Подвеска пирата

Гладкий Виталий Дмитриевич

Глава 9. ЗАПАДНЯ

 

Почти весь июнь 1570 года ушел у Ендриха Асмуса на то, чтобы уговорить великого коронованного гетмана Ежи Язловецкого на морскую операцию против каперов царя Московии. Посредником в этих переговорах выступал маршалек Николай Радзивилл Сиротка.

Поляк уже знал, что Карстен Роде со своей эскадрой ищет его по всей Балтике. Ему очень не хотелось бы этой встречи. У Голштинца было шесть новых быстроходных флейтов плюс десяток вспомогательных суден рангом пониже. Тогда как у него всего два тяжеловесных когга и четыре пинка, не раз бывавших в боях, а потому сплошь в заплатах. Кроме того, он давно не занимался кренгованием и днища его судов изрядно обросли всякой морской дрянью, а значит, их ходовые качества оставляли желать лучшего.

И только известие, что корсары Роде привели в голодающую от неурожая Нарву захваченные ими семнадцать суден Речи Посполитой с рожью заставило наконец, коронного гетмана дать согласие на эту дорогостоящую операцию, а сейм со «скрипом» выделил необходимую сумму для оснащения эскадры охотников. Впрочем, и городской совет Данцига принял живейшее участие в этом деле, не поскупившись на финансовую поддержку будущих избавителей от каперов Московии.

В конце июня польские корабли, выйдя из Данцига, направились к Борнхольму — основной стоянке русских. Когда остров показался на горизонте, навстречу польской эскадре вышел датский флот, базировавшийся там же. Шедший на флагмане датский адмирал приказал сигналами запросить поляков, что им надо. Две флотилии сошлись в море, а их адмиралы съехались в лодках для переговоров.

Датчанин подтвердил, что суда Карстена Роде были в их порту, но накануне, спешно снявшись с якоря, ушли, взяв курс на Копенгаген. Поляк объявил о полученном приказе преследовать эти суда и уничтожить их. Вежливый и предупредительный датский адмирал вызвался эскортировать поляков во избежание недоразумений в территориальных водах.

Когда эскадры оказались поблизости от гавани Копенгагена, адмирал-датчанин внезапно приказал открыть огонь из всех орудий по полякам, буквально загнав их огнем в порт своей столицы. Здесь корабли Речи Посполитой, как союзные противнику (Дания как раз воевала со Швецией), были немедленно арестованы.

Посаженные под арест поляки в бессильной злобе узнали, как несколько дней спустя в порт вошли два корабля Карстена Роде, нагруженные лучшими товарами с ограбленных купеческих суден. Маневр датского адмирала, как оказалось, был согласован с Голштинцем. Пока поляки шли по его следу, он преспокойно отсиживался в Ренне, и лишь узнав о крахе охоты за ним, прибыл в Копенгаген, чтобы продать добычу, погулять всласть и насладиться унижением врагов.

* * *

Ендриху Асмусу здорово повезло. Фортуна явилась ему в лице Кшиштофа Бобровича. Лейтенант зашел в каюту капитана с бутылкой хлебного вина, когда подготовка к рейду на Борнхольм была в самом разгаре, и Асмус замотался до предела.

— Нашел время! — огрызнулся оторванный от дел Ендрих Асмус.

— А нашел-таки, — невозмутимо ответил Бобрович и плеснул в кружки. — Ты не горячись. Садись. Выпьем, потолкуем...

— О чем?!

— Выпей, выпей, Ендрих. Голова светлее станет. У московитов хлебное вино — как живая вода. Лучше, чем венгерская сливовица.

Подозрительно глядя на своего помощника и старого приятеля, Ендрих Асмус выпил, поморщился и пожевал хлебную корку.

— Ну что там у тебя? — спросил он нетерпеливо. — Выкладывай.

— Вот скажи мне, капитан, зачем нам впрягаться в общий большой воз?

— Что значит — зачем? Это мой замысел, и я обязан...

— Никому ты ничего не обязан, — бесцеремонно перебил его Бобрович. — Гданьские купцы спят и видят капера московитов на виселице. Это им голова Голштинца нужна в гораздо большей мере, чем тебе. Да-да, знаю, что он твой кровный враг! Но лучше не подвергать себя лишней опасности и посмотреть со стороны, как все обернется.

— Ты хочешь, чтобы я труса праздновал?! Не бывать этому!

— Живой лис гораздо приятней выглядит, чем дохлый лев. Ну, посуди сам, какой навар нам со всей этой операции? Сущий мизер. Карстен Роде не дурак. Он свои капиталы уже давно пристроил где-нибудь на стороне. И потом, как мы будем выглядеть в нашем вольном сообществе? Да нас просто заклюют! Любой корсар будет считать своим святым долгом потопить «отступника» Ендриха Асмуса. Да что я тебе об этом говорю! Будто ты сам не знаешь. О нас и так уже пошла нехорошая молва благодаря неудачной попытке захватить в сети Голштинца в Ренне. Но и это не главное. Если ты думаешь, что он сдастся без боя при виде большой эскадры, то глубоко заблуждаешься. Карстен Роде будет драться до последнего. Вспомни, на его кораблях много русских поморов. Это тебе не трусливые наемники из охраны купеческих караванов. Им храбрости и сноровки не занимать.

