Под маской скомороха

Нежданно-негаданно пришлось сыну новгородского дворянина Истоме Яковлеву податься в бега, дабы спастись от гнева всесильной боярыни Марфы Борецкой, которая погубила всю его семью: родителей, двух меньших братьев и кроху-сестру. Судьба свела беглеца с артелью скоморохов, да не простых. Они оказались лазутчиками великого князя Московского Ивана III Васильевича, у которого с новгородским боярством были нелады. Юный Истома поклялся отмстить за убийство своей семьи боярыне Марфе Борецкой (которую за ее большую власть над Великим Новгородом прозвали Посадницей) и поэтому взялся под маской скомороха выведывать ее планы.

Часть I

ГОНИМЫЙ

Глава 1

ИСТОМА

Праздник святого Наума, покровителя наук и грамоты, для Истомы Яковлева не задался с самого утра. Мороз крепчал, мела колючая поземка, коварный ветер, со свистом крутивший вихри по улицам Колмогор

[1]

, так и норовил засыпать за шиворот пригоршню-другую снежного крошева, и Истома с тоской думал, что на этом его неприятности в новом учебном году только начинаются.

Первого декабря, в день Наума-грамотника, как это принято на Руси, начинался учебный год, длившийся до Пасхи, и колмогорскую детвору отдавали в обучение. Истома набирался уму-разуму у приходского дьякона Есифа, у которого учились в основном дети бояр и купцов. Едва начало светать, все семейство боярина Семена Яковлева – жена Любава, сыновья Истома (самый старший), Григорий и Найден, а также кроха дочь Млада – отправилось в церковь, где свершили молебен, испросив благословения на учебу Истомы и Грихши (Григория). После, уже дома, Семен Остафьевич приветил Есифа, угостил его, как должно, и представил дьякону Грихшу – летом ему исполнилось семь лет. В школу он шел впервые, в отличие от Истомы, которого отдали в обучение в 1461 году и которому предстояло постигать науку четвертый год.

Григорий отвесил дьякону три земных поклона, и в ответ получил столько же легких ударов плеткой по заднему месту – чтобы был послушным в обучении и почтительным к учителю. Истома лишь коварно ухмыльнулся; зная непоседливый характер братца, который на ходу подметки рвал, он был уверен, что тому придется немало откушать «березовой каши» – Есиф был скор на расправу, а розги для большей доходчивости своих наставлений распаривал в горячей воде, после чего они становились хлесткими, били больно и не ломались.

Собственно говоря, и сам Истома Яковлев не был подарком для дьякона. Сидя за столом, Есиф время от времени с подозрением поглядывал в его сторону, но Истома, который скромно стоял в сторонке вместе с младшим братом, – как-никак, смотрины – весьма искусно изображал величайшее смирение вперемешку с почтением, во что учитель совершенно не верил. Уж он-то знал, что боярский отпрыск чрезвычайно шаловлив, увертлив и быстр, как куница, и обладает несомненным талантом лицедея, за что был порот много раз, да все бестолку.

Вскоре дьякон ушел, – ему предстояло познакомиться еще с двумя учениками-первогодками – а мать, вручив Истоме красиво вышитое полотенце и каравай из белой муки тонкого помола, чтобы Грихша мог одарить этим подношением учителя после первого урока (таков был старинный обычай), отправила сыновей в школу. Она находилась при церкви и внутри была в точности, как просторная крестьянская изба, только окна забраны не вычиненными бычьими пузырями, а прозрачной слюдой.

Глава 2

КАЛИКИ ПЕРЕХОЖИЕ

Русь славится многим: и своим таинственным величием, и огромными пространствами, и несметным богатством, и славными витязями, но в особенности отсутствием дорог. Из-за бездорожья никакая вражья сила не в состоянии ее одолеть – попробуй дойти сначала до русских городов и селений, а затем рискни выдержать лютую брань с людьми, на знаменах которых начертан невидимый глазу огненный девиз: «Мертвые сраму не имут». Эти слова живут в сердце каждого воина – от юного неопытного гридя

[14]

до убеленного сединами грозного князя, который много раз водил свою победоносную дружину против врагов.

