Подвеска пирата

Гладкий Виталий Дмитриевич

Глава 12. НЕОЖИДАННЫЙ ПОВОРОТ СУДЬБЫ

 

Минуло пять лет. Весной 1576 года в копенгагенском порту пришвартовалось небольшое купеческое судно. С него сошли на берег всего два пассажира. Одним из них был роскошно одетый господин при шпаге, указывающей на его шляхетное достоинство, а вторым, судя по всему, был слуга. Шляхтич нанял возок, который повез их на гостиный двор, расположенный на улице Кудрявой мяты. Там гости столицы Дании переоделись в более простое платье и направились к портовой таверне «Морской пес».

В заведении все осталось без изменений. Только Капитан постарел, да хлипкие столы и скамейки сменились на массивные дубовые. Похоже, хозяину надоело чинить их после каждой драки, что случалось теперь редко. Благодаря усилиям короля Фредерика количество пиратов в Балтийском море значительно поубавилось, и теперь гавань Копенгагена полнилась купеческими посудинами, расцвеченными флагами не менее десятка государств.

Осталось неизменным и разнообразное меню. Приезжие заказали тушенного с овощами и орехами зайца, маринованного в виноградном соке с травами, салат из кабаньего филе и черничный пирог. Капитан сразу понял по заказу, что клиенты весьма состоятельные люди; а их дешевая одежда — это всего лишь способ сохранить инкогнито.

— У нас есть отменное пиво, господа, — вещал Морской Пес своим простуженным басом. — Лучшего вы не найдете на всем побережье.

— Не узнаешь, старина? — Один из приезжих поднял голову повыше — так, чтобы на нее упал свет из оконца, затянутого слюдой.

— Гедрус?! — Хозяин даже отшатнулся от стола, словно увидел привидение. — Ты ли это?! Глазам своим не верю... Тебя ведь шведы повесили!

— Ну, это все байки. Жив я, как видишь, и вполне здоров. А нашим парням, да, шведы устроили пляску дьявола... упокой, Господи, их грешные души.

Тут Гедрус Шелига совершил крестное знамение, дабы хозяин таверны убедился, что он не пришелец с того света. Сам Литвин не был очень набожным. Он давно уверился, что его место в аду, а значит, одним грехом больше, одним меньше — какая разница?

— Гедрус... — хозяин расчувствовался до слез. — Эх, были денечки! И вы жили, как короли, и мне от ваших щедрот перепадало. Дай я тебя обниму!

Они обнялись. Гедрус Шелига тоже был взволнован и рад этой встрече.

— Вот что, ребята, к чертям собачьим пиво, у меня для вас есть кое-что получше. Особый вересковый эль «майлд», — сказал Морской Пес, смахивая слезы огромной лапищей. — Из самого Дорчестера! Приготовлен по старинному шотландскому рецепту.

Благо, время было раннее, солнце еще только-только начало свой путь к зениту, клиентов было мало, и Капитан предоставил бразды правления таверной одному из гарсонов, а сам присоединился к Гедрусу Шелиге и его «слуге», в котором трудно было узнать московита Смагу.

Смага носил теперь короткую «шведскую» бородку цвета прошлогодней соломы, небольшие рыжеватые усы и длинные волосы, от чего стал похож на европейского горожанина. Выдавал его лишь взгляд — лихой и острый, как клинок дамасской стали: в незнакомой обстановке бывший разбойник всегда был настороже.

— ...Вот так и живу. — Закончив свой рассказ, Капитан закурил трубку.

Табак назывался «индeйским сорняком»; он считался роскошью. Трубки в основном делались в Англии из белой глины; они имели маленькую чашку и длинный мундштук. Но у Капитана была голландская трубка, сделанная на заказ. Ее изготовили из минерала под названием «морская пенка». Трубка имела увеличенную чашу и была очень дорогой. Но хозяин таверны мог позволить себе такую маленькую слабость.