— Мои люди не хуже!

— Так-то оно так, но я почему-то уверен: наш новоиспеченный адмирал уже решил, какие суда первыми вступят в бой с эскадрой Голштинца. Тебе так сильно хочется скоропостижно отправиться на дно?

Ендрих Асмус было дернулся, намереваясь возразить Кшиштофу Бобровичу, но затем задумался. Он вдруг осознал совершенную правоту лейтенанта. Два дня назад адмирал распорядился установить на его пинках металлические тараны. А это значило, что они предназначались для первого, сокрушительного удара, скорее всего, по флагману, где будет находиться сам Карстен Роде — чтобы сковать того и дать возможность другим польским кораблям расправиться с ним.

В таком случае на пинках можно будет поставить крест. Так же, как и на коггах, потому что без их мощной огневой поддержки небольшие суденышки просто не смогут вплотную приблизиться к флейту Голштинца. Орудия Роде сделают из них кучу дров за короткое время.

— А знаешь, Кшиштоф, ты прав, — наконец нарушил затянувшееся молчание Ендрих Асмус. — Действительно, нам нет никакого резона лезть в эту собачью свалку.

— Вот и я об этом.

— Но как быть? Отступать-то уже поздно.

— А мы отступать и не будем. — Бобрович хитро ухмыльнулся. — Ты сейчас занят разными делами и не знаешь, что в днище нашего флагманского когга во-от такая дырища... — Лейтенант показал ее размер, разведя руки в стороны.

— Ты что такое говоришь?! — всполошился капитан. — Как, где?

— И это еще не все. Второй когг и два пинка без кренгования просто не смогут выйти в море. Ну, ладно, ладно, не бери в голову! Я всего лишь предположил, что такое возможно. Но адмирал-то этого не знает. Когда эскадра должна выйти в море? Понятно... А мы накануне поставим судно на киленбанки и займемся ремонтом. И пусть попробуют упрекнуть нас в чем-нибудь. Что касается дыры в днище, так ведь ее недолго и сделать. Аккуратненько так...

— Ну ты голова, Кшиштоф! — восхитился Ендрих Асмус.

— Насчет головы это ты верно сказал. Она еще мне не надоела. И потом, мы теперь оснащены благодаря затеянной тобой кампании по высшему разряду, притом за счет городского совета Гданьска. Отремонтируемся — и в море. До холодов еще много чего можно успеть...

Кшиштоф Бобрович словно в воду глядел: адмирал, этот напыщенный идиот, позволил провести себя какому-то датчанину, как мальчишка. Он, конечно, метал громы и молнии, даже не поленился лично съездить на киленбанки, чтобы проверить, нет ли обмана. Но в конце концов сдался, поверив Ендриху Асмусу на слово, что как только закончится ремонт, каперская флотилия немедленно присоединится к эскадре охотников за головой Карстена Роде...

Так что Ендрих Асмус не горевал. Главное, он и его люди не проверили состояние эшафота в столице Дании. Уж их-то в отличие от арестованных польских матросов из той эскадры точно вздернули бы.

А Карстен Роде, оказывается, большой выдумщик. Кто бы мог подумать...На беду, он еще и большой упрямец.

— Нам двоим на Балтике не ужиться, — заявил Голштинец Клаусу Тоде. — Нужно с этим поляком кончать. Жаль, что его не было в эскадре, которую датчане по нашей наводке заманили в Копенгаген. По всем признакам это он затеял на меня облаву. Что ж, долги нужно отдавать...

— Как? — спросил Тоде. — База польских каперов в Данциге. Туда нам не сунуться, вмиг заклюют. А в море его не поймать. Больно ловок, увертлив.

Карстен Роде хищно осклабился и ответил:

— На все его увертки у нас есть ежовые рукавицы. Ты тут покомандуй за меня несколько дней. Я возьму буер. Он у нас самый быстроходный. В открытом море его может догнать только ветер. Мне надо кое с кем повидаться. С очень нужным и полезным для нас человеком...

Клаус Тоде не стал расспрашивать капитана, что тот задумал. Ему было недосуг в новой должности лейтенанта флагманского флейта «Веселая невеста» — после гибели прошлого помощника. Так что бывший боцман вникал в дело, которое оказалось не очень простым для него. Сам же Голштинец велел называть себя адмиралом. И небезосновательно.

После захвата семнадцати кораблей с зерном польского короля Сигизмунда, «наказной атаман» отправил царю Ивану Васильевичу запрос о присвоении ему чина адмирала. Кроме того, Голштинец уведомлял о необходимости заполучить хорошую гавань на Балтийском море — подобную той, что имели корсары польского короля в городе-порте Данциге. Нарва для этой цели не подходила. Она была расположена слишком далеко от морских торговых путей. А на Борнхольме долго задерживаться опасно. Кто знает, какая муха может укусить короля Фридриха. Вдруг он замирится со Швецией и Польшей, и что тогда?

Царь подписал грамоту на адмиральский чин для Карстена Роде. Касательно удобного порта на Балтике Иван Васильевич и сам думал об этом уже давно. Для этой цели как нельзя лучше подходил Ревель. Но его еще нужно было завоевать. А дела российского государства пока шли не так хорошо, как хотелось бы...

