Подвеска пирата

Гладкий Виталий Дмитриевич

Глава 16. ФЛИБУСТЬЕРЫ

 

Тортуга, крохотный клочок суши, безвестный островок среди тысяч других... Христофор Колумб, проплывая мимо, даже не обратил на него внимания. Великий мореплаватель причалил к другому острову, расположенному по соседству, но гораздо больших размеров. Водрузив там флаг испанского короля и установив крест, он назвал его Эспаньолой. Прошло какое-то время, и авантюристы разных мастей: беглые преступники, каторжники с галер, перекупщики рабов — все устремились к берегам Америки и осели на Тортуге. На своих легких суденышках-баллагу, быстрых и увертливых, они рыскали по всему Карибскому морю и хорошо знали узкий фарватер, ведущий к их базе, защищенной самой природой. Их было пока немного, и называли они себя флибустьерами — «свободными мореплавателями».

Испанское название островка произошло от его формы — при взгляде с соседней Эспаньолы он напоминал гигантскую морскую черепаху. Северная оконечность Тортуги, состоявшая из нагромождения скал, была обращена к открытому морю. На юге, где пологий берег устилал мягкий песок, через пролив шириной около десяти километров, кишащий акулами, лежала Эспаньола. Она служила пиратам с Тортуги продовольственной базой, откуда они доставляли отличную говядину. Свежее мясо пираты закупали самым честным образом у буканьеров.

Гавань Бас-Тер — Низкая земля — на юге островка была единственным местом, где могли приставать крупные суда. Там и бросили якорь «Русалка» и «Консепсьон».

Чтобы их случайно не приняли за испанцев, Карстен Роде приказал сменить флаги на кораблях. Теперь над его флагманом реял красный флаг, или, как его называли англичане, Красный Джек. Увы, другой материи среди запасов галеона не нашлось, хотя Голштинец намеревался поднять черное полотнище, входившее в моду среди «вольного братства». Пришлось довольствоваться тем, что есть. Обычно красный флаг пираты поднимали, чтобы подавить у жертвы волю к сопротивлению.

Над гаванью царил могучий утес, называвшийся просто Горой. Лучшего места для форта нельзя было придумать. Гору венчал десятиметровый отвесный уступ, на вершине которого флибустьеры соорудили каменную площадку — квадрат со стороной в семьдесят футов. На ней установили орудия — две железные и две бронзовые пушки. Кроме того, сколотили казарму на сто человек, а в пещере устроили два склада — для продовольствия и боеприпасов. Вырубленные в скале ступеньки вели к подножью уступа, но на площадку можно было забраться лишь по железной лестнице, которую в случае опасности втягивали наверх.

Прибытие таких больших и хорошо вооруженных кораблей на Тортугу конечно же не осталось незамеченным. Сначала их приняли все же за испанцев и уже готовы были дать отпор, но мудрый де Фриз, уже бывавший здесь(собственно говоря, он и провел корабли в гавань по очень опасному извилистому фарватеру), предложил спустить на воду шлюпку и оправился на берег. После недолгих переговоров, уяснив что за гости пожаловали в гавань Бас-Тер, местные жители с радостью приветствовали своих новых товарищей, предлагая им разные услуги.

Нужно сказать, что в те времена Тортуга было совсем не такой, какой стала спустя пятьдесят лет. В гавани еще не было небольшого поселка, построенного охотниками, где сдавались дома заезжим негоциантам, торговцам, а также искателям приключений. Не устраивались живописные ярмарки, где за бесценок скупались захваченные трофеи, а деньги швырялись направо и налево, в том числе и на главное удовольствие — карточную игру.

А пока Карстена Роде и его матросов привечали в таверне гавани Бас-Тер, куда набилось людей больше, чем она могла вместить. Голштинец и Литвин были немногословны, налегали на ром и отменно приготовленную говядину. А Клаус Тоде соловьем заливался, расписывая, как они управились с испанцем, и вообще какие они лихие парни. Карстен Роде даже начал опасаться, не сболтнет ли боцман лишку, начав рассказывать про их деяния на Балтике.

Но Клаус Тоде давно прослыл выносливым насчет выпивки и свое задание помнил крепко. Главная цель его трепа заключалась в вербовке дополнительных членов экипажа на «Консепсьон», переименованный в «Фелицию».