— Что-нибудь о нашем адмирале слышал? — осторожно спросил Шелига.

— Как не слышать... — Капитан окутался дымным облаком, что означало большое волнение. — Первое время его содержали в тюрьме, но недолго. Затем перевели на частную квартиру, где он и находится по сей день.

— Так его освободили?! — обрадовался Смага.

— Ну ты сказал... Адмирала держат под строгим надзором. С ним постоянно находится дежурный офицер. А еще два-три человека из полицейского ведомства шатаются поблизости. Следят. Ему приказали не приближаться к воде на ружейный выстрел. Вот так.

— Ты говорил с ним, видел его? — спросил Литвин.

— Видел издали, — признался Капитан, стыдливо опуская глаза. — Мне нельзя показывать, что я на короткой ноге с адмиралом. Иначе у меня будут большие неприятности. Иногда он присылает человека за моей стряпней. Но даже записку ему передать нельзя: офицер и в супе поварешкой ковыряется.

Гедрус Шелига сокрушенно покачал головой. Но в душе порадовался: частная квартира — не тюремная камера в крепости, куда не пробьешься. А три человека охраны, это пустяк.

Прошедшие годы не очень изменили Литвина. Разве что он стал более осторожным. На то были причины. Оскорбленный в своих лучших чувствах, Готхард фон Кетлер все-таки устроил охоту за ним по всей Европе. Герцог считал, что Шелига его ограбил. Конрад ворчал: «Надо было его тогда прихлопнуть, как муху? — и дело с концом. Никто бы и не узнал. А теперь за нами гонятся все своры европейских королей». А ведь, пощадив герцога, Гедрус Шелига надеялся, что снова сможет быть полезен ему и все вернется на круги своя. Что ни говори, а под крылом Кетлера Литвин всегда чувствовал себя в безопасности.

С дареной мызой Гедрус конечно же распрощался. Это было наигоршей утратой. Полученные деньги закончились быстро. Шелига решил вложить их в дело и связался с уже знакомым евреем Шмуэлем Монтальто. Тот держал в Амстердаме солидную контору, занимающуюся не только ростовщичеством, но и торговлей колониальными товарами. Спустя какое-то время предприятие прогорело, Шмуэль Монтальто вырвал в отчаянии последние пейсы перед Гедрусом Шелигой, кляня свое невезение в делах, и на том все закончилось. Литвин даже претензию не мог предъявить, потому что его договор с амстердамским ростовщиком был устным, на доверии, так как светиться ему было нельзя.

Спустя год или полтора он нечаянно снова встретил Шмуэля Монтальто. Еврей снова отрастил пейсы и, судя по внешнему виду, а также солидной охране, жил припеваючи. Шелига попытался встретиться с ним, но его чуть не спустили с лестницы, и он ушел из новой конторы хитрого сефарда не солоно хлебавши.

Пришлось вместе с шайкой выйти на старую большую дорогу. Это занятие мало того что было очень опасно, так еще и приносило совсем мизерный доход. В одной из вылазок он потерял Барнабу.

Вскоре пришел черед и Конрада. Тому просто надоело разбойничать. «Вернусь домой, — сказал он как-то на привале. — Мать, поди, еще жива, а я не видел ее уже восемь лет. Женюсь, заведу хозяйство... Тех денег, что я скопил, вполне хватит на новую жизнь. Много ли мне надо?» За ним последовал и Ганжа. Его тоже потянуло в родные края. Но не домой. Он хотел пристать к какой-нибудь казачьей ватаге, чтобы турок воевать.

Конрад и Ганжа, первые помощники Гедруса Шелиги, ушли, и ему пришлось добирать в шайку новых людишек. Однако новенькие были совсем не того калибра. Глупые и жадные, они жаждали не столько денег, сколько прежде всего крови. И если раньше разбойники проезжих в основном грабили, то теперь редко кто из путников оставался в живых. Отчаявшись сдерживать инстинкты своих подручных, Шелига, прихватив с собой Смагу, в одну из ночей покинул стан. Литвин знал, что с такими ухарями им долго не прожить. Так оно и случилось. Буквально через неделю шайка попала в засаду, и тех, кого не зарубили во время схватки, четвертовали на лобном месте.