* * *

Гостиный двор вольного города Данцига, расположенный вблизи башни мастеров якорных дел, полнился народом. Разноязыкое сообщество купцов всех европейских стран жужжало на его подворье, словно молодой рой, обживающий новый пчелиный улей. Особенно многолюдной была таверна — как раз приспело обеденное время.

За одним из ее длинных столов сидели англичане. Их можно было узнать по темным одеждам с белыми отложными воротниками и постным физиономиям, приличествующим истинным пуританам. Из этой общей невыразительной массы чопорных молчунов выделялись двое — капитан Уильям Борро и известный путешественник и дипломат Томас Рандольф.

Дипломат был наряден, как нобиль. Глухая застежка бархатной куртки с воротником-стойкой, кружево белых манжет, шелк светлых чулок, богатые застежки штанов до колен, — все это великолепие сверху скрывалось коротким плащом из плотного красного шелка.

Уильям Борок, как истовый капитан северных морей, красовался в суконном синем сюртуке с двумя рядами бронзовых пуговиц, поверх светлой рубахи с галстуком. Вязаный жилет, грубошерстные штаны-слоппы, массивные серебряные пряжки туфель и позолоченная дудка-свисток на груди — все это было непременными атрибутами его капитанского звания.

Старые приятели давно не виделись, поэтому болтали как два попугая, не обращая внимания на укоризненные взгляды земляков. Говорил больше Томас Рандольф — он уже изрядно выпил, расслабился и развязал язык. Уильям Борро больше слушал, не забывая тоже время от времени прикладываться к кубку:

— ... Я ждал два долгих часа, прежде чем меня позвали к царю. Мы поднялись наверх, в просторную палату, где сидели триста важных лиц, все в богатых платьях. Я поклонился им и снял шляпу, но никто не ответил. Меня представили Иоанну Васильевичу, и я был приглашен стоять и говорить. При имени королевы царь встал, спросил об ее здоровье и положении. Потом пригласил меня сесть и стал расспрашивать о различных делах. По окончании беседы я передал подарок Ее Величества — большой серебряный кубок замечательной работы с выгравированными стихами, объясняющими нарисованные на кубке сцены. Прощаясь, царь московитов сказал: «Увеличиваю вам жалованье в знак любви и расположения к нашей сестре, английской королеве».

— Так уж и сестре? — Уильям Борро рассмеялся. — Нашей королеве только такого братца и не хватало.

— Поведаю тебе по секрету... только смотри, никому, ни-ни!.. — Томас Рандольф понизил голос почти до шепота, и капитан безмолвно перекрестился, подтверждая, что будет нем как рыба; — Царь московитов предложил королеве тесный союз и принятие взаимных обязательств о предоставлении друг другу убежища в случае, если кому-нибудь из них будет грозить опасность. Но и это еще не все. Как рассказал мне мой добрый приятель Энтони Дженкинс, царь Иоанн Васильевич... посватался к нашей королеве!

— Ух ты! — воскликнул сильно удивленный капитан и стукнул кубком о массивную столешницу, вызвав укоризненные взгляды соседей в свою сторону.

Впрочем, они сидели с краю, так что своим тихим разговором никому не мешали.

— И что ответила королева? — спросил Уильям Борро.

— Ничего. Думаю, из дипломатических соображений, не желая подводить под монастырь наших купцов в Московии, королева решила, что в создавшейся ситуации умнее всего повременить с ответом царю: может, время рассеет сумасбродные планы царя Ивана Васильевича.

— Худо, — сумрачно заметил капитан. — Совсем худо. Великий князь московский, насколько я о нем наслышан, очень самолюбив. Он быстр в решениях и на дух не переносит тех, кто ему перечит. Боюсь, что «Московской компании», на которую я работаю уже восемь лет, не поздоровится. Нашим купцам отменят все льготы, и мы можем потерять очень прибыльный рынок.

— Все это верно, однако и потакать царю московитов нельзя.

— Но откуда у Ивана Васильевича уверенность, что королева Елизавета выйдет за него замуж?

— При дворе царя Московии подвизается некий Элизиус Бомелиус, врачеватель и астролог. Один из дьяков сказал мне по секрету, как Бомелиус поделился с царем пророчеством, мол, Иоанну Васильевичу суждено стать королем Англии. Будто бы по гороскопам выходит, что этому браку благоприятствуют звезды.

— Экий мошенник этот Бомелиус! — возмутился Уильям Борро. — Пресветлая королева предназначена судьбой не для какого-то мужлана-московита!

— Ну, на сей счет государям со своей колокольни видней. А вот то, что наши купцы могут пострадать из-за притязаний царя Московии, это и впрямь серьезная проблема.

— В Англии за товары дают минимум в три раза больше. Если царь Иоанн Васильевич отменит привилегию «Московской компании» на беспошлинную торговлю — это будет катастрофа. Я останусь без работы. Хоть иди в каперы.

— Кстати, о шведских и польских каперах. По-моему, они совсем обнаглели. Еще несколько лет назад наши корабли ходили по Балтике совершенно спокойно. А ныне одиночному судну в Нарву не прорваться. Да что там судну! Эти разбойники нападают даже на караваны.