Редкими были на этих огромных пространствах деревни и селища, еще меньше было посадов и городов, поэтому вполне понятное бездорожье было не только защитой земель русских, но и трудно преодолимой стихией даже для самих жителей Руси. Проложить сотни и тысячи верст мощеных дорог и при наличии камня и щебня дело нешуточное, а такого материала на Руси как раз и не было под руками в достаточном количестве, дабы отсыпать «постель» дороги, да еще таким образом, чтобы гранитный булыжник не утонул в раскисшей глине. Поэтому дороги на Руси сильно отличались друг от друга. Изредка случались даже мощеные каменки, – в основном в больших городах – бывали более-менее благоустроенные почтовые тракты, но больше всего было извилистых, накатанных крестьянскими телегами проселков, а также заросших травой-муравой полевых дорог.

На Руси были выработаны оригинальные способы мощения дорог – гати, лежневки и торцовые мостовые. Сырые участки гатились связками прутьев и жердями, а на совсем уж непроезжих болотах укладывали в два ряда толстые бревна, на них клали поперечные бревна, составлявшие полотно дороги, а сверху вновь укладывались два ряда бревен по краям, скрепляя лежневку. На таких, с позволения сказать, «дорогах», вылетали спицы тележных колес, расходились обода и ломались оси, а уж душа ездока вообще едва держалась в теле.

В городах центральные улицы чаще всего мостились деревянными торцами – чурбаками, обрезками бревен, иногда обтесывая их на шесть граней, а чаше оставляя в кругляке. На песчаную постель (хорошо, если поблизости находился песок) плотно, один к другому, ставились просмоленные торцы, заливались сверху смолой и посыпались песком. В первый год такая мостовая была довольно гладкой, хотя на ней и слегка погромыхивали тележные колеса, но потом одни торцы проседали, другие перекашивались, третьи начинали подгнивать и выбивались железными колесами, поэтому, съезжая с «благоустроенной» улицы в переулок, где не было уже торцов, седок вздыхал с огромным облегчением. А спустя два-три года снова надо было мостить эту улицу.

Дороги на Руси – это скорее направления, нежели широкий удобный путь, по которому можно пройти-проехать в полное свое удовольствие, любуясь окрестными пейзажами. Уж что-что, а русская природа – диво дивное, красота необыкновенная, – на это щедра без меры. Ее потрясающее великолепие в какой-то мере сглаживает дурное впечатление от грязного месива на дороге в дождливое или весенне-осеннее время, от снежных буранов зимой, когда битый шлях вмиг заметает, и попробуй отыскать его в белом мареве (а ежели не отыщешь, то остается лишь молить Господа и всех святых о чудесном спасении), и настраивает на философический лад в летнюю сушь, когда крестьянские телеги и купеческие обозы поднимают над трактом клубы въедливой пыли, которая проникает во все мыслимые и немыслимые места.

Глава 3

ИКОНОПИСЕЦ

Сильное течение швыряло сшивной карбас из стороны в сторону, и гребцы напрягали все силы, чтобы держать его на глубине. Слева и справа проносились коварные камни, которые торчали из воды, как гнилые зубы древней старухи; они запросто могли пропороть днище карбаса, и тогда пришлось бы спасаться на скалистом берегу, до которого еще нужно было доплыть. Река Кереть в начале лета полноводна, а потому для плавания опасна. Она состояла из цепи озер и плесов, соединенных между собой порожистыми участками. На реке насчитывалось более тридцати порогов и скатов, поэтому в некоторых местах карбас приходилось тащить волоком, что было нелегко. Тем не менее все трудности путешествия по Керети сглаживали природные красоты реки.