Название галеона было удачной шуткой Голштинца, как он считал. Во время пира в честь победы над испанцами, боцман, от переизбытка чувств, в который раз затянул свою волынку о любимой, несравненной, верной Фелиции, пуская пьяную слезу. Карстен Роде вдруг расхохотался, словно ему в голову пришло что-то очень забавное, вышел на палубу и позвал матроса, умеющего рисовать буквы. А на следующий день, ближе к обеду, заставил Клауса Тоде объехать корабль на шлюпке для осмотра — вдруг еще какие повреждения не заметили второпях.

Прочитав новое название галеона, написанное по-английски, боцман сначала решил, что сошел с ума. Но сообразив наконец, что это не галлюцинация, он совсем расчувствовался и наговорил капитану кучу всяких добрых слов и поклялся быть верным по гроб жизни. После чего забыл о хлебе насущном, гоняя своих новых подчиненных до седьмого пота. И когда «Фелиция» вползла в гавань Бас-Тер, по галеону никак нельзя было определить, что его потрепал жесточайший шторм и он побывал в сражении. Все сверкало, паруса были как новые, даже резьба на корме присутствовала, не говоря уже о недавно разрушенных балконах кормовой надстройки. У Клауса Тоде появился новый фетиш, но с прежним именем любимой женщины. Так что насчет порядка на «Фелиции» капитан мог быть совершенно спокоен.

К вечеру, когда народ уже был навеселе (угощал, естественно, виновник торжества — новый член пиратского сообщества Тортуги, капитан галеона «Фелиция»), все и определилось. На следующий день к Гедрусу Шелиге выстроилась целая очередь флибустьеров — даже тех, кто имел свои суденышки. Всем хотелось пощипать испанцев на таком прекрасном, отменно вооруженном галеоне. Ондрюшка Вдовин взял к себе на «Русалку» лишь трех французов, бывалых вояк, которые разумели немецкий язык.

Карстен Роде, чтобы держать свое настоящее имя в тайне, выбрал себе прозвище ван Дорн. Так проще было и общаться с голландцами, составлявшими самую надежную и боевую часть команды «Фелиции», и представляться новым членам экипажа, к которым еще только предстояло присмотреться. Карстен Роде хорошо знал, что среди пиратов моральные устои не в большой чести, поэтому ухо ему придется держать востро.

С пополнением вопрос был решен, договоры со всеми поступившими матросами составлены, боезапаса вполне хватало, оставалось последнее: запастись провиантом. Посоветовавшись с местными жителями, решили отправиться на Эспаньолу для охоты на буйволов и закупки солонины у буканьеров. Главным Голштинец назначил Гедруса Шелигу. К нему присоединился и де Фриз, как оказалось, в прошлом заядлый охотник. Проводить команду вызвался местный житель-француз по имени Клод Сушон. У него было небольшое рыбацкое судно, но ему пришлось некоторое время побыть в шкуре буканьера, поэтому он хорошо знал обычаи охотников Эспаньолы и места, где они проживают.

Залив, в который вошло суденышко Клода, был узким и длинным, как бычий язык. Но в его конце находилась вполне приличная гавань, где мог поместиться даже корабль средних размеров. Спустив парус и став на якорь, француз уверенно углубился в заросли, предупредив Гедруса Шелигу:

— Держите мушкеты наготове!

— Зачем? — удивился Литвин. — Разве тут есть опасные звери?

— Еще какие... — Сушон коротко присвистнул. — Местные вывели особую породу больших собак, с которыми охотятся на быков. Вот это, доложу я вам, звери...

— А разве они нападают на людей?

— Нет. На жителей Тортуги — нет. Но если, неровен час, вас примут за испанцев... ой-ей! — Клод Сушон покрутил головой. — Тогда у вас есть шанс спастись только на деревьях.

Литвин заметил, что разговаривают они, как это ни удивительно, по-польски, хотя Клод и вставляет в свою речь немало французских слов. Жители Тортуги вообще оказались полиглотами. Никого из них не смущала разноязыкая речь ни в быту, ни на рынке. Временами казалось, что они обучаются чужому языку прямо в процессе разговора. А французу еще и пришлось какое-то время повоевать в рядах наемников герцога Алансонского, где было много поляков.

