будете хоть как-то оплачивать мои услуги?

– Кличка твоя отныне Свирепый, – перешел Скорцени на «ты», опять не расслышав заданного Тибором вопроса. Банального денежного вопроса, явно не достойного величия этого человека. – Дел у тебя окажется не так уж и много. Но преданным будешь, как пес. И пока ты будешь преданным, можешь хоть через день насиловать и отправлять на тот свет самых красивых евреек Будапешта и его окраин. А? Самых красивых! Кому еще в этом мире позволено такое? Да никому! А ты все время толкуешь о каких-то деньгах, о плате.

– Ну, это я к тому, что расходы…

– Конечно, насиловать тоже нужно без особой огласки. Кому она, огласка, вообще нужна в таком деле? А если без огласки, то всем известно: простит гестапо, значит, простит и Бог. Но как только вздумаешь предать, решишь, что Великая Венгрия нечто большее, нежели Великая Германия… С тобой поступят точно так же, как ты – с этой несчастной. Тебя, – наклонился он к Олту, – растерзают так же, как ты растерзал свою евреечку. Не забыв, к тому же, изнасиловать. Об этом тоже позаботятся.

– Но клянусь матерью: я не насиловал и не убивал ее!

– Часовой, увести!

Штубер знал, что Скорцени специально пригласил его на этот урок вербовки. Он был недоволен тем, как медленно обрастает Штубер нужными людьми. Особенно его удивляла возня с Беркутом. Вся эта история с русским лейтенантом вообще была выше его понимания. Кроме того, он считал, что Штуберу, как человеку, которому придется работать с Олтом-Свирепым, положено знать всю подоплеку его вербовки. Это поможет находить ключ к азиатской натуре Тибора. И гауптштурмфюрер был согласен с ним.

Когда Олта увели, он сказал Скорцени:

– Здорово вы его завязали с этой жидовочкой, штурмбаннфюрер. Вроде бы старо как мир: пьянка, жертва на похмелье… А как подействовало! Этот тип, очевидно, до сих пор содрогается, вспоминая, как…

Скорцени немного замешкался. Наверно, решал: посвящать Штубера в последнюю тайну этого дела или все же не стоит?

– Видите ли, старина… Многие действительно считают, что спектакль с убитой девицей организовало СД или гестапо и что вся эта возня с Олтом Тибором задумана и спланирована мною.

– Собственно, я тоже так считаю, – не стал скрывать барон фон Штубер. – А что, разве?..

– На самом же деле все намного интереснее. Оказывается, таким способом его пытались убрать с дороги сами нилашисты.

– Это уже любопытно.

– Сценарий, правда, банальный. Но режиссура-то, режиссура осуществлена профессионалом. Все гладенько, все учли. Все, кроме Тибора Олта, чистенькие. Но, как видите, нам удалось вырвать его из рук венгерского правосудия, потому что высший суд в этом мире – это суд СД.

– Но зачем же нилашистам понадобилось все так усложнять? Можно было просто убрать Олта. Ведь теперь выяснится, что нилашисты просчитались, а значит, Тибор Олт спасен и по-прежнему опасен.

– Причем опасен как никогда раньше, – охотно согласился Скорцени, самодовольно ухмыльнувшись. – И в этом они действительно просчитались.

– Тогда в чем дело?

– Им понадобился политический труп, барон, именно политический, а не труп мученика за идею. Святомученики им совершенно не нужны, в наше время они уже не в моде. Это мы с вами – простые, загрубевшие вояки, Штубер. У политиков все более остервенело. Кому-то он здорово мешал. Подозреваю, что самому Салаши. Или кому-то из тех, кто претендует хотя бы на вторую-третью роль в «Скрещенных стрелах». Под его дудку все и закружилось. Я же на него случайно наткнулся. Нужен был человек, знающий политическую кухню нилашистов, их лица, биографии, привязанности, а значит, и слабости будущих вождей угро-рейха. Так что Тибора мне сам Бог послал. Естественно, с помощью осведомителя гестапо в венгерской полиции.

– Выходит, вы готовились к действиям в Будапеште задолго до того, как появилось решение фюрера направить вас сюда?

– Я могу назвать как минимум 10 столиц, в которых уже взрыхливаю почву так, словно через месяц понадобится совершать там перевороты. До тех пор, пока интересы Германии в них представляют «бухгалтеры» типа Везенмайера, фюрер рано или поздно вынужден будет бросать туда «коршунов Фриденталя». И кому тогда нужны наши отговорки: «не готовы», «не знали», «нужно как следует изучить ситуацию в стране, расконсервировать агентуру»?

Концовка этой истории в самом деле поразила Штубера. Выяснилось, что в связи с переворотом в Будапеште, Олт действительно ниспослан Скорцени если уж не Богом, то по крайней мере сатаной.

Сегодня днем, снова увидев его, Штубер сразу же поинтересовался у штурмбаннфюрера:

– Теперь-то нилашисты его не трогают?

– Там ведь тоже не самоубийцы. К тому же мы преподнесли им Тибора как спасенного мученика за дело их партии, который едва не стал жертвой происков ее политических противников. Не уточняя, кто конкретно имеется в виду. И они проглотили этого червячка, считая, что «дело» Олта оказалось очень кстати: глупое СД, в паре с гестапо, действительно преподнесло им подарок в виде партийного мученика. Ну а дальше они уж сами переговорили кое с кем в полиции, предупредили кое-кого из журналистов. Олту же приказали в политику впредь не соваться.

 

40

…Однако хватит воспоминаний. Судя по всему, Олт отрабатывает свое спасение честно. Штубер даже всерьез подумывал над тем, как бы включить его в свою группу «Рыцарей рейха». Таким хладнокровным и жестоким работенка у него всегда найдется.

– Здесь капитан Юхас, – негромко ответил Олт на вопрос, прозвучавший из-за двери. – Мне нужен командующий Венгерской Дунайской флотилией, флигель-адъютант Коломан Харди, – заученно отрапортовал он.

Прильнувшие к стене по обе стороны от двери Штубер и Родль затаили дыхание.

Томительно тянулись секунды.

Олт оставался спокойным и самонадеянно смотрел прямо в глазок. Он был в форме офицера лейб-гвардии, внешне даже немного похож на того самого капитана Юхаса, под именем которого явился сюда. В СД научились планировать детали операции, учитывая при этом каждую мелочь.

– Кто там?! – раздался, наконец, властный, слегка сипловатый голос самого Харди. – Что вам угодно?

– Господин генерал-лейтенант! Мне приказано срочно вручить вам сообщение господина регента. Это очень срочно.

– Но ведь существует телефон!

– Приказано вручить лично! Телефон есть телефон.

Еще несколько мгновений Харди осматривал стоящего перед глазком офицера. Он помнил, как исчез сын регента Хорти. Не случилось бы то же самое и с ним. Но, с другой стороны, посыльные у него бывали уже не раз. Ничто в появлении Юхаса не вызывало подозрения. Все вроде бы логично. Флигель-адъютант мог понадобиться Хорти в любое время. К тому же существуют дела, в которых совершенно нельзя полагаться на телефон.

Общаться с капитаном через дверную щель генерал счел неудобным. Открыл. И тотчас же оказался в коридоре. Форма одежды у него была явно не генеральская: в одном халате и в комнатных тапочках.

Оглушив его адъютанта, коммандос скрутили самого Харди и, заткнув рот кляпом, мигом доставили его к подъехавшему прямо к подъезду «остину».

– Кто вы такие? – каким-то чудом сумел избавиться от кляпа Харди. – Что вам от меня нужно?

– Хойра мадьярок! – насмешливо подбодрил генерала Штубер, швыряя его в машину. – Хойра, хойра!

– Мы не нарушили ваш семейный отдых, господин командующий Дунайской флотилией? – повернулся к нему лицом Скорцени, спокойно восседавший рядом с водителем.