Истома никогда не бывал на Керети. Ему уже приходилось выходить в море и рыбачить в озерах, он умел управляться с веслами и парусом (дети поморов быстро взрослеют), мог бросать сеть и знал, как словить красную рыбу на уду, был способен приготовить особую наживку, чтобы рыбалка вышла удачной, но так получилось, что по Керети он шел впервые. Ему здесь нравилось абсолютно все; даже те моменты, когда он пыхтел вместе со всеми, прорубая в мелколесье просеку для волока и заготавливая короткие древесные чурки, чтобы карбас шел не юзом, а катился по ним.

Юный Яковлев не испытывал усталости. Ему недавно исполнилось четырнадцать лет, он превратился в гибкого, как лоза, и шустрого, словно белка отрока, обладающего недюжинной силой, к тому же не по годам смышленого и начитанного. Ума и грамотности у него значительно прибавилось от общения с иконописцем Матвеем Гречином – его новым учителем и наставником.

Их знакомство получилось совершенно неожиданным. После окончания «училища» дьякона Есифа, Истома маялся праздностью, если не сказать дурью. К делу его приучать было рано, особых забот в зажиточной боярской семье Яковлевых он не испытывал, поэтому по натуре деятельный юнец убивал время как только мог и умел.

Поначалу днями он пропадал в компании сверстников, – рыбачил, охотился и вместе с ними устраивал разные каверзы, затем, наигравшись и натешившись вволю свободой, устал от ничегонеделания и начал вырезать из кости разные фигурки. Этому ремеслу он научился от отца. В Колмогорах многие занимались резьбой по кости, благо в Заволочье и рогов Индрика-зверя, и рыбьего зуба

Глава 4

ГОРОД

Расположенный по течению реки Волхов, в двух верстах от ее истока из озера Ильменя, вольный город Великий Новгород разделялся рекой на две половины или стороны – Торговую на восточном и Софийскую на западном берегу. Первую сторону в народе называли Купецкой, потому что там велась вся торговля, а вторую – Владычней, где жил новгородский владыка.

Центром Новгорода был просторный и хорошо укрепленный град на Софийской стороне – Детинец. Новгородцы не сомневались, что его высокие каменные стены и башни могут выдержать многодневную осаду; если, конечно, среди защитников Детинца не найдется христопродавец, готовый за богатую мзду продать не только сограждан, но и мать родную. Внутри Детинца высились золотые главы церкви Святой Софии, и располагался двор владыки. Кроме того, там же было еще несколько церквей, судебная изба и дворы, построенные улицами. В 1334 году над всей стеной Детинца была сделана кровля, а на воротах, в каменных башнях, устроены церкви – Богоявления, Воскресения, церковь Василия на Прусских воротах и церковь Преображения, откуда был выезд в Людин конец, на юг.

За пределами Детинца простирался Великий Новгород, разделенный на концы. На Софийской стороне полукружием около Детинца располагались три конца: на юг – Людин конец, или Гончарский, на запад – Загородный конец, а на север – Неревский. Ближайшая часть города к Детинцу называлась Околоток. На Торговой стороне было два конца: на юг – Славенский, на север – Плотницкий.

В Славенском конце в любое время года бурлил Торг – главное доходное место новгородцев практически всех сословий. Главным на Торге считался Великий ряд, где находились постоянные торговые лавки и амбары. Там же находились весовщики, собиравшие «весчее» – сбор за взвешивание товара, и менялы со своими стольцами.

На Торге находилось и Ярославово дворище, получившее свое название по имени князя Ярослава Мудрого. Там располагался его княжий двор. В разные времена на Торге было построено много церквей, а между ними стояла Вечевая Башня со ступенями, на которой висел колокол, созывавший народ на вече. Неподалеку от Ярославова дворища находились торговые дворы: Немецкий, Готский и Плесковский. Из Славенского конца от Вечевого майдана через Волхов шел в Людин конец мост, уставленный купеческими лавками для красного товара.