«Что ж мне так не везет?!» — долго думал в отчаянии Гедрус Шелига. Ответ на этот вопрос он получил совершенно случайно. Однажды они заночевали в пещере отшельника. Старик с длинной белой бородой поделился с ними последним куском хлеба, а они бросили в котел двух зайцев, которых добыли с помощью арбалета. Смага отменно владел этим оружием. К тому же арбалет стрелял бесшумно. А им очень не хотелось иметь дело с королевскими лесничими.

Утром, расставаясь со своими «гостями», отшельник придержал Шелигу за рукав и шепнул на ухо: «Все твои беды в тебе. Исправь содеянное тобой зло, и удача к тебе вернется». Литвин хотел расспросить старика подробней, что он подразумевает под злом, но старик замкнулся и уставился в толстый фолиант, испещренный какими-то странными знаками, непохожими ни на один известный алфавит.

Слова отшельника преследовали Литвина полтора года. За это время он успел создать свое торговое дело и разориться. Как Шелига ни старался, а все у него шло через пень-колоду. Даже верный Смага начал задумываться: а не податься ли и ему в родные края? Там хоть и лютует царь Иван Васильевич, как сказывают, но все же будет полегче, чем среди немчинов-иноверцев.

Прозрение пришло ночью, во сне. Шелига увидел Карстена Роде. Адмирал был в длинной белой рубахе, как Иисус Христос, весь светился и смотрел на него огромными прозрачными глазами с немым укором. Он не вымолвил ни единого слова, но в голове Гедруса звучало набатом: «Зачем ты меня предал?».

Проснувшись, Литвин уже знал, что будет делать. Распродав остатки своего имущества, он направился в Копенгаген, узнав что адмирал жив и находится там в заточении. Когда Шелига сказал Смаге, что едет выручать адмирала, тот едва не пустился в пляс от радости. Оказалось, что московит давно вынашивает такую же мысль...

* * *

Карстен Роде сидел возле окна своего узилища и с тоской смотрел на город. Комната находилась высоко, под самой крышей, и отсюда ему хорошо был виден кусок городской оборонительной стены. Он чувствовал себя как та сиротка, которую строители замуровали в эти оборонительные сооружения. Один из его тюремщиков, весьма образованный молодой человек, как-то рассказал ему эту историю.

Будто бы во время возведения стен Копенгагена они то тут, то там постоянно рушились по непонятной причине. Покончить с этим странным явлением помогло радикальное средство, подсказанное каким-то колдуном, поклонявшимся древним богам. В стене сделали нишу и поставили там столик с едой и игрушками, за который посадили голодную девочку-сироту. Пока она ела и забавлялась с диковинками, каменщики быстро замуровали нишу. Потом у склепа несколько суток напролет играла команда музыкантов, чтобы заглушить крики невинной жертвы. С тех пор стены рушиться перестали.

Когда его привезли в Копенгаген, король много чего наобещал при личной встрече. Фредерика сильно интересовали сокровища (кто бы сомневался!), награбленные каперами царя московитов. Он пригрозил, что если Карстен Роде не выдаст их датской короне, то его ждет эшафот. Но ежели пойдет навстречу, то какое-то время его будут держать под домашним арестом, а затем и вовсе освободят.

Не поверить королю Голштинец не мог. Фредерик отличался прямотой суждений и умел держать слово. По крайней мере такие о нем ходили слухи. Пришлось выдать ему месторасположение части тайников с деньгами — адмирал каперов просто не имел другого выхода. Бывает и так, что жизнь дороже денег...