— Не исключаю: скоро это сомнительное удовольствие мне предстоит испытать на собственной шкуре, — мрачно проронил Уильям Борро. — Завтра или послезавтра, судя по погоде, я поведу караван купеческих судов в Нарву. Везем сукно, хлопок, боеприпасы. А также оловянную посуду, медь, жемчуг, сахар, изюм и миндаль.

— Для пиратов самое то. Ценные товары.

— Вот я и думаю, а не подождать ли мне еще три-четыре дня, пока в Данциг не подойдут другие корабли «Московской компании»? Больше судов — меньший риск. Святой Николай Мирликийский благоволит к осторожным и предусмотрительным.

— Да, усиленная охрана не помешает...

Они попрощались на площади у ратуши, которая славилась своей высокой башней с часами. У Томаса Рандольфа были какие-то вопросы к городскому магистрату, а Уильям Борро задумчиво побрел по направлению к порту.

Неожиданно грязный нищий с клочковатой бородой, сидевший прямо на мостовой, что-то забормотал и протянул к капитану руку. Борро достал наугад из кошелька монету и бросил ее на колени попрошайки. Он уже прошел было мимо нищего, когда сзади раздался сильный и чистый голос:

— Капитан, поберегись! — Говорили почти на чистом английском языке. — Твой караван в опасности. Его уже поджидают польские каперы на шести судах при входе в Нарвский залив.

Уильям Борро резко обернулся и увидел лишь спину удаляющегося нищего. Теперь тот вовсе не выглядел дряхлым. Он шагал упруго и быстро, держа левую руку у пояса. Так обычно ходят военные, придерживая шпагу, чтобы не мешала при ходьбе. Но у нищего была лишь клюка.

— Эй, постой! — вскричал озадаченный и удивленный капитан. — Ты кто? Стой, кому говорю!

Однако еще несколько шагов — и нищий исчез в переулке. Когда Уильям Борро добежал до угла, того и след простыл. Переулок был пустынен, если не считать двух дерущихся котов и унылого пса, с вожделением принюхивающегося к аппетитным запахам — кто-то из горожан готовил ужин. Солнце уже начало клониться к закату.

Капитан сплюнул в досаде и продолжил свой неблизкий путь — до данцигского рейда, где у причала стояли загружающиеся суда «Московской компании» было около полутора миль. Предостережение не выходило у него из головы. «Да, все верно, нужно подождать подмогу! — в конце концов решил Уильям Борро. — А за это время дополнительно прикупить пушек и боеприпасов. Нищий... Странный случай. Кто бы это мог быть? Впрочем, как бы там ни было, а он оказал английской короне большую услугу. «Praemonitus praemunitus». Кто предупрежден — тот вооружен...»

* * *

Тем временем нищий шел по направлению к одному из маяков. Когда ему на пути встречались люди, в особенности служивые, он сразу преображался — горбатился, прихрамывал и тяжело опирался на палку. Наверное, многие удивились бы, рассмотрев ее поближе. Клюка выполняла функцию ножен, где покоился добрый клинок. А в мешке за плечами калеки лежали две заряженных пистоли.

Неподалеку от маяка находилась тощая рощица. Она не давала никакой прохлады в жаркое летнее время, зато среди ее кустов можно было преспокойно расположиться для трапезы. Благо лужайка, облюбованная нищим, с дороги не просматривалась. Он уселся прямо на траву. Потом открыл котомку, достал лепешки с солидным куском поджаренной свинины, и с аппетитом начал уплетать свой обед за обе щеки, запивая прямо с горлышка дорогим итальянским вином.

Насытившись, малый лег, подложив отощавший мешок под голову, и почти мгновенно уснул. Так он проспал до самого заката. Но едва солнечный диск коснулся горизонта, нищий, будто его ужалили, резко вскочил на ноги, раздвинул ветки кустарника и стал наблюдать за дорогой. Спустя считанные минуты на дороге показался человек, в котором без труда можно было узнать моряка. Из оружия у него был лишь нож с широким лезвием в простых кожаных ножнах. Он вертел головой со стороны в сторону, явно пытаясь кого-то высмотреть. Похоже, ему было немного не по себе.

Убедившись, что вслед за моряком никто не идет, нищий приподнялся повыше и окликнул его:

— Густав! Я здесь. Иди сюда.

Увидев бородатую, словно у лешего, физиономию, выглядывающую из-за кустов, моряк испуганно вздрогнул и резко остановился. Его рука потянулась за ножом.

— С каких это пор ты стал таким пугливым, Табаш? — насмешливо спросил «нищий» и снял свой маскарад.

Под ним оказалось вполне симпатичное лицо, обрамленное короткой бородкой. Оно было изрядно загоревшим и обветренным, а появившееся на нем добродушное выражение несколько подпортили глаза — неподвижные и холодные, а от того слегка отталкивающие.

— Голштинец! — облегченно выдохнул моряк. — Ну и напугал ты меня, образина.

Он быстро нырнул в заросли, и вскоре оба уже сидели на поляне, допивая остатки вина — за встречу.