Глава 5

БЕДА

До рудника, где добывали мусковит, добрались без особых приключений. Только однажды карбас налетел на камень и хорошо, что скорость была небольшой, а подводный «зуб» оказался плоским. Поэтому карбас лишь чиркнул по нему днищем, при этом изрядно напугав своих пассажиров. Оказаться в ледяной воде, да при быстром течении, врагу не пожелаешь. Попробуй потом выбраться из этих диких мест и дойти до обжитых.

Рудник был заметен издалека – по дымам. Их было много – около десятка. Ломщики мусковита работали на горушке, поэтому карбас углядели еще на подходе. В удобную для причаливания бухточку сбежалась почти вся артель во главе со старостой, опытным рудознатцем, которого с почтением величали Олисей Иванович. Был он невысокого росточка, худой, жилистый, с ясными голубыми глазами, в которых отражалось небо, несмотря на его приземленную работу.

– Заждались мы тебя, Семен Остафьевич, – сказал он с некоторым осуждением и без особого пиетета, будто перед ним был товарищ, а не боярин, к тому же хозяин. – Харч давно на исходе. Поизносились мы изрядно, да и инструмент у нас, по правде говоря, дрянной.

– Моя вина, Олисей Иванович. Заглажу. Привез для артели все, как ты заказывал, даже с лихвой. Новый инструмент для вас отковали лучшие кузнецы Заволочья. По случаю долгожданной встречи объявляю всеобщий отдых! Емелька, ташши на берег бочку с пивом! – приказал Яковлев одному из гребцов, дюжему малому, косая сажень в плечах.

Вскоре пир пошел горой. Погода и обстановка благоприятствовали – было тепло, солнечно, полянка, на которой расположились ломщики и приезжие, напоминала зеленый рытый бархат, а река на перекатах поднимала в воздух водяную пыль, которая время от времени загоралась праздничной радугой. Быстро насытившись (пиво, которым пробавлялись старшие, отрокам было не положено), Истома пошел прогуляться по руднику, чтобы размять ноги после долгого сидения в карбасе.

ЧАСТЬ II

АЗ ВОЗДАМ

Глава 1

ПСКОВ

Новгородцы называли свои владения «землею Святой Софии», а подчиненные Новгороду города – «пригородами» новгородскими. Все пригороды в основном находились в западной половине новгородских земель. С запада и юго-запада Новгороду издревле грозили чужеземные враги – шведы, немцы и Литва; от них Новгород и заслонялся крепостями. Важнейшими из пригородов считался Псков, Изборск, Старая Руса и Ладога. А небольших укрепленных городков на западе и юге от Новгорода и Пскова насчитывались десятки. На восток от Новгорода, напротив, совсем не было городов, ему подчиненных; там их роль исполняли маленькие неукрепленные поселения, носившие названия «рядков», и располагались они главным образом по рекам. Таких рядков насчитывалось много, но каждый из них имел не более двух сотен дворов.

Не считая Пскова и Старой Русы, остальные новгородские пригороды были невелики. Конечно, они славились своими сильными укреплениями, но по сравнению с ними Новгород и Псков с их примерно семью тысячами дворов можно назвать огромными городами. Вообще Древняя Русь не знала городов многолюднее Новгорода и Пскова. Они собрали в своих стенах значительную часть населения и на своих вечах могли распоряжаться делами волостей так, как им хотелось.

Истома стремился в Псков. Теперь это был такой же вольный город, как и Господин Великий Новгород, но в последнее время больше тянулся к Москве. Псков уже не считался пригородом Новгорода и по всем делам имел свое суждение – в 1348 году был подписан Болотовский договор, по которому Новгород признавал независимость Пскова от новгородских посадников. С той поры даже беглые новгородцы, объявленные преступниками по какой-либо причине, могли обрести в Пскове укрытие – конечно, при определенных обстоятельствах и тяжести содеянного. Не знали пощады только предатели; для них смягчающих обстоятельств не существовало.