– Так это вы? – мгновенно узнал его Харди. – Штурмбаннфюрер, или как вас там, Скорцени?

– Оказывается, в этой стране мне нет нужды прибегать к помощи визиток.

– Я знал, что вы в Будапеште и что скрываетесь под именем доктора Вольфа. С вашим появлением гестапо сразу же активизировалось, СД – тоже.

– Откуда сведения, если не секрет?

– Моя разведка давно следит за вами, – напыщенно сообщил командующий.

– О, да у вас есть даже своя разведка? Кто бы мог поверить в это? Теперь весь Дунай под вашим неусыпным оком?

– Не надо иронизировать, – проворчал генерал. Скорцени отдал ему должное: он все еще не терял присутствия духа.

– Какая уж тут ирония? При одном упоминании о вашей разведке англичане со своей «Сикрет интеллидженс сервис» умирают от зависти, – насмешливо резюмировал штурмбаннфюрер. – Не говоря уже о русских.

– У нас действительно неплохо поставлена разведка, которой занимается 2-й отдел Генштаба. И в некоторых соседних странах, в которых у нас есть свои интересы, деятельность нашей разведки налажена очень хорошо.

– Как, например, в Румынии, Словакии и в Украине, где вы создали целую сеть из представителей этнических венгров. Однако позволю себе заметить, что эта сеть, несмотря на то что она насчитывает немалое количество агентов, малоэффективна, поскольку сосредоточена в районах обитания самих венгров и ограничивает свою деятельность пробуждением провенгерского духа у лиц, у которых дух этот никогда не угасал.

Генерал томительно помолчал, чтобы в конце этого молчания все же признать:

– Отчасти ваша критика справедлива. Скажу больше, до сих пор никто не оценивал работу нашей разведки именно под таким углом зрения.

– Вот видите, – заключил Скорцени, – кое-какая польза от нашей встречи уже просматривается. Однако не здесь же, посреди ночной улицы, обсуждать эти вопросы. Трогай, водитель.

– Но лично меня интересует сейчас не достоинство нашей разведки, а вопрос: почему вы схватили меня? По какому праву? Вы находитесь в чужой стране.

– И вы о том же! – раздраженно покачал головой Скорцени. – «Зачем-зачем?! Вы в чужой стране!». Пора бы уже знать святое правило: «Если на эту землю ступил солдат СС, значит, эта земля уже принадлежит рейху». И потом, вы же не Николас Хорти.

– Значит, похищение Николаса – ваши труды?

– Не корчите из себя идиота, генерал. Во-первых, вам это не к лицу, а во вторых…

– Но ведь вам известно, что я – флигель-адъютант господина регента.

– Именно об этом я и хотел вам напомнить. Не будь вы флигель-адъютантом, стали бы мы возиться с вами… В концлагере, куда вы очень скоро попадете, появление флигель-адъютанта окажется для Хорти очень кстати. Надеюсь, господин регент сумеет оценить нашу заботу.

– Так, говоря о лагере, вы имеете в виду того Хорти, господина регента? – осипшим вдруг голосом уточнил Коломан Харди. Он понял, что вся его надежда на шефа рушится. Как рушится и весь тот мир, что был создан в Будапеште великими стараниями регента Хорти.

– Скорость, водитель, скорость! – не удостоил его ответом штурмбаннфюрер. – Впрочем, у нас с господином флигель-адъютантом впереди еще целая ночь.

 

41

Уже темнело, когда в штаб Скорцени стали прибывать сначала бригаденфюрер СС Эдмунд Везенмайер, затем штурмбаннфюрер Вильгельм Хёттль и, наконец, явился командир батальона парашютистов штурмбаннфюрер Крунге.

Всех их Скорцени встретил с удивлением, поскольку ни одного из них не приглашал и никаких совещаний в этот вечер не планировал. И все же они, не сговариваясь, с интервалом в каких-нибудь десять – пятнадцать минут, прибыли сюда, в отделение гестапо. Словно в стенах кабинета Скорцени надеялись найти защиту от бурлящего в своем негодовании, готового вот-вот озариться восстанием, чужого и, в сущности, враждебно настроенного к ним города.

Захват коменданта Будапешта генерала Бакаи, командующего венгерской Дунайской флотилией флигель-адъютанта Хорти Коломана Харди и даже самого Николаса Хорти не оставлял сомнений в том, что все это – работа германских спецслужб, и в городе постепенно нарастали антигерманские настроения.

Официально в городе никто не мог знать о прибытии Скорцени. Его имя нигде и никем из служащих министерства иностранных дел или агентов гестапо не упоминалось. О том, что он действительно здесь и по документам является доктором Вольфом, известно было лишь нескольким высокопоставленным венгерским чинам, связанным с разведкой. Но эти люди прекрасно знали цену подобной информации и цену профессиональной тайны. Как и то, что за одно неосторожное слово люди их профессии очень часто платят вечностью молчания. А им приказано было молчать. Причем приказ исходил сразу из двух «штабов»: Хорти и Салаши, и многих патриотов Венгрии это наталкивало на грустные размышления.

И все же в правительственных кругах страны, в контрразведке и в среде журналистов каким-то образом сразу уловили: а ведь во всех этих похищениях чувствуется почерк Скорцени! Они первыми ощутили, что над городом, правительственными кварталами и даже над Цитаделью Хорти – будапештской крепостью, уже нависла зловещая тень «человека со шрамами», тень всего Черного легиона.

Но если Бакаи и Харди в стане адмирала-регента еще готовы были пожертвовать, то наглое похищение сына главы государства, еще вчера казавшегося таким могущественно-неприступным, повергло всю венгерскую правительственную верхушку в шок. Каждый задавался вопросом: что будет дальше? Кто следующий? А все вместе мрачно рассуждали о том, что похищение Николаса Хорти могло означать только одно: регент потерял всякое доверие Гитлера, чья поддержка делала его всесильным и непогрешимым. А коль так – дни его правления сочтены.

Но в таком случае кто же должен будет заменить Хорти и как именно это должно произойти? Пройдет ли смена режима без гражданской войны? А главное, как скоро следует ожидать этих потрясений?

Что касается сроков, то, как оказалось, в прогнозах своих ошиблись все. Решительно все. Никто и предположить не мог, что Хорти оставались уже даже не дни, а часы. Да и те дарованы ему отнюдь не Господом Богом, а штурмбаннфюрером Скорцени, что далеко не одно и то же, ибо молитв и всяческих там покаяний-увещеваний первый диверсант рейха не признавал. Мало того, он терпеть не мог ни молитв, ни молящихся.

Те, кто явился к нему сегодня вечером, тоже пока не знали, как будут развиваться события дальше. Они пришли, чтобы понуждать Скорцени к ускоренным и более решительным действиям. Возможно, считали Везенмайер и Хёттль, сидя здесь, в штабе, Скорцени слишком плохо представляет себе, какую бурную реакцию вызвали его операции в службе безопасности, контрразведке, лейб-гвардии регента и в среде армейских офицеров. Поэтому-то и не понимает, что теперь им нужно то ли срочно организовывать переворот, вовлекая в него всю массу имеющихся под рукой германских войск, то ли немедленно оставлять Венгрию, полагаясь впредь только на дипломатов. Да еще на то, что, используя Николаса, Бакаи и Харди в качестве заложников, руководство рейха в состоянии будет диктовать регенту свою волю.

– Позволю себе заметить, штурмбаннфюрер, – мрачно начал беседу Везенмайер, как старший по чину, – что зверь, преследуя которого мы перешли мадьярский Рубикон, действительно ранен, тяжело ранен.

– У меня тоже закрадывалось подобное подозрение, – вежливо усмехнулся Скорцени.