— Я сильно удивился, получив твою весточку, — рассказывал Табаш. — Ты рискуешь. Наш капитан Ендрих Асмус подковы рвет на ходу, все пытается достать тебя. За голову Роде, между прочим, обещано пятьсот гульденов. Не боишься, что я сдам тебя властям? А лучше Асмусу. Он точно выдаст премию, а власти могут и зажилить.

— Не боюсь.

— Почему? Или думаешь, что годы меня перековали и я стал ангелом?

— Я не настолько наивен. Ты как был, Табаш, сукиным сыном, так им и остался. Между прочим, это комплимен. Собираясь на встречу со мной, ты точно знал, что я предложу тебе гораздо БОЛЬШЕ, чем какие-то паршивые полтысячи гульденов.

— Неужто разбогатею? — Табаш скептически ухмыльнулся.

— Я не спрашиваю, сколько тебе нужно для полного счастья. Я знаю. Добрая мыза с большим земельным наделом стоит примерно пять тысяч талеров. У тебя, насколько мне известно, была мечта жениться на хорошенькой шведке, завести хозяйство и наплодить детишек. Должен сказать тебе из личного опыта, что это весьма непросто; симпатичных шведок днем с огнем не сыщешь. Поэтому для начала я предлагаю аванс в две с половиной тысячи серебряных кружочков, а когда дело сладится, ты получишь еще столько же.

— Врешь! — От волнения Густав Табаш едва не задохнулся.

— Я когда-нибудь врал своим людям?

— Н-нет... но сейчас ты не свой. Можно сказать, враг.

— Только не тебе. Ты как был моим товарищем, так им и останешься.

— Это верно... Прости.

— Да ладно... — Карстен Роде порылся в котомке и достал оттуда тяжелый кошель. — Здесь тысяча талеров. Если согласишься, то возьмешь и эти деньги, и остальные у одного ростовщика в Данциге. Я скажу, как его найти. Держи. — Он бросил кошелек на колени Табаша. — Можешь пересчитать. Потом, когда сделаешь свою работу и получишь все, что тебе причитается, но не захочешь становиться бюргером, милости прошу в мою компанию. Дела у нас идут очень даже неплохо.

— Про то мне известно... Наслышан.

— Вот и хорошо. Меньше вопросов будет. Ну как, по рукам?

Табаш колебался. Он хорошо понимал, что такую большую сумму за легкое дело не дают. Значит, ему предстоит что-то очень серьезное и опасное. Он не боялся — Табаш давно перестал опасаться за свою жизнь. Его страшила лишь неопределенность. Что сейчас скажет Голштинец?

Табаш был полукровкой: его мать-шведка вышла замуж за обедневшего поляка-шляхтича. Наверное, эта гремучая смесь холодной рассудочности скандинавов и неуемного темперамента польского дворянина и подвигла юного Густава, упрямого и взрывного, на авантюры. Сначала он некоторое время промышлял воровством, откуда и получил свое прозвище, а затем его посадили в острог. Но Густав умудрился сбежать вместе с двумя пиратами, которые и рекомендовали его Карстену Роде, тогда каперу короля Фердинанда II.

Они вместе ходили под датским флагом около трех лет, пока однажды Табаш ушел в город и не вернулся. Видимо, нашел себе в Копенгагене молодую соблазнительную вдовушку, решил Голштинец и, вспомнив свою зазнобу-маркитантку, не стал отдавать приказ на поиски юного капера, хотя за такую проделку тот должен был получить по меньшей мере сотню розог у мачты.

Карстен Роде и сейчас не стал расспрашивать Табаша, куда тот подевался тогда. Когда-нибудь сам расскажет... если задуманное дело выгорит и Густав останется в живых.

— Согласен... — наконец решившись, выдавил из себя Табаш. — Что я должен сделать?

— Ничего такого, что тебе может быть не по силам. Но помни, если узнаешь суть моего замысла, а потом откажешься его исполнять, я тебя из-под земли достану и убью. — Слова Голштинца прозвучали просто и обыденно, мало того, он даже слегка улыбнулся, будто сказал что-то забавное. Однако Густав ни на мгновение не усомнился в том, что его бывший капитан выполнит угрозу, чего бы это ему ни стоило.

Он не раз видел Голштинца в деле и знал, на что тот способен.

— Ладно, чего там, — буркнул Табаш. — Поднимай паруса...

Карстен Роде придвинулся поближе и начал вполголоса рассказывать о своей задумке...

* * *

Утро 10 июля 1570 года выдалось на удивление ясным и спокойным. Умеренный бриз надувал паруса двух небольших грузовых посудин под флагом Нидерландов, которые входили в «ворота», образованные островами Гогланд и Большой Тютерс. Голландский купец с тревогой вглядывался в скалистые берега Большого Тютерса и мысленно молил всех святых, чтобы удачно проскочить один из самых опасных участков Балтийского моря. Проход между островами и так слыл коварным из-за различных подводных ловушек, а тут еще и пираты, облюбовавшие для нападений столь удобный для них участок.

Но его опасения оказались напрасными. Лавируя галсами, чтобы поймать несильный ветер в паруса, суда наконец вышли на желанный простор, где их скорость значительно увеличилась. Вскоре коварные «ворота» остались далеко позади...