Истома хотел найти в Пскове приют и защиту от разъяренной волчицы, Марфы Борецкой, которая никак не могла успокоиться и жаждала отмстить всем Яковлевым. Он уже точно знал, что его ищут по всей новгородской земле. Однажды Истома едва не столкнулся с отрядом приспешников боярыни, которые расспрашивали жителей деревень и в корчмах о неком опасном преступнике и описывали его внешность.

У всех городов есть родители-основатели, в основном мужчины, а у Пскова была матушка. И не кто-нибудь, а сама княгиня Ольга, бабушка великого князя Киевского Владимира. В незапамятные времена на землю, где стоит Псков, пришли славяне-кривичи и стали строить свои поселения. Главным городом у них был Изборск. Но однажды по изборским землям проезжала княгиня Ольга и остановилась на отдых у места, где река Великая сливается с рекой Псковой. Там находился высокий мыс, а на нем – нехоженые леса. Место суровое, неприступное, да и день был пасмурным.

Глава 2

ШТУКАРЬ

Новгородская торговля представляла собой несколько необычное для других русских земель зрелище. В отличие от Москвы и вообще от всей Руси в Новгороде большей частью торговали артелями. Здесь было очень мало больших рядов, как в других русских городах. В Новгороде даже лавок насчитывалось немного, и стояли они в основном на мосту через Волхов и на Торге, расположенном на территории древнего дворища, названного по имени князя Ярослава Мудрого.

Собственно говоря, основным препятствием на предмет обзаведения новгородцами торговыми рядами были иноземные гости, которые оборудовали свои дворы в Новгороде. Они верховодили в заморской торговле, которая приносила им немалую прибыль, поэтому были большими противниками мелочных продаж с лавок. В Новгороде их больше всего интересовала оптовая торговля, ведь по бескрайним просторам Руси особо не наездишься. С русскими землями они милостиво предоставляли возможность торговать заморскими товарами новгородским купцам, ведь жажда большой наживы тоже имеет пределы. В 1371 году немецкие послы, предлагая Великому Новгороду мирный трактат, потребовали, чтоб новгородские купцы не стояли на мосту по обеим сторонам Немецкого двора, не вколачивали шесты в забор для вывески товаров и не ставили строений на земле, принадлежащей немцам по праву.

Каждый край имел в Новгороде свое дворище с амбарами и лавками. Такой гостиный двор представлял собой длинное здание с помещениями внутри, где хранились товары, и шла торговля. Амбары для хранения товаров были просторными; там кучами лежали соль, сухая рыба, яблоки, шерсть в рогожинах и кулях. Обычно в таких складских помещениях размещались несколько приезжих торговцев. Что касается лавок, то они были весьма скромных размеров, и товары в них лежали в основном в коробьях или висели на жердях. То, чем торговали городские купцы, хранилось в церковных подвалах, в пристройках около церквей, и даже в самых храмах.

Новгородцы старались приобретать в дом необходимое в больших количествах на продолжительное время, поэтому нужды устраивать мелочные лавки не было. Если кому-то приспичило срочно закупиться, он отправлялся прямо к купцу в дом. Тот доставал товар из своей домашней клети или шел в церковь и брал его оттуда. По этому обычаю покупки большей частью были оптовыми.

Что касается съестных припасов и разной мелочи для повседневного обихода, то все это продавались на Торгу с возов и саней, на которых приезжали поселяне в известные недельные дни. Городские прасолы выставляли свои снадобья на стольцах, скамьях и носильцах, а выпечку продавали хлебники и калачники перед своими хлебнями.