Король свое слово сдержал. Карстена Роде поселили на частной квартире, выделили ему небольшую сумму на питание и карманные расходы и поставили стражу. На этом королевские милости закончились. О полном освобождении даже не было речи. Потянулись месяцы и годы неопределенного состояния между свободой и темницей. Можно было попытаться бежать, но старший из команды офицеров, приставленных к адмиралу, сухо заявил, что им приказано даже при намеке на попытку к бегству пристрелить его.

Конечно, Карстен Роде отдал Фредерику не все свои деньги. О том, что почти двести тысяч гульденов он вложил в дело братьев Ганца и Пола Беренберга, Голштинец и не заикнулся. Это была его будущая тихая гавань на старости лет, и уж курс к ней он не проложил бы на карте даже под пытками. Однако и добраться до причитающихся ему процентов будучи в Копенгагене Карстен Роде не мог; близко локоть, а не укусишь. Поэтому он часто жил впроголодь, так как деньги на содержание выплачивали нерегулярно. Зато, когда это случалось, Голштинец не мог отказать себе в удовольствии отведать изысканных блюд и посылал знакомого мальчика в таверну «Морской пес».

...Карстен Роде вышел на прогулку с каким-то странным чувством. Обычно он поднимался поздно, а сегодня проснулся с первыми петухами. Сна не было ни в одном глазу. Он привык доверять своей незаурядной интуиции, а потому решил, что день этот будет необычным — что-то должно было случиться. Но что именно?

На этот вопрос известный всему Копенгагену корсар пошел искать ответ на площадь возле старинной церкви Cвятого Клеменса. Он любил здесь прохаживаться, наблюдая за жизнью горожан. Площадь и улицу, которые вели к ней в отличие от остальных районов города, вымостили булыжником еще в старые времена. Прижавшиеся друг к другу разноцветные дома казались сусальными пряниками, которые хозяйка выставила на скамью, чтобы подсохла глазурь. Кирпичные арки были увиты зеленым плющом и расцвечены розами, а высокие церковные окна радовали глаз удивительными витражами.

Многие улицы Копенгагена — особенно те, что ближе к окраинам — не были мощеными. Утром пастух собирал на них стадо, а днем бегали куры и нежились в грязных лужах свиньи. Пройти по этим улицам и не вымазаться было невозможно.

Немного позади — на расстоянии вытянутой руки — за Голштинцем шел офицер. Чуть дальше топали стражники в штатском платье, которые не спускали с него глаз. «Нет», — думал он безрадостно. — И сегодня день пройдет как обычно: буднично и серо». Его не обрадовала даже на удивление ясная и теплая погода. Обычно в это время Копенгаген погружен в сырость и залит весенними дождями.

Внимание Карстена Роде привлек уличный музыкант. Их всегда было много в столице Дании. Бедный люд зарабатывал себе на пропитание как мог. Музыкальные инструменты большей частью были бесхитростными. Что-нибудь струнное: варганчик, рожки, флейта или волынка. Но в этот раз на площади играла настоящая музыка — на переносном органе, так называемом портативе.

Сам музыкант тоже оказался довольно занимательной личностью. Одет он был в длинный морской плащ с капюшоном, на голове у него красовалась отороченная по краям облезлым заячьим мехом широкополая шляпа, а вместо левой ноги торчала деревяшка. (Калекам не нужно было испрашивать разрешение у магистрата на уличные выступления.) Похоже, органист имел какое-то отношение к морской службе, потому что наигрывал одну из тех веселых мелодий, что часто звучат в портовых кабаках.

Удивительно, как этот бывший мореман успевал управляться со своим хозяйством. Кроме того, что пальцы его правой руки бегали по клавишам, а левой он подкачивал воздух в меха, музыкант еще и вертел барабанчик с «пророчествами». Горожане бросали в миску монеты и доставали из барабанчика скрученную в трубочку записку, где была описана их судьба по крайней мере, на ближайшую неделю. Поскольку никаких мрачных обещаний записки не содержали, люди — большей частью женщины и девушки — приходили в хорошее расположение духа, а некоторые даже добавляли в миску от своих щедрот еще немного мелочи.