Кшиштоф Бобрович, прижав к правому глазу «волшебную трубу» и глядя, как голландский купец исчезает вдали, крякнул от досады и сказал:

— И этого упустили! Холэра!.. Что мы ждем? Вчерашний день?

— Терпение, Кшиштоф, терпение... — Ендрих Асмус и сам не находил места от волнения, но сдерживал свои порывы и стоял у борта с каменным выражением лица.

Вся его эскадра из шести судов затаилась в небольшой бухточке острова Большой Тютерс.

— А если сведения, которые добыл Табаш, не верны? Вдруг произошли какие-то изменения в намерениях англичан? Мы ведь не можем торчать здесь до нового пришествия. Налетит внезапный шквал, как это часто бывает на Балтике, и от наших кораблей останутся только щепки. Мы слишком близко стоим у берега. И подводных камней здесь уйма.

— Англичане скоро появятся, — упрямо сдвинул свои рыжеватые брови капитан. — Табаш не мог ошибиться. Он не новичок в нашем деле и не первый раз дает нам хорошую наводку. Долго задерживаться в Данциге англичанам нет смысла. Что они там забыли? А товар у них славный. Он с лихвой окупит все наши тревоги и затраты.

Лейтенант немного помолчал, а затем спросил:

— Ты Табашу доверяешь?

— А что у тебя появились какие-то сомнения? — вопросом на вопрос ответил Ендрих Асмус.

— Ну, не знаю... В последнее время Густав стал каким-то дерганым.

— Тебе показалось. Думаю, что он, как и мы, переживает за исход нового предприятия. Ведь его осведомители в Данциге далеко не подарок. Им и соврать недолго, лишь бы денежки получить. Но Табаш сказал, что в этот раз лично проверил их донесения. Слишком жирный и аппетитный куш нам светит. И потом, до сих пор Густав ни разу не дал повода усомниться в своей честности и преданности общему делу. Да и в бою он задних не пасет.

Кшиштоф Бобрович немного помолчал, помялся, а затем сказал:

— Все это так. Но его прошлое...

— Оно не хуже и не лучше чем у остальных. В том числе и у нас с тобой.

— Густав был датским капером...

— Это мне известно. Ну и что? В командах наших судов кого только нет: немцы, чехи, литвины, даже два московита... А Табаш поляк.

— Между прочим, я недавно узнал, будто бы Густав одно время служил под началом Голштинца.

— Враки! Он бы сказал.

— Ну, не знаю... За что купил, за то и продаю.

Ендрих Асмус подергал себя за правый ус — он всегда так делал, когда сильно нервничал, — и встревоженно подумал: «А что если это правда? Что если Табаш скрыл прошлое, связанное с Голштинцем? Надо разобраться. Обязательно! Как только...».

Додумать капитан не успел. Сверху послышался голос марсового матроса:

— Вижу на подходе пять посудин!

— Военные?.. — спросил Ендрих Асмус с невольной дрожью в голосе.

— Нет, купцы. Загружены под завязку. Еле ползут.

— Есть! — Обрадованный капитан польских корсаров дунул в свою дудку и скомандовал: — С якоря сниматься! Поднять паруса!

Сонный когг вмиг пробудился. Послышался топот многочисленных ног, заскрипели блоки, захлопали полотнища парусов. Флагман начал набирать ход.

Чужаки появились перед головным английским судном как черти из табакерки. Капитан знал, что их поджидают, но все равно проморгал тот момент, когда корсары вынырнули из-за нагромождения скал, поэтому невольно вздрогнул. Однако в следующий момент он уже отдавал приказания твердым, слегка хрипловатым голосом бывалого морского волка:

— Идти прежним курсом! Маскировку с орудий не снимать до моего приказа! Канониры готовы?

— Да, сэр!

— Пальники спрячьте! Они ничего не должны заподозрить.

Ендрих Асмус с удовлетворением осклабился — ох уж эти бритты... Мнят себя повелителями морей и океанов, перед которыми все встречные должны шапку ломать и разбегаться. «Волшебная труба» показывала, что купеческие суда англичан имеют всего по две пушки на носу и по одной на корме. Притом малого калибра. Из таких стволов можно лишь воробьев пугать.

Поляк знал, что из жадности купцы часто снимают с кораблей «лишние» по их понятиям орудия, чтобы побольше товаров загрузить, а значит, получить большую прибыль. Трудно сказать, на что они при этом надеются. Скорее всего, на авось. Авось пронесет. В большом караване такие штуки обычно проходят. Даже пять тяжело груженных посудин способны отбиться от одиночного капера. Но только не от эскадры Ендриха Асмуса. Капер зловеще ухмыльнулся и подмигнул Бобровичу.

— А ты сомневался, — сказал он лейтенанту, пробуя, свободно ли выходит из ножен сабля. С некоторых пор Ендрих Асмус, вместо привычного кутласса, стал носить карабелу. Этим он подчеркивал не только изрядно выросшее личное благосостояние, но и свое шляхетное достоинство.