Глава 3

ПОД МАСКОЙ СКОМОРОХА

Корчма Жирка впечатляла; она была просторной и светлой, потому что в окнах стояла хрустальная слюда. Жирок на людях прикидывался малоимущим, но на самом деле благодаря корчемству составил себе немалое состояние. Кроме корчемных дел он еще занимался и скупкой добычи ушкуйников, которую не всегда можно было продать на Торге вполне законно. А Жирок через верных людишек сбывал награбленные речными разбойниками товары и имел с этого немалый прибыток.

Мебель в корчме была обычной для подобных заведений: грубо сколоченные столы и лавки солидного веса, чтобы подгулявший народ во время драки (а это случалось частенько) не мог использовать их в качестве зубодробительного орудия; за стойкой, где находились бочки с пивом, квасом и медовухой, были подвешены полки для мисок – мисники, и для блюд – блюдники; а еще полки – так называемые залавники – висели прямо над лавками, благо, приличная высота корчмы позволяла. На них стояли деревянные кружки и глиняные чаши. Кроме них там же находились оловянные кубки и рога в бронзовой оправе; они были предназначены для состоятельных гостей заведения.

Прежде Истоме не доводилось бывать в корчме Жирка. Он вообще дичился особо людных мест – естественно, когда не был под маской скомороха (по привычке люди называли Истому скоморохом, потому как еще не придумали наименование ни его шутейному вертепу, ни ему самому; кукольные представления для псковичей и новгородцев были в диковинку – новинкой).

В Новгороде его взяла на постой вдова небогатого низовского

[104]

купца, который в свое время вел дела с Иголкой. Томило Лукич дал Истоме рекомендательное письмо, благодаря которому юный боярин устроился в Новгороде весьма неплохо.

Обычно приют странникам давали монастыри, в черте города их было немало. Но жить в скудной и крошечной монашеской келье со своим «богопротивным» вертепом Истоме хотелось меньше всего, ведь шило в мешке не утаишь. Можно было устроиться и в одном из постоялых дворов Заполья, новгородского конца, расположенного вне города. Правда, свободное место там пришлось бы поискать. К тому же в таких ночлежках хватало вшей, клопов и буйных постояльцев.

Глава 4

ЛАЗУТЧИК

Истома вошел в свою комнату и упал на постель. Сил не хватило даже для того, чтобы снять тулуп и мягкие меховые пимы, в которых ноги практически никогда не мерзли. Впрочем, в плохо отапливаемой комнате из-за больших морозов стоял собачий холод, так что можно было не раздеваться.

Московский гость, которого звали Алексей Дмитриевич, был очень недоволен, когда его подняли с постели среди ночи. Он оказался таким же «купцом», как Упырь Лихой скоморохом, и был приставлен к тайным делам при дворе государя московского, поэтому с ним можно было говорить обо всем. Практически он считался начальником Истомы, и не только его. Юный боярин догадывался, что в городе имеются и другие соглядатаи; слишком большое значение имел Господин Великий Новгород для Ивана Васильевича в его замыслах по объединению Руси.

Узнав, о чем говорили новгородские купцы Ждан Светешников и Прокша Никитников, а также, что Истома принес копию договора Новгорода с великим князем Литовским и королем Польским Казимиром, Алексей Дмитриевич мигом перестал ворчать. С чувством облобызав юного боярина, он начал готовиться к немедленному отъезду в Москву для личного доклада Великому князю. Копия столь важного договора являлась несомненной удачей, за которую на него должен был пролиться поистине золотой дождь от щедрот государя. Какой боярин может упустить столь выдающуюся возможность показать себя в выгодном свете и приумножить свое личное состояние, оказав Великому князю столь большую услугу?

Небольшая комнатка, которую Истоме определили для отдыха, находилась в двухэтажном строении на территории Тверского торгового двора. Он по-прежнему жил у вдовы Аграфены Трифоновны, так как не хотел, чтобы его личность каким-то образом связали с Москвой, но когда это требовалось, он в любой момент мог найти приют за крепкими стенами торгового представительства Твери. В комнату был отдельный вход, и ее закрепили за ним после памятного разговора с Упырем Лихим. В этой комнате они и просидели почти до утра за кувшином доброго вина, потому что по-иному доверительная беседа могла просто не состояться.