Вскоре охотники вышли на просторную поляну, к большой хижине буканьеров. Она была сделана из звериных шкур, натянутых на колья. Перед жилищем чадил очаг из дикого камня. Неподалеку виднелся целый ряд «буканов» — решеток для копчения мяса. «Буканом» назывался и сам лагерь охотников. С другой стороны поляны, под крышей из древесных ветвей, защищавшей от солнца, висели бычьи шкуры, готовые к продаже.

Со слов француза Гедрусу Шелиге уже было известно, что представители «береговых братьев» делились на собственно буканьеров, охотившихся на быков, и охотников, добывавших диких свиней, мясо которых шло тоже на «букан» либо на солонину. Буканьеры жили группами по несколько человек. Все весьма скудное добро, за исключением оружия и котелков, считалось общим, и если кто-либо из членов группы погибал или умирал, остальные без проволочек забирали имущество себе. Двери хижин никогда не запирались — замков на Тортуге не ведали. Запирать имущество считалось величайшим преступлением против общественных прав. Любой нуждающийся мог свободно взять то, что ему нужно.

Буканьерские общины назывались «матлотажами», потому что охотники, хотя и не жили на судне, именовали себя матросами («матлотами»), реже — компаньонами.

Были они выходцами в основном из Франции, вооружались ружьем длиной четыре фута, тесаком, двумя или более пистолетами и ножом. Свои особенные модели дальнобойных ружей большого калибра буканьеры заказывали во Франции. Управлялись они с ними весьма ловко, быстро перезаряжая и производя по три выстрела, в то время как солдат колониальной армии успевал сделать только один. Порох у них также был особенный. Его изготавливали на заказ только во французском Шербуре, где для этого были построены специальные фабрики. Огненное зелье так и называлось — «порох буканьеров». Охотники хранили его во флягах, сделанных из тыкв, или в трубках из бамбука, залепленных с обоих концов воском. Если в такую тыкву вставить фитиль, то получалась примитивная граната, чем иногда «береговые братья» и пользовались, когда на них нападали испанцы.

— Придется подождать, — сказал француз, посмотрев на солнце. — Охота продолжается до полудня, после чего хозяева вернутся в лагерь на обед. А во второй половине дня они начнут готовить букан и обрабатывать шкуры.

— А почему бы нам самим не пойти на охоту? — спросил кто-то из матросов. — До обеда еще далеко...

Клод Сушон снисходительно, как на ребенка, глянул в его сторону и ответил:

— Потому, что этого делать категорически нельзя. У каждой общины свои охотничьи угодья. Нельзя без разрешения нарушать их границы. В противном случае жители Тортуги платят штраф, а чужаки, решившие поохотиться без спроса... — Тут француз поднял глаза к небу. — Упокой, Господи, их грешные души...

Гедрус Шелига даже немного задремал в ожидании хозяев. А когда открыл глаза, то едва не закричал от ужаса, увидев перед глазами оскаленную звериную пасть с клыками длиной в мизинец.

— Тихо, собачки, тихо! — раздался густой бас, и страшное видение исчезло. — Ко мне!

Литвин, все еще дрожа от пережитого, осторожно поднялся на ноги и посмотрел на человека в окружении своры огромных псов. Они были выше самого большого дога, а их грудным мышцам мог позавидовать даже леопард. Рядом стоял крепко сбитый чернобородый мужчина в шляпе, напоминающей сомбреро, только с узкими полями — чтобы не мешали во время охоты. Он был одет в короткие штаны и грубую рубаху навыпуск. На поясе из сыромятной кожи у охотника висели нож и пороховница, а под мышкой он держал ружье устрашающего вида — с таким расчетом, чтобы воспользоваться им мгновенно.

Еще двое буканьеров появились поодаль. Они были полны решимости немедленно открыть огонь по незваным гостям, испуганно сбившимся в кучу.

— Доминик, Шарль, Анри, вы что, не узнали меня?! — наконец подал голос Клод Сушон, уснувший так крепко, что поднялся позже всех.