– Но, опять же, позволю себе заметить, что это куда страшнее, чем если бы он оставался совершенно невредимым.

– Сомнительный тезис, господин бригаденфюрер, но и его я тоже приемлю.

Адъютант Родль уже позаботился о том, чтобы перед каждым из гостей стоял бокал с вином, однако главным объектом его заботы оставался телефон. Его предупредили, что со Скорцени желает поговорить рейхсфюрер СС Гиммлер, который находится сейчас в ставке фюрера «Вольфшанце». Но, похоже, что беседа командующего войсками СС с фюрером основательно затягивается.

– У нас более чем достаточно доказательств того, что теперь Хорти готов идти на союз с кем угодно: хоть с Черчиллем, а хоть с императором Абиссинии, лишь бы только спасти свое регентство и приберечь венгерский трон для сына.

– Страшные слова вы говорите, бригаденфюрер, – не посчитался с его чином «доктор Вольф». – Кто бы мог подумать, что мадьяры способны болезненно реагировать на столь обычные игры спецслужб?!

– Нам не до шуток, штурмбаннфюрер, – попробовал увещевать его генерал СС. – События приобретают зловещие тона.

– Для адмирала Хорти, – охотно согласился с ним Скорцени.

– Не только. Мы должны трезво смотреть на то, что здесь происходит. Вы, Скорцени, наделены фюрером всеми необходимыми полномочиями. Если нужны дополнительные консультации с «Вольфшанце», я готов связаться с Гитлером.

Скорцени поиграл желваками. Это предложение бригаденфюрера слишком отчетливо напомнило ему весь его недавний разговор с Хёттлем. С той лишь разницей, что тогда он отчитывал штурмбаннфюрера за нерешительность.

– Простите, бригаденфюрер, – прервал Скорцени генерала, – я не привык консультироваться с «Вольфшанце» или с Берлином после того, как получил задание из уст самого фюрера. Это не в моем стиле.

* * *

Бригаденфюрер взял свой бокал с белым токайским вином и сделал несколько глотков. При этом, как истинный ценитель, он прикрыл глаза и слегка приподнял подбородок, чтобы прочувствовать всю прелесть, весь букет хмельных ароматов этого напитка.

– Не подумайте, штурмбаннфюрер, что мы с Хёттлем собираемся навязывать вам свою волю и способ действия. Однако на правах людей, которые чуть-чуть лучше, острее чувствуют и воспринимают будапештские страсти, мы бы все же решились поторопить вас. Основательно поторопить.

«Дипломаты! – съязвил про себя Скорцени, сохраняя на лице маску невозмутимости. – Они решились бы поторопить нерасторопного Скорцени. Дай им возможность, упусти момент – и вся Германия будет знать, как Везенмайер в одной упряжке с Хёттлем жертвенно исправляли ситуацию, сложившуюся в Будапеште».

Но нет, он не доставит им такого удовольствия.

Хёттль никогда не причислял себя к знатокам венгерских вин и едва ли мог бы отличить токайское от бургундского, поэтому он залпом осушил свой бокал, наполнил, снова осушил, и лишь тогда, с аристократической небрежностью наполняя его в третий раз, произнес:

– Дело зашло слишком далеко, штурмбаннфюрер. Конечно, в нашем распоряжении все еще остаются три батальона, в том числе батальон красавцев-парашютистов нашего друга Крунге, – повел он бокалом в сторону угрюмо смотревшего прямо перед собой десантника, чье кирпично-землистое лицо вполне сошло бы за лицо уголовника, которому несколько лет пришлось провести в камерах-одиночках.

– А что, в этом батальоне служат вполне надежные парни, – молвил Скорцени с таким вызовом, словно бы собирался защищать честь батальона перед сомневающимся в ней Хёттлем.

– Но они все еще дислоцируются на окраинах города. В то время как тысячи вооруженных венгро-цыган находятся в ста метрах от нас. Мы пируем в окружении нескольких десятков тысяч прекрасно вооруженных и неистово озлобленных азиатов, отупевших от своей жестокости и ожесточенных в своей тупости.

– Ошибка, Хёттль, заключается в том, что вы начали издалека, – невозмутимо парировал Скорцени. – А все значительно проще. Ваше появление у меня в столь неранний час я воспринимаю как поддержку моего решения начать штурм городской крепости уже послезавтра на рассвете.

– Что вы сказали? Штурм? На рассвете?! – изумленно переспросил Везенмайер, переглядываясь с Хёттлем и Крунге. Даже десантник и тот оживился. – Но какими силами? Трех батальонов, оказавшихся в центре чужой столицы?

– Вот именно, силами трех батальонов, случайно оказавшихся на рассвете в самом центре венгерской столицы. Или, может быть, вы считаете, что этих сил слишком много, поскольку можно обойтись одним батальоном?

– Да численности этих батальонов нам не хватит даже для того, чтобы как следует блокировать подъезды к району крепости! – воскликнул бригаденфюрер СС. – А ведь кому-то нужно еще и штурмовать саму цитадель. И где гарантия, что на помощь гарнизону не придут другие части, полиция, вооружившиеся горожане?

– Напротив, бригаденфюрер, сил у нас будет более чем достаточно, – с унизительным для генерала спокойствием отстаивал свои позиции Скорцени. – Уж не думаете ли вы, что мы действительно собираемся взбираться на крепостные стены, устраивать многодневную осаду, рыть окопы и брать крепость измором? Мы должны выпотрошить всю эту цитадель в течение часа.

– В течение часа вы хотите овладеть целой крепостью? – не удержался на сей раз уже Хёттль.

– Что, я и в самом деле слишком переоцениваю наши возможности, Крунге?

– Не только я, но и командиры двух других батальонов тоже готовы действовать, исходя из вашего плана, штурмбаннфюрер, – натужным, сиплым голосом ответил парашютист. Когда он говорил, шея его напрягалась и вспучивалась венами, как будто каждое слово ложилось на его плечи и шейные позвонки многопудовым грузом.

– Того самого плана, который до поры держался в тайне, – объяснил Скорцени, упуская то, чем неминуемо должен был бы завершить свою фразу: «В тайне даже от вас». – А теперь, господа, предлагаю закрыть наш дискуссионный клуб и приступить к уточнению деталей самой операции.

В ту же минуту ожил телефон.

– Господин штурмбаннфюрер, – появилась в проеме двери голова адъютанта Скорцени гауптштурмфюрера Родля, – на связи – рейхсфюрер СС Гиммлер! – объявил он хорошо поставленным голосом вышколенного дворецкого.

– Ну вот, бригаденфюрер, – поучительно молвил обер-диверсант рейха, прежде чем снять трубку, – а вы опасались, что мне трудно будет координировать свои действия со ставкой фюрера.

Впрочем, сказанное адресовалось не только бригаденфюреру СС Везенмайеру, но и Хёттлю.

* * *

– Что там у вас происходит, Скорцени? – послышался явно взволнованный голос командующего войсками СС.

– Готовимся к окончательной фазе гросс-операции «Цитадель», – спокойно доложил Скорцени. – Собственно, к ней все уже готово. Можно было бы начать уже завтра, но один наш большой венгерский друг попросил подарить ему еще один день для развертывания своих сил.

– Его силы еще могут понадобиться вам, штурмбаннфюрер.

То, что кто-то из венгерских контрразведчиков может прослушивать их разговор, ни Гиммлера, ни обер-диверсанта рейха уже не волновало. Они были уверены, что Хорти осознал свою обреченность, а вся его администрация, как и армейское командование, старательно готовятся приветствовать восхождение нового диктатора – Салаши.

– Четверо командированных вами венгерских чинов – уже в Германии. Надеюсь, вы не собираетесь переправлять сюда весь военно-политический бомонд Венгрии?