Глаза музыканта, заросшего бородищей, были на удивление молодыми и острыми. Завидев приближающегося Карстена Роде, он вдруг поменял тональность и заиграл пиратскую песню, слова которой Голштинец хорошо знал:

Штертебекер вскричал: «Ну что ж! Мы саблю наточим, возьмем в руки нож. В Северном море мы будем как в доме своем, Быстро туда мы, друзья, поплывем. Пусть богачи и купцы в нашем море дрожат Что нам они? Нам и дьявол не брат!». Штертебекер и Годеке Михель [117] Творили на море одно только лихо. И Богу они до того надоели, Что долго болтались с петлею на шее.

Карстен Роде присмотрелся к музыканту — и едва не ахнул от дикого изумления, однако вовремя сумел сдержаться. Это был Гедрус Шелига! Но почему он в таком виде и без ноги? Как будто в ответ на немой вопрос адмирала, Литвин выразительно указал глазами на барабанчик с записками. Голштинец протиснулся через толпу, бросил, как все, монету, и достал свою «судьбу». Но едва он развернул записку и приготовился читать, как ее выхватил офицер.

Увы, к глубокому разочарованию бдительного стража никаких тайн в мятом клочке бумаги не оказалось. Там были такие же глупые пророчества, как и в остальных записках. Карстен Роде недоумевал — на что Литвин намекал сначала пиратской песней, а затем указал на этот дурацкий барабанчик?

Когда он выбирался из толпы, кто-то его сильно толкнул. Голштинец гневно обернулся, чтобы отчитать грубияна, но слова так и остались внутри — перед ним стоял Смага! Ни единым движением не выдав, что они знакомы, московит бросил многозначительный взгляд на карман кафтана, в который был одет адмирал, и мигом растворился в толпе.

Наконец Карстен Роде все понял. Он едва дождался момента, пока остался один, и дрожащими от волнения руками выудил из кармана бумажку, подброшенную туда Смагой. В ней содержались настолько великолепные «пророчества», что воспрянувший духом Голштинец чуть ли не взвыл от радости...

* * *

По странному совпадению, именно в этот день и впрямь решалась судьба «морского атамана» великого князя московского. Король Фредерик зачитывал своим советникам послание царя Ивана Васильевича:

— «Лет пять или более послали мы на море Карстена Роде на кораблях с воинскими людьми для разбойников, которые разбивали из Гданьска на море наших гостей. И тот Карстен Роде на море тех разбойников громил. Двадцать два корабля поймал, да и приехал к Борнгольму и тут его съехали свейского короля люди. И те корабли, которые он поймал, да и наши корабли у него поймали, а цена тем кораблям и товару пятьсот тысяч ефимков. И тот Карстен Роде, надеясь на наше с Фредериком соглашение, от свейских людей убежал в Копногов. И Фредерик король велел его, поймав, посадить в тюрьму. И мы тому весьма поудивились...».

Король оторвался от бумаги и поднял глаза на Педера Окса. Главный советник, на которого падал солнечный свет из окна, блаженно щурился как кот на теплой трубе и, казалось, не очень внимательно слушал текст послания. Впрочем, он уже читал его.

— Тебе не интересно? — строго спросил Фредерик.

— Весьма занимательная бумага, — фыркнул главный советник. — Великолепный стиль, грамотное изложение фактов... Увы и ах. Чересчур много воды утекло с тех пор. Великий князь московский почти пять лет спал, как та принцесса, и наконец соизволил проснуться, чтобы заинтересоваться судьбой совершенно незначительной личности, даже не подданного Руссии. Какая муха его укусила?

— Муха или комар — не суть важно, — сердито сказал король. — Что мы должны ему ответить?

— Ровным счетом ничего.

— То есть... как это?