— Теперь узнали, — ответил грубо чернобородый. — Но ты ведь не святой, чтобы на тебя молиться. Кого привел, Клод?

— Хорошие люди. Хотят купить букан, солонины, немного поохотиться...

— Я не знаю их.

— А ты и не можешь знать, Доминик. Это новенькие. Прибыли вчера. Они такой шикарный галеон отбили у испанцев... ум!.. — Клод изобразил воздушный поцелуй. — Им нужен провиант, парни.

— Всем нужен... — проворчал, оттаивая, чернобородый Доминик. — Так говоришь, они испанцев хорошо пощипали?

— Еще как!

— Ну, значит, свои люди... — Доминик опустил ружье; его примеру последовали и остальные двое. — Позвольте пригласить к обеду, — неожиданно церемонно обратился он к Гедрусу Шелиге, признав в нем старшего.

— А где Луи? — спросил Клод.

— Нет больше Луи, — угрюмо ответил Доминик. — Испанцы подстрелили. Они еще ответят за нашего компаньона...

На этом разговоры пока были исчерпаны. Шарль и Анри принялись готовить обед на всю большую компанию, а люди Шелиги пошли вместе с Домеником, чтобы доставить в лагерь шкуру и остальные части убитого и освежеванного быка. Когда похлебка в котле сварилась, а мясо на вертелах хорошо прожарилось, добровольные носильщики возвратились, и вскоре по кругу загуляла чаша с добрым ромом, привезенным с Тортуги.

После обеда разговор с буканьерами пошел как по маслу. Им было выгодно продать букан и солонину на месте, с оказией, а не везти самим на Тортугу. Кроме того, они легко дали согласие и на то, чтобы матросы приняли участие в охоте, потому что мяса нужно было много. Их каменные сердца растопили два больших бочонка рома и специи из запасов «Консепсьона».

На охоту вышли на следующий день, с раннего утра. Буканьеры пошли в одну сторону, а матросы в другую. Голландцам повезло: быка добыли быстро. Когда принялись за разделку туши, с той стороны, где охотились хозяева, неожиданно раздались частые выстрелы. Судя по звукам, стреляли не только из крупнокалиберных ружей буканьеров.

— Испанцы! — встревоженно закричал Клод Сушон. — Их много! Нужно уходить на берег! Иначе все мы здесь будем перебиты!

— Отставить! — рявкнул на него Гедрус Шелига. — Не паникуй! Мы не можем бросить в беде наших новых товарищей. За мной!

Все побежали в ту сторону, где шел настоящий бой, судя по стрельбе. На бегу Литвин облегченно вздохнул: гулкие звуки «бум!.. бум!.. бум!..» — выстрелы из ружей охотников, которые нельзя было спутать ни с какими другими, продолжали перекрывать мушкетную трескотню. Значит, буканьеры еще живы и мужественно отбиваются от превосходящего противника.

Взбежав на невысокий пригорок, Гедрус Шелига жестом показал: «Тихо! Внимание!». Перед ним, как на ладони, раскинулось поле схватки — плато, поросшее травой и кустарником. Обе противоборствующие стороны залегли, но Литвин видел лишь спины испанцев. Их было около двух десятков, а может, и больше — некоторых скрывала высокая трава. Судя по вспышкам во время выстрелов и пороховому дыму, буканьеры не лежали на одном месте, а все время передвигались, создавая впечатление, будто их больше, чем на самом деле.

— Ты, ты и ты — туда! — показал Литвин голландцам на левый фланг. — Клод будет находиться немного сзади, на подстраховке. Только смотрите в оба! Де Фриз и вы трое — пойдете направо. Видите, там ложбинка? Идите по ней. И не вспугните испанцев раньше времени! Остальные останутся со мной. Подкрадываемся поближе, прячемся за кустами и деревьями, бьем наверняка. А затем — в атаку! Возьмем испанцев в клинки. Дождитесь, пока мы не начнем бой в центре. Как только большинство испанцев начнут перезаряжать ружья, так и бросимся на них. Стрелять только по тем, у кого ружье уже наготове. Понятно?

— Понятно! — дружно и с небывалым воодушевлением ответили моряки. — Порвем испанских собак в клочья!