– Для Германии это было бы слишком обременительно, господин рейхсфюрер СС. При всем нашем исконно германском гостеприимстве.

Под «командированными венгерскими чинами» Гиммлер имел в виду появление в рейхе Николаса Хорти и трех других захваченных Скорцени высокопоставленных венгров, прибытие которых на борту германского транспортного самолета он только что подтвердил.

– Но вы понимаете, что никакими дополнительными армейскими силами мы вам сейчас помочь не можем? – спросил рейхсфюрер СС.

– В этом нет необходимости. Тем более что к операции будут привлечены подразделения 22-й дивизии ваффен в СС.

Сказав о подразделениях дивизии СС, обер-диверсант напрягся. Дело в том, что до сих пор не было твердого решения о непосредственном участии этой дивизии «зеленых СС» в операции «Фаустпатрон». В Берлине все еще пытались ограничиться действиями нескольких подразделений коммандос, которые якобы поддержали выступление нилашистов. То есть чуть ли не по своей инициативе вмешались во внутренние дела Венгрии.

Штурмбаннфюрер понимал, что с точки зрения дипломатии такой ход был наиболее удобным, поскольку, в случае провала, всегда можно было свалить вину на организатора этой акции, авантюриста Скорцени. К тому же, участие целой дивизии СС могло спровоцировать выступление частей венгерской армии и народного ополчения, превратив обычный дворцовый переворот на германо-венгерскую войну.

Однако Гиммлер прекрасно «расшифровал» стремление штурмбаннфюрера и не стал томить его догадками.

– Ваффен-СС поддержат вас, Скорцени. Приказ об этом командир дивизии получит в течение часа.

– Кстати, я уже говорил о том, что мне понадобится как минимум две танковые роты.

– Ставка командующего германскими войсками в Венгрии выделит вам танки и бронемашины. Это уже оговорено.

– В таком случае, будем считать, что к операции все готово.

Гиммлер как-то неопределенно хмыкнул. Не видя его лица, Скорцени не мог определить, что это означает, однако рейхсфюрер томить его неизвестностью не стал.

– Вы, Скорцени, единственный из боевых командиров, который в эти суровые дни заявляет, что ему вполне достаточно тех солдат, которых ему выделяют, притом что речь идет о столице соседнего государства. Все остальные жалуются и требуют все новых подкреплений, чтобы, получив их, снова жаловаться.

– Это не в моих правилах, – твердо сказал обер-диверсант рейха, порываясь заявить, что в случае отказа в поддержке частями дивизии СС он мог бы справиться и силами своих батальонов коммандос.

– Нам это известно, Скорцени. Фюрер сказал, что он внимательно будет следить за событиями в Венгрии и ждет ваших донесений.

– Они последуют, господин рейхсфюрер.

 

42

Положив трубку, Скорцени поднялся, прошелся по кабинету и вновь вернулся за стол.

Он никак не комментировал свой разговор с рейхсфюрером, но и так всем было ясно, что только что «доктор Вольф» получил разрешение действовать по своему усмотрению, привлекая к этому все имеющиеся в Будапеште германские силы. Поняв это, бригаденфюрер Везенмайер почувствовал себя слегка ущемленным уже хотя бы тем, что руководство операцией поручено не ему, генерал-майору войск СС, а этому тридцатишестилетнему штурмбаннфюреру-майору. Но понимал он и то, что сейчас не время ударяться в амбиции.

– Насколько я понял, рейхсфюрер торопит нас с выступлением? – спросил Везенмайер.

– Меня все торопят. Сам я тоже понимаю, что нельзя упускать время, но и преждевременное, неподготовленное выступление неуместно.

– И когда же вы намерены протрубить сигнал к штурму Цитадели?

– Выдвижение начнем завтра ночью, а на приступ пойдем послезавтра на рассвете.

Везенмайер и Хёттль многозначительно переглянулись.

– Благоразумно, – выразил их общее мнение бригаденфюрер. – Хотя мне показалось, что вы отложите наступление еще на сутки. То есть попытаетесь максимально использовать силы и методы повстанцев-нилашистов.

– Было бы слишком наивно предполагать, что Салаши сам поведет своих сторонников на штурм, – заметил Хёттль.

– Даже если бы он был в состоянии предпринять этот штурм, мои парни сделали бы все возможное, чтобы не допустить этого.

– Но почему? – удивился Хёттль. – Фюрер венгров облегчил бы нам задачу.

– Считаю, что власть в стране Салаши должен получить из наших рук, из рук фюрера.

– А ведь это действительно имеет принципиальное политическое значение, – согласился бригаденфюрер, после чего в кабинете вновь воцарилось многозначительное молчание…

– Общий сбор командиров намечен был на шестнадцать ноль-ноль завтрашнего дня, – вновь вернулся за свой стол Скорцени. – Но коль уж вы здесь, должен сообщить следующее: вам, штурмбаннфюрер Крунге, вверяется общее командование армейской группой «Бронированный кулак».

– Благодарю за честь, штурмбаннфюрер.

– Как уже было сказано, вы приведете эту группу послезавтра, к пяти утра, под стены крепости.

– К пяти утра? Впрочем, ночью наше передвижение будет менее заметным.

– Позаботьтесь о том, чтобы все офицеры, и даже унтер-офицеры, ознакомились с планом крепости, расположением в ней правительственных зданий и расположением охраны. Эти планы уже размножены, и завтра они будут доставлены в батальоны.

– Все будут ознакомлены, штурмбаннфюрер, – заверил его Крунге, никогда не отличавшийся многословием.

– К тому времени моя диверсионная группа в составе ста десяти человек уже будет сосредоточена в районе крепости. Все должно происходить спокойно и желательно без пальбы.

– Ну, без пальбы, допустим, не обойтись, – проворчал Хёттль.

– Вы невнимательны, Хеттль, я сказал: «желательно».

– Прошу прощения, но я стремлюсь быть реалистом и не преувеличивать свои силы и возможности.

Для Скорцени не было секретом, что Хёттль все еще ревниво относится и к его появлению в Будапеште, и к его решительным акциям. В конце концов, находясь в этой стране, опытный диверсант Хёттль имел не меньше полномочий, чем обер-диверсант рейха. И тоже в принципе мог бы добиться у фюрера благословения на штурм крепости. Но… не добился.

Конечно, храбрость, жесткость и решительность Скорцени не только шокировали, но и поражали воображение каждого, кто имел возможность наблюдать за его действиями. Однако тень его славы на Хёттля не падала. Ему отводилась роль статиста, в лучшем случае помощника режиссера всего этого трагидиверсионного спектакля. Хотя казалось бы…

«Возможно, ты и добился бы от фюрера такого благословения, – остановил себя Хёттль в самый решительный момент ревнивых грез. – Но скажи себе честно: разве ты сумел достичь того положения в рейхе, того уровня известности, когда фюрер вынужден вызывать тебя в „Вольфшанце” и говорить: „Вся надежда на вас, Хёттль. Возглавьте операцию. Езжайте в Рим, Вену, Будапешт, ибо навести там настоящий порядок способны только вы”? Разве он написал бы в выданном тебе письменном приказе „во исполнение личного, строго секретного приказа… идти навстречу его пожеланиям. Адольф Гитлер”. А Скорцени он вызвал и наделил неограниченными полномочиями. Следовательно, он выделил его из среды всех прочих возможных кандидатов, всех прочих диверсантов. В этом-то и состоит разница между тобой и Скорцени. Так что в настоящее время тебе выгоднее быть „человеком Скорцени”, нежели его неудачливым соперником. Пока что выгоднее. И смирись с этим».

– Вам, бригаденфюрер, надлежит позаботиться о Салаши, – пробился через его раздумья голос Скорцени. – Уже через час-другой после свержения Хорти он со своими людьми должен осваиваться в апартаментах регента и формировать новое правительство Венгрии.