Польские корабли летели под всеми парусами. Английский капитан бросил тревожный взгляд на корму: не покажутся ли вдали остальные восемь кораблей купеческого каравана, которыми командовал Уильям Борро? Они были гораздо лучше вооружены, чем те, которыми командовал он сам. Ведь на общем совете решили разделиться. Первые пять суден должны были послужить сыром в мышеловке, настроенной на изрядно надоевшего всему купечеству Лондона польского капера, который был большой помехой в весьма выгодной торговле с Московией. Остальные корабли под командованием Уильяма Борро (он и предложил этот план) должны подойти позже, когда завяжется драка.

Противники сближались. Англичане уже могли ясно различить торжествующие физиономии каперов, приготовившихся к абордажу.

— Пора! — сказал английский капитан. — Орудия к бою! — скомандовал он, и канониры быстро сняли брезент с пушек; их было больше, чем обычно; на этом настоял Уильям Борро, отвечающий за сохранность всего каравана. — Товсь! Пли!

Ендрих Асмус не поверил своим глазам. Толстые, упитанные жертвы, приготовленные к закланию, вдруг утратили показную покорность, строптиво взбрыкнули, окутавшись пороховым дымом, и грохот орудийных выстрелов заглушил слова команд. Висевшие на вантах каперы посыпались на палубу как горох.

— Езус Мария! — Кшиштоф Бобрович перекрестился.

— Англичане думают, что они хитрецы! — прокричал Ендрих Асмус. — Верх все равно будет за нами! — Он засвистел в свою дудку. — Боцман, подсыпьте им железного гороха! Огня!

— Есть, капитан!

Спустя какое-то время и пиратские корабли окутались дымом — это громыхнули орудия двух коггов. Польские пинки от выстрелов англичан сразу разлетелись в разные стороны как птицы на току, испуганные котом, и теперь занимали более удобные позиции, поэтому к стрельбе не были готовы.

Залп корсаров не остался без ответа — снова заговорили орудия английских купцов. Баталия разгоралась. Дымовая завеса скрывала очертания маневрирующих суден, и временами только огненные всполохи у дульных срезов орудий подсказывала противникам местоположение вражеского корабля. Сражение постепенно смещалось в сторону чистого от порохового дыма пространства — и каперы, и англичане опасались нечаянно поразить своих.

Купцы огрызались достаточно эффективно: один польский пинк вообще вышел из боя и с трудом держался на плаву, а на втором ядро срубило грот и теперь матросы, путаясь в снастях, пытались столкнуть обломки мачты за борт. Только незыблемые, как скалы, когги продолжали стрелять, целясь по парусам, чтобы ограничить англичанам маневр. Бить по корпусам купеческих суден Ендрих Асмус запретил. Иначе какой смысл был затевать всю эту возню; каперам нужны были не обломки грузовых посудин, а их набитые товарами трюмы.

— Абордажная команда готова? — спросил Ендрих Асмус.

— Ждут приказ, — ответил Бобрович.

— Передай на остальные суда — идем на абордаж! Мы уже в достаточной мере потрепали англичан.

Кшиштоф Бобрович прокашлялся — в глотке першило от дыма. Он открыл было рот, чтобы отдать приказ второму помощнику, возглавлявшему абордажную команду, да так и застыл, словно вмиг обледенел. Из дымной пелены один за другим выплывали еще корабли под английским флагом, всего восемь штук. Из них три каракки. Каждая из них была не меньше когга, а из открытых орудийных портов выглядывали пушки большого калибра. Суда подковой охватывали место баталии и готовы были в любой момент открыть огонь.

— Капитан! — наконец прокаркал Бобрович.

— Что там у тебя? — недовольно спросил Ендрих Асмус и обернулся.

— Посмотри...

Разверзнись в этот момент море и возникни перед взором Тартар, и то капитан поляков не был бы так сильно ошеломлен. Ему хватило одного мига, чтобы оценить ситуацию. Пиратские суда не могли ни быстро уйти, потому что часть парусов на них была убрана, ни эффективно сразиться. Англичане были способны первым же залпом отправить на дно изрядно пострадавшие в баталии пинки, да и век коггов был недолог. Капитан Уильям Борро, возглавлявший английскую эскадру, был опытным моряком и, пользуясь замешательством противника, первым делом отрезал ему все пути к отступлению.

— Надо сдаваться, капитан... — На Кшиштофа Бобровича жалко было смотреть; он весь дрожал и едва не плакал. Не от страха, нет, — от огромного разочарования.

— К дьяволу! — взревел Ендрих Асмус; у него взыграло его шляхетное самолюбие. — Молчать! Еще одно слово, и я пристрелю тебя как шелудивого пса! Прорвемся! — Он снова засвистел в дудку: — Поднять паруса! Канониры, к орудиям!

Даже по сравнению с медлительными коггом каракки были тихоходами. Остальных кораблей английской флотилии — это были пинки — Ендрих Асмус не боялся.

Флагманский когг польских каперов «Корона» начал разворачиваться, чтобы перейти на другой галс. Матросы работали так, что у них трещали сухожилия. Орудия правого борта когга будто взорвались; громыхнул дружный залп, и несколько ядер вонзилось в корпус одного из английских суден. Поляки обрадованно вскричали, но их радость была недолгой. В следующий момент английские корабли окутались дымом, и грохот орудийных выстрелов смешался с треском ломающихся снастей и воплями раненых. Флагманский когг каперов вздрогнул от палубы до клотика и резко сбавил ход. Его паруса были порваны в клочья, а палуба завалена мертвыми телами и залита кровью.