— В плен можете не брать, — «милостиво» разрешил Гедрус Шелига; иначе голландцы его просто не поняли бы. — А теперь — вперед!

Все получилось как нельзя лучше. Увлеченные боем, испанцы не заметили, что у них творится в тылу, и когда там раздались выстрелы и, яростные голландцы, как исчадия ада, обрушились на них, они дрогнули и побежали кто куда.

— Клод! — позвал француза Гедрус Шелига. — Крикни буканьерам, что это мы! Иначе они и нас перестреляют!

Клод Сушон что-то проорал, и стрельба со стороны охотников затихла. А спустя некоторое время откуда-то из-за кустов беззвучно метнулись здоровенные собаки и, рассыпавшись цепью, помчались вдогонку испанцам... Вскоре с той стороны раздались нечеловеческие вопли, в которых смешались ужас, боль и собачий рык.

Наверное, прошло более получаса, прежде чем оживленные участники сражения собрались на небольшой поляне, чтобы подсчитать потери и перевязать раны. Оказалось, все живы, но Анри и Шарль получили ранения, причем у второго пробита грудь. Однако, он держался на ногах, только был очень бледен. Возбужденные псы с окровавленными мордами тоже вернулись, но четверых охотники все же не досчитались. Испанцы ранили и нескольких голландцев, правда, легко. Однако потерь ни среди буканьеров, ни среди матросов, как это ни удивительно, не было. Видимо, сказался фактор внезапности.

Как рассказали буканьеры, испанцы подкрались незаметно, так, что даже собаки не почуяли. Наверное, им помогал кто-то из местных индейцев-араваков — или по доброй воле, или, скорее всего, по принуждению.

В лагерь возвращались в приподнятом настроении. На волне боевого азарта хитрый Шелига сумел выторговать солонину и букан буквально за полцены, тем более, что вдобавок к местному рому он выделил буканьерам еще и десяток бутылок виски, прихваченных из запасов «Русалки». Французы, которым ром уже изрядно поднадоел, обрадовались, как малые дети. Глоток очень ценного на Мейне спиртного напитка был для них сродни глотку прохладного воздуха родной Нормандии...

* * *

Пока Гедрус Шелига подвизался в роли провиантмейстера, Карстен Роде в бухте решал несколько неожиданную проблему. Утром к нему в каюту заглянул Клаус Тоде и сказал:

— Капитан, там к тебе на аудиенцию просится какой-то странный тип. Пускать?

— Все мы здесь странные... — проворчал Голштинец. — Мне бы умыться и...Голова гудит. Пусть кок сделает мне что-нибудь не очень крепкое. Он у нас на это дело мастак... Короче говоря, зови. Наверное, очередной претендент на место в команде. Комплект у нас полный, но еще один человек — если он стоящий — не помешает.

Порог каюты переступил и впрямь «странный тип» по классификации боцмана. Чересчур смуглый малый был одет в дорогой, расшитый золотом камзол зеленого цвета, белую рубаху с жабо, короткие, застегивающиеся под коленями фиолетовые кюлоты аристократа и светлые шелковые чулки. На ногах у него были туфли с огромными серебряными застежками, украшенными драгоценными камнями. Его длинные черные волосы, похожие на парик, доставали до плеч, а борода разделялась на две половины, заплетенные в косички. Похоже, он старательно копировал богатого парижского жуира, но его резко очерченное лицо и холодные немигающие глаза подсказывали наблюдателю, что красавчик опасен как змея, готовая к броску.

Словно в подтверждение этого вывода на боку у разодетого, словно павлин, господина висела тяжелая боевая шпага с позолоченной рукоятью, а из-за пояса торчали рукоятки двух великолепных пистолей работы французских оружейников.

Сняв огромную шляпу, отороченную белым мехом неведомого Голштинцу зверька, он поклонился, махнул ею несколько раз и представился:

— Гастон Легран, к вашим услугам, мсье ван Дорн.

— Кто вы? — без обиняков спросил Карстен Роде, которого едва не в первый раз назвали вымышленным именем. — И что вам от меня нужно?

— Я капитан барки «Флер-де-Лис». Мы пришли в гавань ночью. И тут я узнал, какие люди к нам пожаловали... — Легран осклабился, показав два ряда немного желтоватых, но крепких зубов. — Простите, но я не мог не засвидетельствовать вам свое почтение.