«„Надлежит”, – заметил про себя Хёттль. – Получается, что штурмбаннфюрер приказывает бригаденфюреру, то есть майор – генерал-майору! Все прусские генералы должны перевернуться в своих гробах».

– Вряд ли это удастся. Еще неизвестно, где он находится.

– Удастся. Мои люди водят Салаши с самого утра. И будут охранять всю ночь. В семь утра вы получите точную информацию. В восемь он уже должен находиться под вашим попечительством. Побритый и протрезвевший.

– Разумеется, – смирился со своей ролью Везенмайер.

– И только от вас с Хёттлем будет зависеть, как поведут себя правительство Венгрии во главе с Ференцем Салаши и «лучники» из партии «Скрещенные стрелы» в ближайшие недели и месяцы. Только от вас. Мы со Штубером, Гольвегом и другими коммандос из моей группы сделаем свое дело и отбудем в рейх, а вам оставаться здесь, отстаивая интересы Германии и готовя Венгрию к нападению русских.

 

43

Миновав усиленную внешнюю охрану отеля «Берлин» и войдя в хорошо охраняемый вестибюль, Скорцени заметил про себя, что теперь отель охраняется, как королевская резиденция. Хотя на самом деле он успел превратиться в казарму германских офицеров, а также всевозможных германских чиновников.

Человек, направившийся к нему от стоявшего в углу журнального столика, сначала показался одним из таких чиновников. На самом же деле это был сотрудник службы безопасности германского посольства в Венгрии, прибывший к нему с документами, только что доставленными из Берлина, из Министерства иностранных дел Германии, по личному приказу министра фон Риббентропа.

– Простите, вы – штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени? – с вежливостью банковского клерка поинтересовался он, а, получив утвердительный ответ, попросил предъявить удостоверение личности, предварительно предъявив свое собственное удостоверение, выданное на имя секретаря посольства Тиммермана. – Вы просили предоставить вам документы, которые бы изобличали попытки Хорти вести переговоры с правительствами наших противников о заключении сепаратного мира и выходе Венгрии из войны? Это соответствует действительности?

– Соответствует.

– Наши агенты сумели передать в Берлин фотокопии двух очень важных документов.

– Давайте их сюда.

– Мы поднимемся к вам в номер, и вы ознакомитесь с ними в моем присутствии. Если о появлении фотокопий этих документов станет известно в США и СССР, контрразведки этих стран смогут выйти на наших агентов, а это крайне нежелательно.

– Но какой смысл в документах, на которые невозможно ссылаться? Зачем они нужны в идеологической подготовке нашей операции?

– Ссылаться можно на содержащиеся в них факты, не ссылаясь при этом на источники информации, то есть на сами документы, – объяснил агент службы безопасности, удивляясь тому, что даже обер-диверсанту рейха приходится разжевывать такие простые истины.

Когда Скорцени и Тиммерман направились к широкой мраморной лестнице, вслед за ними потянулись еще два типа в гражданской одежде. Штурмбаннфюрер насторожился, однако секретарь посольства успокоил его:

– Моя охрана. Времена нынче, сами знаете, тревожные.

В номере Скорцени и секретарь посольства прежде всего осушили по бокалу вина, и только после этого принялись за изучение документов.

Первым секретарь вручил Скорцени письмо американского посла в Москве У. Гарримана, адресованное народному комиссару иностранных дел этой страны Молотову.

«Мое правительство, – писал посол Гарриман, – поручило мне уведомить Вас о том, что государственный департамент получил от своих представителей в столицах различных нейтральных стран сообщения, касающиеся обращений, имеющих своей целью начать переговоры об условиях капитуляции для Венгрии, и которые были предприняты венгерскими официальными лицами или другими венгерскими гражданами, якобы имеющими связь с Хорти и другими венгерскими руководителями, – с трудом постигал Скорцени витиеватый стиль американской дипломатии. – Государственный департамент поручил своим дипломатическим и консульским представителям заявить в связи с такими обращениями, что любое предложение о капитуляции Венгрии должно быть адресовано трем главным союзникам и что если венгерское правительство искренне желает заключить перемирие с союзниками, то оно должно назначить представителя или миссию с полномочиями для подписания такого перемирия.

Британское посольство в Вашингтоне уведомило государственный департамент о том, что британскому послу в Москве даны указания – в связи с аналогичным обращением, предпринятым в Берне к находящемуся там британскому представителю, – получить согласие Советского правительства с предложением о том, чтобы венгры были уведомлены о готовности трех союзных правительств представить условия капитуляции любому полномочному лицу, назначенному регентом Венгрии. И что совещания с этой целью должны иметь место в Италии.

Государственный департамент согласен с предложением британского министерства иностранных дел, чтобы венгры были уведомлены о том, что Советское, британское и американское правительства готовы представить условия капитуляции для Венгрии любому полномочному лицу, назначенному регентом. Хотя департамент не желает выдвигать какое-либо особое возражение в отношении Италии как места для переговоров о перемирии с венграми, он, однако, считает, что Анкара была бы более подходящим местом по географическим и другим причинам.

Предложения госдепартамента в отношении условий капитуляции для Венгрии были одобрены Объединенным штабом главнокомандующих и были направлены в Лондон 15 августа для рассмотрения Европейской консультативной комиссией. Госдепартамент выражает надежду, что советское и британское правительства разделят его мнение о том, что условия капитуляции для Венгрии должны быть срочно рассмотрены комиссией».

– Теперь вы понимаете, насколько активными являются действия регента Хорти, направленные на установление контактов с нашими врагами, – вкрадчиво заговорил секретарь посольства, позволив перед этим Скорцени прийти в себя от негодования. Хотя на самом деле обер-диверсант рейха оставался невозмутимым. – Уже даже имея в запасе только этот документ, вы можете поставить Хорти условие: или он уходит со своего поста, или же мы публикуем документ, но тогда уже предаем его народному трибуналу Венгрии под председательством Салаши.

– Согласен, уже самого этого письма было бы достаточно, что предъявить Хорти обвинение по всем возможным пунктам. Но у вас имеется еще один документ.

Как оказалось, это была «Памятная записка Народного комиссариата иностранных дел СССР посольству США в СССР», датированная уже 6 октября нынешнего года. Этот документ по настоящему заинтриговал обер-диверсанта рейха.

«На днях, – говорилось в нем, – была доставлена в Москву пропущенная через линию фронта венгерская миссия, заявившая, что она имеет полномочия венгерского регента Хорти для ведения переговоров о перемирии.

Эта миссия состоит из следующих лиц: инспектора венгерской королевской жандармерии, генерал-полковника Фараго Габора, главы миссии; чрезвычайного посланника и полномочного министра, доктора Сент-Ивани Домокош и графа Текели Геза, профессора Коложварского университета, сына бывшего венгерского премьера.

5 октября венгерскую миссию принял заместитель начальника Генерального штаба Красной Армии генерал Антонов, которому она вручила личное послание регента Хорти на имя маршала Сталина. Копия этого послания прилагается к настоящей памятной записке».

Далее шли условия перемирия, предложенные Хорти, а также те условия, которые были выдвинуты кремлевскими правителями. Однако Скорцени это уже мало интересовало.

– А вы уверены, что эти документы – не подделка, в стиле «Дела о предательстве Тухачевского», которое мы в свое время подбросили коммунистам? – сурово поинтересовался Скорцени, возвращая секретарю посольства и этот документ.

– Все изложенные здесь факты находят косвенные подтверждения в ряде других документов, а также в высказываниях дипломатов и политической элиты Москвы и Вашингтона, – заверил тот.

– Значит, послание регента Хорти маршалу Сталину все же существует?

– Это уже непреложный факт.