— Думаю, у царя Московии сейчас голова болит о другом. Он затеял поход на Крым. Так что ему не до какого-то пирата. Скорее всего, в казне, как это обычно бывает в таких случаях, не хватает денег, вот какой-то ретивый дьяк и вспомнил, что нанятый царем капер награбил огромные богатства. Составил бумагу, а Иван Васильевич и подмахнул. Вот такая получилась история, как я думаю. Большого урона в наших отношениях с Московией не будет, если мы не ответим на это послание.

— Однако надо же что-то делать с этим Карстеном Роде, — недовольно проворчал Фредерик. — Мы не можем держать его на государственном довольствии до самой старости. И потом, его стражи обходятся казне в немалую сумму.

— Да, да, все верно, Ваше Величество. В тюрьме этот пират будет нам стоить сущий пустяк. Одно ваше слово — и он очутиться за решеткой.

— Не ставьте меня в дурацкое положение! Я обещал ему свободу в обмен на его разбойничьи деньги. И он ее получил. Ладно, скажем так — почти получил. Но ведь подземный каземат и комната в приличном доме не одно и то же. Он всего лишь находится под надзором, а как иначе? Нет, нет, я не могу нарушать свое слово!

— Конечно же не можете, мой государь. — Тут по лицу Педера Окса пробежала коварная улыбка. — Но только в том случае, если Карстен Роде соблюдает все условия содержания.

— На что вы намекаете?

— Я думаю, своим указом вы должны объявить Карстену Роде, что он будет немедленно освобожден, если уплатит компенсацию короне. Небольшую, скажем, тысячу талеров.

— Но позвольте, ведь он передал в нашу казну огромную сумму! И сейчас живет только на те деньги, которые мы ему даем. Откуда он возьмет тысячу талеров? Он уже все уплатил!

— Нет, нет, Ваше Величество, это не так! Сей разбойник лишь вернул награбленное во время каперства на Балтике. А тысяча талеров должна быть уплачена из прежде заработанных им денег. Если же в указанный срок у него не окажется требуемой суммы, — тут в мягком вкрадчивом голосе Педера Окса прозвучал металл, — тогда его отведут в тюрьму. А там с ним может всякое случиться. Желудочная колика, например, или сильная простуда с воспалением легких — в камерах ведь холодно и очень сыро — или еще что-нибудь...

— А вы жестокий человек, Педер Окс...

— Ваше Величество, я всего лишь ставлю интересы государства выше личных предпочтений. Для Дании будет лучше и спокойней, если этот человек просто исчезнет. И чтобы о нем все как можно скорее забыли. В том числе и московиты.

Король опустил глаза и хмуро кивнул.

— Делайте так, как считаете нужным, — каким-то тусклым голосом сказал он, резко крутнулся на высоких каблуках и вышел из кабинета.

* * *

С утра Карстен Роде пребывал в приподнятом настроении. Прогуливаясь по городу в сопровождении офицера с длинной постной физиономией, он едва сдерживал себя, чтобы не выкинуть какой-нибудь фортель. Например, просто побежать по узким улочкам Копенгагена, потому что внутри у него все бурлило. Он словно помолодел, а глаза его горели как два уголька. Офицер, которому до чертиков надоела рутинная служба в качестве стража какого-то пирата и который не понимал, почему этот негодяй до сих пор не болтается на виселице в доках, все-таки подметил необычное состояние своего подопечного и насторожился.

Пришлось Голштинцу сбавить ход и надеть на себя привычную маску мрачной задумчивости. Он опустил голову и на мир начал смотреть исподлобья. Но когда ему попался на глаза Смага, подавший условный знак, что все идет по плану, Карстен Роде даже тихо заскулил сквозь крепко сжатые зубы от щенячьего восторга, рвущегося наружу. Настроение ему не испортил даже королевский указ, где черным по белому было написано, что за тысячу талеров он обретет свободу.