— Благодарю вас, господин Легран. Очень рад, — сказал Голштинец, хотя нотки радости в его немного хрипловатом после вчерашнего возлияния голосе трудно было уловить. — Прошу вас, присаживайтесь. Не хотите ли освежиться?

— С большим удовольствием...

— Горм, где тебя черти носят! — проорал капитан.

— Иду-иду... Кхе-кхе... Я уже здесь...

На пороге каюты появился румяный, хорошо упитанный кок Горм Гилленспак. Отец у него был швед, мать датчанка, а женился Горм на англичанке. Капитан нашел его в Плимуте, где Гилленспак пытался пристроиться на какое-нибудь судно, чтобы не слышать каждый день как визжит его старуха, требуя денег. Горм оказался отменным коком, что не могло не порадовать Карстена Роде. Прежде на камбузе «Русалки» хозяйничал помор, готовивший сытно, но слишком просто. А старый Горм был мастак на разные блюда, и капитан наконец стал питаться так, как давно мечтал.

А еще Горм Гилленспак умел готовить удивительно вкусные напитки, и прохладительные, и спиртные. Он смешивал разные соки, вина, ром, джин, виски — получался такой невообразимо приятный букет, что Карстен уже не мог себе представить начало дня без этого поистине божественного нектара.

Кок и камбуз до недавнего времени на флоте считались излишеством. Ежедневной раздачей пищи, состоящей главным образом из сухого пайка, занимались провиантмейстер и баталер, ведающий бочонками с водой, вином и бренди.

Основной едой на парусниках были сухари. В зависимости от муки, используемой для их изготовления, они различались по виду и по вкусу. Английские светлые, из пшеницы и кукурузы. Шведские хрустящие круглые «оселки». Немецкие «кналлеры» («трескуны») из ржи... Матросы растирали сухари, смешивали их с салом и сахаром, разбавляли все это водой — и получалось сладкое кушанье с диковинным названием «собачье пирожное».

Скверное качество еды нередко превращало плавание в ад. Солонина в бочках при долгом хранении становилась коричнево-зеленой; от нее шел натуральный трупный дух. Питьевая вода становилась густой и вонючей.

Создание камбуза нисколько не улучшило ситуацию. Он настолько был загроможден кухонной утварью, что кок едва мог там повернуться. В подавляющем большинстве случаев для команды готовилось единственное блюдо. В соответствии с недельным меню один день был горох с солониной, на другой — солонина с горохом, а потом все повторялось сначала.

Кок на парусном корабле был фигурой одиозной. Пренебрежение к нему выражалось множеством «нежных» прозвищ. Камбузный жеребец, отбивной адмирал, сальная тряпка, кастрюльный комендант — вот далеко не самые неблагозвучные названия из этого перечня. Как правило, он ходил в засаленной одежде, нередко был капитанским осведомителем, утаивал для себя и своих любимчиков лакомые кусочки, а пищу для экипажа готовил кое-как. К малопочтенным открытиям в их творчестве на ниве кулинарии относится и так называемый «потаж» — похлебка из объедков и кухонных отходов, от рыбьих хвостов до обглоданных костей, собираемых в течение нескольких дней и запускаемых в один котел.

Но на судах, которыми командовал Карстен Роде, кок был уважаемой фигурой. Возможно, потому, что экипажи пиратских суден в отличие от военных были небольшими, а сам капитан любил вкусно поесть, притом не абы что. Камбуз у Горма Гилленспака всегда был в идеальном порядке, а вода, как это ни удивительно, долго не портилась. И сам он выглядел чистым, ладным и каким-то сдобным, будто святочный леденец. Может, потому, что от него пахло разными специями.

Горм принес кувшин с охлажденным напитком и бутылку виски — для гостя. Кок не был уверен, что смуглому франту понравится его коктейль в кувшине. Голштинец, поняв эти опасения, улыбнулся и кивком головы отпустил кока.