– В таком случае пусть только Хорти попытается уверять меня, что все разговоры о его предательстве союзнических обязательств – всего лишь слухи недоброжелателей! Я ведь могу и не довезти его до Берлина.

– Только не это! – нервно замахал руками Тиммерман. – Вы даже не представляете себе, сколько сведений мы получим после того, как душещипательные беседы с Хорти и его окружением начнут вести наши специалисты по Венгрии и международным вопросам.

– В мастерстве ваших специалистов по беседам Хорти разочароваться не посмеет, – заверил его обер-диверсант.

– Поэтому его следует самым бережным образом извлечь из Цитадели и столь же бережным образом доставить туда, куда прикажет фюрер. И Боже упаси, чтобы под руку ему случайно попался пистолет с «патроном чести»! Если же он станет ударяться в излишнюю патетику, свяжетесь с нами по известному вам телефону посольства, а ровно через полчаса мы предъявим ему эти вот, – потряс он коричневой, с тисненным на ней золотым орлом папкой, – документы.

– Но уже как обвинительный акт. И в этом случае в Германию он прибудет не просто в наручниках, а в средневековых кандалах.

– Вы всегда отличались определенной, порой излишней, жесткостью, штурмбаннфюрер, – смиренно склонив голову, признал «секретарь посольства от СД».

– Ладно, Тиммерман, – пообещал Скорцени, вальяжно раскинувшись в безмерно широком, приземистом кресле, – только ради вас я стану изымать регента Хорти из Цитадели, как младенца – из крещенской купели. И доставлю его фюреру, как будапештский сувенир, – перевязанным розовой ленточкой.

– Что еще раз подтверждает, – смиренно склонив голову, признал Тиммерман, – что христианская добродетель в вашей душе всегда преобладала.

 

44

Проснувшись ранним утром, Скорцени прежде всего поинтересовался у адъютанта, который разбудил его, какая сегодня дата на календаре.

– Шестнадцатое октября тысяча девятьсот сорок четвертого года! – с армейской безупречностью доложил Родль.

– Ну, с годом я бы как-нибудь и сам разобрался, – проворчал Скорцени, позволяя себе несколько глотков из стоявшей рядом с прикроватной тумбочкой бутылки вина. Обычно во время подготовок к операциям он старался не злоупотреблять спиртным, но вчерашний вечер они с Фройнштаг провели в объятиях друг друга, а Лилия в такие часы обходиться без пары бутылок хорошего вина не могла. – Значит, когда-нибудь историки Венгрии так и запишут в своих «дворцовых хрониках», что правление регента Хорти прервалось шестнадцатого октября. Хотя мы с вами, Родль, вряд ли запомним эту скромную дату.

– Я давно намекал, что пора бы завести своего собственного хрониста. Мир видел множество всевозможных королевских, рыцарских, монастырских и прочих «хроник», но впервые в истории цивилизации могла бы появиться «диверсионная хроника».

Исключительно для прояснения ума Скорцени сделал еще несколько глотков, однако ясно стало только то, что о вине следует забыть и как можно скорее появиться в штабе операции, в будапештском отделении гестапо.

Предчувствие первого диверсанта рейха не подвело. Едва он прибыл в свою штаб-квартиру, как из Берлина поступила шифровка, в которой говорилось, что Венгрия заключила сепаратный мир с Советским Союзом и что операцию по захвату Цитадели и отстранению Хорти от власти следует ускорить.

– Какой сепаратный мир?! – изумился Скорцени, вопросительно уставившись на офицера-связиста, словно бы предполагал, что ему известно нечто такое, о чем не сообщается в шифрограмме. – Кто из венгров и когда мог заключить его?!

– Подробности еще следует выяснить, – пожал плечами обер-лейтенант. – Если позволите, я запрошу отдел внешней разведки Главного управления имперской безопасности. От вашего имени, естественно.

– Я не просто позволяю, но и приказываю. Родль, срочно составьте текст радиограммы. Пусть свяжутся с нашими посольствами и представительствами, пусть потрясут агентуру не только в России и Венгрии, но и в США, ведь советы теперь делятся такой информацией со своими союзниками.

– Обязаны делиться, – решительно покачал головой Родль, заранее подозревая русских в нежелании выполнять свои союзнические обязательства.

– Причем нужно не просто подтверждение этого факта. Нужен текст договора или хотя бы его изложение. Чтобы я мог положить его на стол перед Хорти вместо приговора и вынудить его добровольно уйти в отставку.

Пока Родль занимался шифрограммой, Хёттль уже созывал в штаб Скорцени командиров всех батальонов, а также командиров двух танковых рот, которые должны участвовать в штурме Цитадели. Поручив ему эту организаторскую работу, обер-диверсант рейха вместе с Фёлькерсамом колдовал над планом крепости, отмечая опорные пункты обороны венгров и намечая рубежи, которые следовало добыть штурмом тому или иному германскому подразделению.

Когда все были в сборе, Скорцени попросил подойти к прикрепленной к стене схеме крепости.

– Итак, к штурму крепости мы приступаем завтра, в шесть утра. Первыми на позиции выходят полки 22-й дивизии СС, которые берут крепость в плотное оцепление, перекрывая доступ к ней и вступая в бой с любой венгерской частью, которая попытается прийти на помощь гарнизону Цитадели. Кроме того, подразделения этой же дивизии берут под свой контроль аэропорт, железнодорожную станцию, речной вокзал и несколько других объектов, список которых уже согласован с командованием части. У вас возникли какие-то вопросы? – обратился он к прибывшему на совещание заместителю начальника штаба дивизии штурмбаннфюреру Даковски.

– Батальоны дивизии будут действовать, исходя из утвержденного командованием плана, который с вами уже согласован, – отчеканил худощавый молодой эсэсовец с лицом и осанкой конторского служащего.

Скорцени уже знал, что Даковски принадлежал к той партии офицеров, которую надергали из обычных армейских частей, а точнее, из госпиталей, чтобы как-то пополнить элитную дивизию Ваффен-СС более или менее опытными офицерами. И что почти два года этот майор прослужил начальником штаба какого-то несуществующего ныне полка, сражавшегося на Восточном фронте.

– Атака самой крепости будет осуществляться с трех направлений одновременно, – продолжил свою речь обер-диверсант рейха. – Причем главный удар наносится по центру венгерской обороны, со стороны Венских ворот, к которым колонна машин с коммандос движется двумя параллельными колоннами, имитируя обычную переброску резерва. При этом все подразделения должны соблюдать радиомолчание, и никакой пальбы, вы слышите, – повторил штурмбаннфюрер, – никакой пальбы! Даже в ответ на одиночные выстрелы. Только таким образом мы сможем достичь эффекта внезапности.

Этот приказ вызвал в среде командиров некоторое замешательство, они переглянулись, однако ни уточнять его, ни тем более ставить под сомнение его мудрость никто не решился. Хотя все понимали, что, стараясь не отвечать на одиночные выстрелы, их подразделения потеряют время, необходимое для вступления в бой. А оставаясь при этом в машинах, еще и превратятся в неспешно движущиеся массированные мишени. Их молчание, очевидно, было продиктовано мудрой солдатской пословицей: «Приказ-приказом, а бой – боем!»

– Мои парни проверили, – говорил тем временем Фёлькерсам, – и убедились, что подходящее к этим воротам Венское шоссе не только перекрыто баррикадами, но и на нескольких участках заминировано.

– Мы потребуем от венгров разминировать его, а баррикады разобрать, – мгновенно объяснил ему Скорцени, словно речь шла о каком-то незначительном препятствии. – Ну а дальше подразделения действуют таким образом: рота парашютистов 600-го батальона СС проникает в подземные галереи крепости, очищает подземные переходы и через полузабытый всеми подземный ход проникает в тыл врага. Коммандос этого же батальона должны блокировать Министерство внутренних дел и Министерство обороны, расположенные в правительственном квартале.