«Это конец...» — Ендрих Асмус понял, что сейчас любые его команды бесполезны, их никто не станет слушать; он проиграл. Когда на борт «Короны» ворвалась абордажная команда англичан, он без всякого сопротивления отдал свою саблю, сел на бочку и обхватил голову руками...

Победа была полной. Ушел лишь один пиратский пинк, но его преследовать не стали. Еще одно судно польских каперов отправилось на дно. Остальные были взяты на буксир, и караван продолжил свой путь к Нарве. Урон англичане понесли минимальный — десяток убитых, около двадцати раненых, и шесть судов требовали починки. Но до Нарвы они должны были дотянуть.

Капитан Уильям Борро цвел как майская роза. Все его поздравляли, а счастливые купцы в единодушном порыве пообещали ему по прибытии в Лондон солидные премиальные. Впрочем, капитан мудро рассудил, что пиратские суда тоже кое-что стоят. А значит, он по любому не останется в накладе...

***

Воскресный день в Нарве выдался богатым на развлечения. Во-первых, английские купцы, обрадованные удачным исходом морской баталии, выставили народу в честь победы несколько больших бочек пива. А во-вторых, нарвский воевода не стал долго разбираться с плененными польскими корсарами и велел казнить их всех — всего восемьдесят три человека. Жители Нарвы, изрядно нагрузившиеся добрым английским пивом, весело гоготали и дурачились, предвкушая, в общем-то, обыденное зрелище — не проходило дня, чтобы царские опричники кого-нибудь не четвертовали или не повесили.

Но почти сотню виселиц, установленных на площади, видеть не доводилось. И народ валил на лобное место, как на Святки. Оно было расположено под стенами крепости, однако даже ее мрачные башни не могли испортить местным жителям праздничного настроения, тем более, что собирались вешать не граждан города, а ненавистных польских корсаров.

Ендрих Асмус со связанными руками возглавлял колонну пленных. Рядом с ним шел Кшиштоф Бобрович. Чтобы поляки не разбежались, на всякий случай их еще и привязали друг к другу прочными веревками. Вслед за капитаном брели его офицеры, затем рядовые матросы, а вместе с ними и Густав Табаш. Он весь извелся от переживаний — неужели Карстен Роде обманул его?! Или забыл? Табаш не мог при всех подойти к офицеру московитов и заявить о себе, потому что пока будет длиться проверка, бывшие товарищи задушат его в каземате. Оставалось лишь уповать на чудо, потому что Голштинца нигде не было видно.

Нарвский воевода не пошел навстречу просьбе пленников, чтобы им доставили ксендза для исповеди. «Господу Богу пусть расскажут о своих злодействах, — сказал он, обгладывая мосол. — Христопродавцы проклятые...»

Глухо прогудели бубны, завыли рожки; затем музыка стихла, и на площади воцарилась гробовая тишина. Вдруг ее нагло прервал разодетый ... Карстен Роде. Вместе с Клаусом Тоде и помощником воеводы, высоким статным опричником, одетым во все черное, он подошел к Ендриху Асмусу и, скалясь, сказал:

— Вот и встретились, полячек. Ты так жаждал этого рандеву...

Ендрих Асмус лишь скрипнул зубами и отвернулся. Но Голштинец не оставил его в покое.

— А хорошо мы тебя загнали в западню. Я догадывался, что ты идиот, но не думал, что настолько. Тебе нужно было пойти в свинопасы, а не командовать каперским судном.

— Загнали?.. — Глаза Ендриха Асмуса, казалось, выскочат из орбит.

— А ты думал, что твое поражение — это случайность? Глупец. Тебя привели к английскому каравану, как глупую козу на бойню. — Карстен Роде победоносно рассмеялся. — Прощай. Теперь мы уже встретимся там. — Он ткнул пальцем в небо.

Только после этих слов своего злейшего врага Ендриху Асмусу открылась истина. Густав Табаш! Это его подстава! Как он мог ему довериться?! Глупец, трижды глупец! Поляк в отчаянии застонал, словно ему стало очень больно. Тем временем Голштинец подошел к Табашу, который буквально пожирал глазами своего бывшего патрона, и приказал стрельцу:

— Этого освободить!

Увидев одобрительный кивок опричника, стрелец поторопился разрезать веревки, и Густав Табаш мигом выскочил из колонны обескураженных пленников.

— Будь ты проклят! — прошипел, как потревоженная змея, Ендрих Асмус. — Гнусный предатель!

— Все мы уже давно прокляты, — облегченно вздохнув, спокойно ответил Табаш, разминая затекшие руки. — А тебе не грех и на себя оборотиться. Вспомни, скольких товарищей ты предал. Умри, как подобает мужчине, капитан. И потом, виселица — это не дыба. Не будешь долго мучиться. Момент — и готово. Поэтому считай, тебе повезло.

Густав Табаш цинично ухмыльнулся и пошел вслед Карстену Роде. Снова ударили бубны, зазвенели колокольцы, и рожки завели какую-то варварскую мелодию, оставшуюся от языческих времен.

«Праздничное» действо продолжалось.