Как и предполагал Горм, красавчик приналег на дефицитное виски. Похоже, слабые спиртные напитки у него не вызывали такой эйфории, как у Карстена Роде. Выпив свою порцию до дна и взглядом попросив добавки, Легран сказал:

— Мсье ван Дорн, у меня есть отличное предложение. Самому мне это дельце не провернуть, а с вашими ребятами, да еще с мощной огневой поддержкой орудий галеона, мы это враз устроим.

— Что ж, коли так, я вас слушаю.

— Но мне нужны гарантии, что секрет, который я вам сейчас раскрою, не будет использован вами лично, а станет началом нашего делового сотрудничества. Чтобы не получилось так, что я останусь за бортом предприятия... — В голосе Леграна неожиданно прозвенел металл, а его черные миндалевидные глаза буквально вонзились в невозмутимое лицо Карстена Роде.

Судя по всему, Гастон Легран был полукровкой — отец француз, а мать индианка. Гремучая смесь! Поэтому Голштинец невольно заколебался, принимать предложение этого авантюриста (еще неизвестно, насколько выгодно дело), или все-таки вежливо отказаться. Но пока выбора у Карстена Роде, слабо представлявшего себе будущий театр действий, был невелик. Мысленно посокрушавшись, он ответил:

— Вы можете быть совершенно уверены в моей честности. А что касается гарантий... ну, это уже из мира европейских ростовщиков. Моя гарантия — мое слово. Если ваше предложение покажется мне неинтересным, я о нем просто забуду.

— Не думаю, что вы забудете о груде пиастров, которые сами плывут нам в руки, мсье ван Дорн. Но я вам верю. Что ж, слушайте. Скоро к восточному берегу Эспаньолы подойдет небольшая эскадра из трех-четырех судов. Они везут мушкеты, порох и сундуки с деньгами, предназначенными для гарнизона острова. Я наблюдаю за испанцами уже три года, и они точны как время утренней мессы. Но видит око, да зуб неймет. Наши суда не в состоянии одолеть большой конвойный корабль, а вот вы со своим галеоном и пинком, да еще и с помощью моей барки, обтяпаете это дельце легко.

— Что ж, пожалуй, мы и впрямь можем стать компаньонами, — сказал после некоторого размышления Голштинец. — Но я должен посоветоваться со своими офицерами. Время терпит?

— Не очень. Максимум через две недели мы должны стоять у мыса Энгано. Это самое удобное место для засады и для сражения — ветер в том месте всегда будет дуть в наши паруса.

— Завтра я дам ответ... ближе к обеду.

— Вот и отлично. Позвольте откланяться...

Приторно вежливый Гастон Легран с несколько наигранными поклонами удалился, а капитан позвал Клауса Тоде.

— Клаус, у меня есть просьба...

— Слушаю, капитан.

— Найди в гавани кого-нибудь из местных старожилов, кто хорошо знает этого молодчика. Зовут его Гастон Легран, он капитан барки «Флер-де-Лис». Кстати, посмотри, что собой представляет эта посудина: может, дырявую лохань, тогда и говорить с Леграном больше не о чем. Поспрашивай — только осторожно! — что он собой представляет и можно ли с ним иметь дело.

— Сделаю...

Клаус Тоде ушел, а Карстен Роде стал внимательнейшим образом изучать карты и лоции, найденные в каюте капитана галеона дона Эстебана де Айялы. Он нашел мыс Энгано и вынужден был признать, что лучшего места для засады на испанский конвой на восточном побережье Эспаньолы не найти. Наверное, об этом знали и испанцы, только вряд ли они опасались суденышек флибустьеров из Тортуги. И уж тем более никто из испанских капитанов не ожидает встречи с мощным галеоном.

«Подожду Литвина, и тогда решим...» — подумал Голштинец и приналег на бодрящий напиток старого Горма. Теперь у него был совсем другой запах и вкус, нежели в океане. Аромат тропических цветов и еще чего-то, очень приятного, щекотал ноздри и вызывал зверский аппетит. Словно прочитав его мысли, дверь отворилась, и в каюту бочком протиснулся кок с плетеной корзинкой в руках. Он предпочитал мелким подносам глубокие, удобные при качке корзинки, не надеясь на крепость своих ног. Вскоре на столе перед капитаном лежала поджаренная рыбина, свежие лепешки, фрукты и салат сальмагунди, — блюда, предохраняющие от цинги.