Он не поверил указу. Его уже раз обманули, и теперь Карстен Роде подозревал, что таким образом кто-то из смекалистых чиновников Фредерика пытается подобраться к его сбережениям, спрятанным у негоциантов Ганца и Пола Беренберга. Тысяча талеров для Голштинца были не деньги, но даже если бы они лежали у него под подушкой, и то он не отдал бы их в королевскую казну.

Удивляло лишь то обстоятельство, что указ доставил лично сам Педер Окс, главный советник короля. Это настораживало, и Карстен Роде сразу же изобразил приличествующее моменту отчаяние. Адмирал сказал, что у него нет такой большой суммы и что он напишет письмо царю Ивану Васильевичу. Уж царь-то обязательно внесет требуемую сумму за своего «морского атамана».

Педер Окс быстро согласился на это предложение и заявил, что завтра к нему прибудет королевский курьер, который и доставит письмо по назначению. Так что пусть адмирал прямо сейчас садится за письменный стол и сочиняет свое послание. Такая милость еще больше удивила и насторожила Карстена Роде. Королевский курьер! Видимо, Педер Окс не мог даже предположить, что Карстену Роде были известны порядки в дипломатической службе короля Дании. Он знал, что королевский курьер — всегда дворянин высокого звания — НИКОГДА не опустится до положения обычного почтальона. Для него это унизительно, и даже король не мог позволить себе так обойтись со своим высокородным подданным. Подобные письма отправлялись по купеческой почте, в частном порядке.

Были еще почты городские и королевские. Но городская почта не имела возможности доставить письмо в Московию. Гонцы не получали жалованья. Они верхом или пешком в установленные сроки доставляли по назначению корреспонденцию городского магистрата, равно как письма и посылки горожан, с которых взимали за это плату.

Что касается государственной почты, то королевские курьеры на лошадях развозили по стране лишь указы и распоряжения правительства. Под страхом смертной казни им запрещалось выполнять поручения частных лиц. Они образовывали отдельную, замкнутую касту. Попасть в нее значило обрести особое доверие государя. Королевский курьер готов был положить свою жизнь, лишь бы письмо не попало в чужие руки.

Педер Окс и сопровождавшие его офицеры ушли, и Карстен Роде остался наедине со своими мыслями. Как это ни удивительно, те совершенно не касались королевского указа, который валялся на постели, куда его небрежно бросил корсар. Уже вечерело, и Голштинец начал переодеваться, будто решил отойти ко сну. Однако это переодевание выглядело несколько странным. Он освободился от нижнего белья и натянул на себя рейтузы в обтяжку и тонкую шелковую рубаху. Облачившись таким образом, Карстен Роде уселся возле камина и начал ждать, от нетерпения ерзая на табурете.

Обычно его запирали снаружи — накладывали массивный засов и вешали замок. Дверь в комнате тоже была необычной — из толстых дубовых досок. А на окнах стояли решетки. Так что побег, по идее, был невозможен, тем более, что узилище корсара находилось на уровне четвертого этажа, а за дверью стоял часовой.

Но нет таких тюрем, из которых невозможно сбежать. Ближе к полуночи, когда горожане уже спали крепким сном, а ночные сторожа на время прекратили свой обход улиц, чтобы смочить горло глотком пива и выкурить трубку, в каминной трубе послышался шорох, и прямо перед носом Голштинца появилась веревка с привязанным к ней камнем.

Бросив последний взгляд на комнату и потушив свечу, Карстен Роде забрался в камин и начал подниматься вверх, держась за веревку, на которой через равные промежутки были навязаны узлы. Адмиралу пытались помогать, но безуспешно. Он время от времени застревал в трубе, и ему приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы выбраться. Голштинец мысленно поблагодарил Господа за то, что часто вынужден был жить впроголодь; из-за этого сильно похудел. Будь он в своей прежней форме, ему никогда бы не удалось протиснуться в узкое жерло дымохода.