– …Ты должен мне верить! – убеждал его атаман ватаги скоморохов. – А чтобы между нами не было никаких недомолвок, откроюсь тебе, что зовут меня по-иному, а Упырь Лихой – это мое скоморошье прозвище. Собственно говоря, Емеля – это ведь тоже не твое родимое имя. Я прав?

Глава 5

ПРОРОЧЕСТВО

Каменные палаты Борецких были красивы снаружи, но особенно – внутри. Они отличались своим внутренним убранством не только от хоромин московской знати, но даже палат новгородских бояр и богатых купцов, которые благодаря общению с иноземцами и заграничной гостьбе обустраивались на немецкий манер. В обстановке пиршественной горницы были перемешаны разные стили – византийский, татарский и немецкий, но больше она напоминала просторный зал для приема гостей какого-нибудь германского нобиля. Собственно говоря, немецкие гости так и величали нового степенного посадника Дмитрия Борецкого – господин бургграф, что ему очень импонировало; а тысяцких именовали герцогами.

Узорчатые скатерти на длинных столах, стены, затянутые шемаханскими шелками, лавки, покрытые флорентийским и венецианским бархатом, дорогие столовые приборы – чеканные венецианские кубки и блюда, русские чары и братины, литовские турьи рога, оправленные в серебро, колмогорские резные солонки, уксусницы и перечницы из рыбьего зуба, шитые золотыми нитями ширинки – полотенца для рук… Все это великолепное и богатое разноцветье сверкало и переливалось, создавая поистине праздничную атмосферу, благо небо прояснилось, выглянуло солнышко, и его лучи проникли сквозь хрустальный мусковит, которым были забраны окна горницы.

Столы были расставлены большим покоем – тремя рядами (вдоль стен и посредине), и соединялись короткой перекладиной – главой. Это было самое почетное место, и туда усадили новоизбранного владыку Феофила Печерского, казначея Софийского собора Пимена, а также отца Варсонофия, духовника покойного архиепископа Ионы. Кроме ближних бояр Марфы, ее подруг – Анастасии, вдовы боярина Ивана Григорьева, и Евфимии, жены посадника Андрея Горшкова, а также именитых купцов (из тех, кто поддерживал Борецкую в ее намерении стать под руку великого Литовского князя Казимира), на пир были приглашены посадники Захарья Овин, Василий Ананьин и Василий Казимер, тысяцкие Андрей Искаков, Матфей Селезнев и его брат Василько Селезнев-Губа, а также верные люди, готовые пойти в огонь и воду за свою благодетельницу, – архиепископский чашник Иеремия Сухощек, Киприян Арбузьев и Фома Курятник, который спал и видел, что его изберут очередным новгородским посадником.

Между самыми почетными гостями выделялся статью и богато расшитым золотом польским кафтаном князь Михаил Олелькович, сын великого князя Киевского Олелько Владимировича. На княжение в Великом Новгороде его пригласил покойный архиепископ Иона, чтобы он возглавил оборону от возможной угрозы со стороны Москвы. Пригласил – и не дождался, помер раньше срока.

Прадед Михаила Олельковича, великий князь Литовский Ольгерд, гроза Русской земли, трижды подступал к самой Москве, и трижды был отражен Дмитрием Донским. Владимир, пятый сын Ольгерда, был посажен отцом в захваченном Киеве и стал Литовским князем древней русской столицы. Олелько Владимирович, отец Михаила, старший из трех сыновей князя Ольгерда, был женат на дочери великого князя Московского Василия Дмитриевича и сестре Василия Темного, княжне Анастасии. Так Михаил Олелькович приходился двоюродным братом Великому князю всея Руси Ивану Васильевичу.