– Так блокировать или захватить? – спросил рано поседевший, с рассеченным в рукопашной стычке подбородком командир батальона, по-наполеоновски скрестив руки на груди.

Встретившись с ним взглядом, Скорцени хищно ухмыльнулся: «Еще один побочный правнук Бонапарта!»

– Стоит ли придираться к терминам, гауптштурмфюрер? С каких пор вы стали буквоедничать, как штабной писарь?! – неожиданно повысил он голос.

– Миссия довольно деликатная, и нужна ясность в том… – попытался комбат педантично объяснить обер-диверсанту суть своих сомнений, однако продолжить тот ему не позволил.

– Вы меня умиляете, Унген. Вы до белого каления умиляете меня! Да делайте вы, что хотите: блокируйте, высаживайте в воздух или просто становитесь на колени перед входами в министерства и молите венгров замолчать и исчезнуть, но чтобы к моменту штурма крепости и мы, и венгры вообще напрочь забыли о существовании в Будапеште таких институций, как Министерство обороны и Министерство внутренних дел! Я достаточно ясно выражаюсь, гауптштурмфюрер?

– Теперь – да, ясно, – окончательно стушевался Унген, вызвав у остальных офицеров смех. Ибо всем было понятно, что на самом деле комбат окончательно сбит с толку.

– Довольно мощная оборона выстроена венграми на южном склоне крепостной возвышенности. Здесь расположена зенитная батарея, которую прикрывает целая система дотов, противотанковых рвов и окопов. Я специально поручаю этот участок батальону кадетов, дабы те, кто уцелеет в атаке и овладеет южным сектором крепости, получили полное представление об особенностях современного эшелонированного фортификационного укрепления.

– Батальон кадетов Военной академии Вены сочтет за честь участвовать в столь сложной операции, – щелкнул каблуками и склонил голову комбат, из преподавателей академии, демонстрируя прусскую выучку.

– Истребительный батальон «Центр» выделает один взвод, который, при поддержке двух танков «Пантера» атакует западные ворота крепости. Батальон парашютистов люфтваффе остается на Венском шоссе в резерве, а все остальные коммандос, при поддержке шести «Пантер» и роты радиоуправляемых танков «Голиаф». под моим командованием, идут на штурм крепости со стороны Венских ворот.

Общий план операции уже был изложен, и собравшиеся офицеры приступили к выяснению кое-каких деталей ее, когда в кабинет решительно вошел гауптштурмфюрер Родль, и под удивленными взглядами коллег направился к стоящему на сейфе радиоприемнику.

– Что происходит, Родль? – успел спросить Скорцени, пока тот настраивал радио на нужную волну и к нему приближался сотрудник будапештского отделения гестапо, прекрасно владеющий венгерским языком.

– Регент Хорти окончательно сдал нас русским, вот что происходит.

– Только что было передано срочное правительственное сообщение о том, что регент Миклош Хорти выступит с обращением к венгерскому народу.

Регент был явно взволнован, он путался в выражениях и сбивался с мысли, безуспешно пытаясь объяснить своему народу, в какую безысходность он и его правительство завели страну, однако все это мало интересовало Скорцени. По-настоящему для него важно было только одно: Хорти уведомил весь мир, что Венгрия заключила сепаратный мир с Советским Союзом и объявила о своем выходе из войны.

Когда Родль выключил приемник, в штабе воцарилось гробовое молчание. Все смотрели на Скорцени с такой верой в глазах, с какой смотрят на толкователя знамений или Мессию.

– Ну вот, наконец-то этот негодяй, – пророкотал своим зычным басом Скорцени, – окончательно сорвал с себя забрало дипломатии и, таким образом, полностью развязал нам руки.

Несмотря на то что речь шла о потере рейхом последнего своего союзника, все присутствующие офицеры с облегчением вздохнули: теперь их уже ничто не сдерживало, а значит, уже никто и ничто не способно было помешать им завтра же свергнуть Хорти.

 

45

Рассвет еще только зарождался, и вершины прибрежных холмов постепенно озарялись отблесками невидимых костров, разведенных с восходом солнца где-то между выбеленными осенней изморозью лугами и чернеющим холодным поднебесьем.

Западная и восточная части Будапешта почивали во мраке сонного безмолвия. Почти лишенные огней, расчлененные невидимой отсюда, с горы Геллерт, долиной Дуная, они напоминали два огромных лагеря, крыши-шатры которых разбиты между холмами и кронами деревьев. Еще несколько томительных минут – и взорвут тишину надрывные звуки боевых труб, река огласится криками воинов, звоном мечей и глухим набатом сомкнувшихся щитов.

Остановив машину метрах в двадцати от крепостных ворот, Скорцени взглянул на часы. Пока что все шло по графику. Тени, мелькнувшие между деревьями у самой стены Цитадели, могли принадлежать только парашютистам. А значит, крепость уже окружена и все подходы к ней перекрыты.

Коммандос штурмбаннфюрера Крунге перебрасывали сюда, к подножию горы, всю ночь. Чтобы хоть как-то замаскировать эту переброску, их подвозили как бы с разных сторон, по две-три машины. К тому же в последние дни Скорцени специально гонял машины с десантниками на борту по центральной части города, чтобы венгерские полицейские получше привыкли к их вояжам и смирились с ними. Так что теперь эти машины ни у полицейских, ни у армейских патрулей особых подозрений не вызывали.

Доставив сюда парашютистов, грузовики останавливались в неприметных темных переулках, коммандос без лишней болтовни и громыхания подков высаживались и, словно жуки, расползались по склонам горы, взбираясь все выше и выше, к мрачным башням Цитадели.

– Господин штурмбаннфюрер, – появился у приоткрытой дверцы «пежо» Скорцени командир батальона парашютистов Крунге. – Крепость окружена солдатами 22-й дивизии СС и моими коммандос. Я приказал задерживать все живое, что окажется у ворот и крепостных стен.

– Можете считать этот приказ самым мудрым из всех, которые когда-либо отдавали в своей жизни, – процедил Отто.

– Кроме того, два моих взвода выделены в помощь батальону «Центр» и вашим парням.

– Вы обязаны были сделать это.

Последние слова Скорцени произносил уже тогда, когда у подножия Геллерта послышался рев танковых моторов. Несколько минут оба офицера смотрели на изгиб дороги, ведущей к крепости. По тому, как дрожала под ногами земля, по характеру шума двигателей нетрудно было определить: идут тяжелые «тигры».

Штурмбаннфюрер пересел в кабину грузовика, в кузове которого, как было заранее условлено, восседала его «персональная группа захвата». Среди прочих в нее входили пять унтер-офицеров из числа тех коммандос, которые принимали участие в операции по освобождению Муссолини, а также проверенные в нескольких операциях офицеры-коммандос Фёлькерсам и Остафель. Это были наиболее проверенные диверсанты, которых Скорцени вполне мог считать своей личной лейб-гвардией.

У самой подошвы горы танки останавливались и к каждой машине бросались десантники из истребительного батальона «Центр», формируя, таким образом, танковый десант.

Тем временем в крепости встревожились. Несколько гвардейцев из батальона гонведа сунулись за ворота, пытаясь выяснить, что происходит. В самой Цитадели засуетились лучи фонариков, под громкие команды офицеров из караульных помещений и казармы выбегали подразделения гонведа и дворцовой охраны.

Но было уже поздно. Где-то внутри Цитадели прозвучал мощный взрыв, который был штурмбаннфюрером мгновенно расшифрован: это, пройдя через подземные лабиринты, прорвались на поверхность парашютисты СС. Под таранными ударами танков ворота крепости пали, и «тигры» на полной скорости врывались на улочки и площади крепости, занимая ключевые позиции у дворца регента и различных министерских зданий, а также у особняка немецкого посольства. Навстречу им из посольства небольшими группами выбегали хорошо тренированные парни в штатском, еще с вечера зашедшие туда «по делам» и случайно «засидевшиеся за чашкой кофе» до утра.