«Хорошо еще, что все это не в Дитмаршене», — невольно подумал Карстен Роде. В его родных местах кладка печных трубых значительно уже, там даже трубочисты требовались маленького роста. В подмастерья обычно отдавали мальчиков-сирот в возрасте от четырех лет. Нужно было залезть в трубу и поскоблить ее скребком или щеткой. Но дети на первых порах боялись. Обычной практикой считалось зажечь немного соломы в камине, чтобы вынудить малыша двигаться вверх. Нередко можно было застрять в трубах, сорваться вниз или погибнуть прямо в трубе, задохнувшись от пыли.

Трубу в комнате Карстена Роде чистили давно. Он чертыхался и сетовал на свою глупость, что не пригласил вовремя трубочиста. Приходится теперь дышать сажей, которая забила нос и скрипела на зубах. Но вот наконец вверху блеснула одинокая звездочка и раздался тихий голос Гедруса Шелиги, показавшийся ему ангельским:

— Эй, адмирал, как ты там?

— Н-нормально... — ответил сквозь зубы Голштинец, продираясь из последних сил через наросты сажи.

Вскоре он уже смог дотянуться до края трубы, а там сильные руки Гедруса Шелиги выдернули его наружу словно пробку из бутылки. У Карстена Роде не было сил даже порадоваться. Он уцепился за конек черепичной крыши и какое-то время лежал, пытаясь отдышаться.

— Надо торопиться, — сказал Литвин. — Пока вроде все чисто, но нам лучше будет, если мы смоемся отсюда побыстрее. Луна поднимается...

— А где твоя деревянная нога?

— Выбросил. Отросла новая, настоящая. Капитан Морской Пес излечил меня английским элем... — Гедрус Шелига весело осклабился.

Он испытывал огромное облегчение. Адмирал обрадовался встрече, значит, даже не подозревает, кто его предал. В ответ Голштинец понимающе улыбнулся; как он и подозревал, длинный плащ Литвин надел для того, чтобы скрыть подвязанную к бедру ногу. Это был известный трюк. Иногда им пользовались отставные матросы, чтобы вызвать жалость у людей и насобирать денег на выпивку.

По крышам они добрались до параллельной улицы и спустились вниз по веревочной лестнице. Там уже их ждал Смага, готовый убить любого, кто надумает помешать бегству адмирала.

Так, без приключений, удалось добраться до гавани. На пристани Карстен Роде попал в богатырские объятия Капитана.

— Уж и не чаял увидеть... — басил тот, лобызая Голштинца. — Ну у тебя и вид, — сказал он, наконец заметив, что адмирал черный, как эфиоп, и рассмеялся с явным облегчением. — Эй, нам пора! — всполошился Капитан, завидев у берега шлюпку с четырьмя гребцами.

Когда шлюпка с беглецом отчалила, Морской Пес крикнул:

— Не забудь, что я тебе сказал!

— Спасибо, друг мой сердечный! — ответил Карстен Роде. — Я все запомнил. Не забуду. Прощай. Может, когда свидимся...

Капитан тяжело вздохнул и вытер со щеки крупную слезу. К старости бывший пират и головорез стал чересчур сентиментальным...

Небольшое, но быстрое суденышко выпорхнуло из гавани как ласточка. Впрочем, оно так и называлось — «Ласточка». Судно принадлежало контрабандистам, с которыми у Капитана были теплые, дружеские отношения. Они доставляли ему спиртное и табак, минуя таможню. Он и договорился с хозяином «Ласточки», чтобы тот взял на борт беглецов. Это обошлось в немалую сумму, но за Голштинцем не заржавеет.

Вскоре Копегаген остался далеко позади. «Ласточка» летела по лунной дорожке, и казалось, что ее курс проложен прямо к чертогам повелителя морей Нептуна. Счастливый корсар, стоя у борта, подставлял лицо свежему соленому ветру и мысленно благодарил все высшие силы, которые он только знал, позволившие ему еще раз вкусить самого сладкого чувства из всех остальных — полной свободы.