На углу одного из зданий грузовик, в кабине которого ехал Скорцени, чуть не налетел на венгерский танк, стоявший с высоко задранным стволом орудия. Таким образом командир машины явно давал понять, что не намерен вступать в бой.

– Господин штурмбаннфюрер, перед вами – генерал Кароль Лазар, командир лейб-гвардии Хорти, – подтолкнули к Скорцени рослого, уже заметно стареющего начальника охраны, который одновременно являлся и комендантом крепости.

– Так это вы командуете здесь?! – прорычал штурмбаннфюрер с таким нескрываемым удивлением, словно представить себе не мог, что такая мразь способна что-либо возглавлять и кем-либо командовать.

– Вы правы: я командир охраны.

– Молчать! К телефону! Немедленно прикажите командиру батальона прекратить огонь.

– Но кто вы такой?

– Я? Вы спрашиваете, кто я такой?! – удивленно осмотрел штурмбаннфюрер присутствовавших при этой сцене эсэсовцев. – Скорцени – вот кто я такой! Штурмбаннфюрер Отто Скорцени! Нужны еще какие-то объяснения?

– Но вы понимаете, что ворвались в крепость, в которой… – пробубнил генерал, оглядываясь через левое и правое плечи на Штубера и Родля, подпиравших его стволами своих шмайсеров. – …в которой располагается резиденция регента.

– Во-первых, не ворвались, а вошли. Это войска СС, то есть войска, союзные венгерской армии. Или вы уже так не считаете, генерал?

– Нет, нет, считаю, но…

– Тогда прикажите немедленно прекратить огонь! Если вы действительно комендант, – уже спокойнее, но в то же время довольно жестко и внушающе произнес Скорцени, – то немедленно прикажите гарнизону сложить оружие. С этой минуты на вас ложится вся ответственность за возможное кровопролитие. Времени на размышление у вас нет.

– Однако здесь резиденция Хорти, – все еще упорствовал генерал. – И мне приказано…

– Ах, здесь резиденция?! – издал тевтонский рык Скорцени. – Самого Хорти? Кто бы мог подумать! Так вот, сегодня же регенту придется сменить эту резиденцию на более безопасную, расположенную подальше от всех тех, кому он уже порядочно надоел!

В это время во дворе Цитадели и на площади возле здания правительства вновь разгорелась перестрелка. Раздалось несколько глухих взрывов, доносившихся откуда-то из подземных галерей.

– Неужели вам не понятно, что крепость окружена плотным кольцом солдат известной вам 22-й дивизии СС, а вся крепость уже оккупирована нашими танками. Дальнейшее сопротивление бесполезно.

– Но оно все еще продолжается.

– И продлится не более десяти минут, – спокойно молвил Скорцени, будучи уверенным, что коммандос батальона «Центр» под командованием Хунке уже заняли все стратегические узлы крепости.

Тыкая пистолетом в подбородок, а затем в затылок генерала, штурмбаннфюрер загнал его в комнату, в которой был прямой телефон, связывающий его с командиром батальона. Как только Лазар дважды прокричал в трубку что-то на венгерском, он тотчас же оборвал телефонный провод и, схватив уже извлеченную Штубером из стола карту-схему крепости, устремился по коридору здания дальше. Он и так потерял на уговоры генерала Лазара слишком много времени.

Вслед за ним бросились два десятка его диверсантов.

Выстрел, прогремевший за их спинами, даже не заставил Скорцени оглянуться.

– Кончили генерала? – с совершеннейшим безразличием поинтересовался он, ногой распахивая возникшую перед ним дверь.

– Сам застрелился.

– Он мог бы сделать это раньше. Не организовывая сопротивления и не поднимая пальбы.

– Но стрельба стихает. Его приказ подействовал.

– Это сохранит жизни нескольким нашим парням. Однако из этого не следует, что я лично не пристрелю командиров батальона и дворцовой охраны. Родль!

– Сейчас разберусь.

– Штубер, своих людей – к резиденции Хорти и военному министерству. Расстреливать каждого, кто не успел бросить на землю оружие.

– Яволь! – Рана, полученная при захвате Николаса Хорти, заживала слишком медленно, и Штубер все еще прихрамывал, но решительно настоял на том, чтобы ему позволено было принимать участие в операции. Теперь, в присутствии Скорцени, гауптштурмфюрер пытался скрывать и хромоту, и боль.

На пути у них возник какой-то венгерский полковник. Размахивая пистолетом, он пытался остановить коммандос и вступить с ними в переговоры, однако, каким-то странным образом поднырнув под его руку, Фелькерсам, давно прославившийся своими приемами рукопашного боя, в полуприсесте выбил оружие у него из рук, а затем носком сапога дотянулся до его челюсти.

– Ланцирг!

– Слушаюсь!

– Связаться по рации с бригаденфюрером Везенмайером. Пусть уведомит всех официальных лиц Будапешта, что крепость взята, Хорти низложен, а штурмбаннфюрер Скорцени назначен комендантом крепости.

– Назначен? – засомневался Ланцирг, зная, что Скорцени не привык, чтобы его назначали. Находясь в столицах дружественных государств, он обычно сам назначал всех, кого заблагорассудится.

– Лично фюрером, – развеял его сомнения штурмбаннфюрер.

– Не забудьте уточнить, что назначен еще со вчерашнего дня, – хладнокровно пошутил Виммер-Ламквет, не меняя выражения лица. – Просто Хорти не успели уведомить об этом.

– И пусть сюда немедленно прибывает Салаши со своими «стрелками-лучниками», – вспомнил Скорцени. – Но пусть этот новоявленный правитель не думает, что его не постигнет судьба регента, если только он начнет лебезить перед англичанами, сербами или русскими.

– Салаши будет благоразумнее, – заверил его Виммер-Ламквет.

– Но лишь в том случае, когда мы позаботимся о его благоразумии.

В коридоре, ведущем к покоям регента, возник офицер дворцовой охраны. Он хотел что-то спросить и пистолет при этом держал стволом вниз. Это единственное, что Скорцени успел заметить, прежде чем выстрелил ему в живот.

– Регента сюда! – пророкотал он своим клокочущим басом, и в устах его это прозвучало так, словно штурмбаннфюрер приказывал только что застреленному им лейтенанту. – Он не должен уйти! Доставить его в канцелярию. Я буду ждать!

 

46

Стоя у стола в канцелярии регента, Скорцени одну за другой бегло осматривал бумаги.

Пытаясь поспевать за ним, один из агентов, хорошо владеющий венгерским, наспех переводил название документа или краткую суть телеграмм, писем, донесений.

Штурмбаннфюрер, как правило, не дослушивал его до конца, швыряя бумагу в одну из стопок-свалок, представляющих интерес или совершенно не представляющих его.

В такой кропотливой работе прошло минут пятнадцать. Скорцени все чаще посматривал то на дверь, то на телефон. Посланные им агенты явно задерживались. Он уже трижды успел пожалеть, что лично не занялся арестом Хорти. Хотя и не считал достойным себя выволакивать этого старца из постели.

Наконец дверь широко распахнулась, и на пороге выросли Родль и Штубер.

– Господин штурмбаннфюрер СС! – доложил Родль. – К вам на прием регент Венгрии адмирал Миклош Хорти де Нагибанья. Изволите принять?

– Сюда его! – дал понять, что речь идет вовсе не о приеме и что он не намерен вступать в какие-либо переговоры с Хорти, а, следовательно, обращаться с регентом должны, как с обычным арестованным.

Перед ним предстал седовласый ссутулившийся человек, с трясущимися бледными руками. Гла