— Что это такое? — указал Голштинец на кувшин.

— Нравится? — Горм расплылся в широкой улыбке.

— Очень.

— Это знаменитый карибский «бумбо». Де Фриз научил. Только я еще добавил апельсиновый сок.

— А... — Карстен Роде снова сделал из кубка добрый глоток, стараясь определить на вкус ингредиенты.

Голштинец закончил завтракать с твердой мыслью: «Надо действовать! Идея француза совсем недурна. Осталось дождаться Клауса... а там будем решать».

Боцман принес ворох разных местных новостей. Все они мало волновали Карстена Роде. О Гастоне Легране отзывались весьма сдержанно. Но все источники информации говорили, что француза лучше не злить: полукровка вспыхивал как порох и был очень опасен. Спустя несколько дней появился и Литвин с баркой, доверху загруженной «буканом» и солониной. Он сразу же ухватился за предложение Леграна.

«Конечно, придется делиться с ним, — сказал Гедрус Шелига с легким сожалением, — но нам нужен хороший почин. Дело вроде стоящее». Ондрюшка Вдовин тоже был не против. На том и порешили. И спустя неделю небольшая эскадра новоявленных флибустьеров вышла в море...

* * *

Испанский галеон появился рано утром, притом неожиданно для вахтенных. Он словно вырос из морской пучины. В кильватер ему шла грузовая посудина, но тоже вооруженная; на ней было, как потом оказалось, десять пушек. Гордо выгнув парусиновую грудь, словно идальго на королевском балу, галеон держал курс на Тортугу, и, казалось, нимало не беспокоился о том, что его кто-то может атаковать.

«Фелиция» шла под испанским флагом. Карстен Роде хотел до последнего держать испанца в неведении, кто идет с ним на сближение. Он понимал, что капитан испанского галеона все равно будет настороже, даже узрев флаг своей родины на мачте «Фелиции», а значит, артиллерийской дуэли не избежать. Де Фриз успокаивал Голштинца, как мог. Но все равно в капитана залез крохотный червячок, который методично, с хрустом, будто вгрызаясь в сочное яблоко, подтачивал его душу.

Испанский капитан оказался прозорливее, чем думал Голштинец. Скорее всего, он посчитал: под флагом Испании скрываются французы, потому как у английских пиратов не было таких больших кораблей. Испанец для успокоения совести просигналил: «Кто вы? Уйдите с моего курса», а когда «Фелиция» проигнорировала эти общепринятые жесты, хорошо видимые через «волшебную трубу», он приказал открыть огонь с носовых орудий.

Первый же залп оказался прицельным. Ядра испанца разбили украшение форштевня — деву с мечом, видимо, изображавшую Испанию, владычицу морей — и порвали блинд. К счастью, потерь личного состава пока удалось избежать, только два человека были оцарапаны древесными щепками.

— Огонь не открывать! — прокричал Голштинец, напряженно всматриваясь в испанский галеон; нужно было подойти как можно ближе, чтобы бить наверняка, как можно прицельней.

Штурман де Фриз, стоявший неподалеку, продублировал приказ Карстена Роде, а Клаус Тоде, в свою очередь, донес его до канониров. Первый помощник капитана, Литвин, готовил абордажную команду. Абордаж был его стихией. Наверное, во время схватки в нем просыпались все его многочисленные славянские предки, которые жаждали крови. В драке он становился как бешеный пес и готов был загрызть противника даже зубами.

Снова последовал залп испанца. На сей раз кого-то ранило посерьезней, но все равно больших разрушений не было. «Пора!» — наконец решил Голштинец и скомандовал:

— Клаус, давай! Пли!

В отличие от галеона, у которого на носу было всего три пушки, Карстен Роде при подготовке к сражению предусмотрительно приказал перетащить на нос столько орудий, сколько поместится. Голландцы канониры, горящие злобным желанием убить испанцев как можно больше, зарядили орудия картечью, и первый же залп «Фелиции» оказался страшным. Он практически не нанес повреждений галеону, но зато выкосил половину его экипажа. Кроме того, были иссечены и паруса, вследствие чего испанец сбавил ход. Ну а второй залп, прозвучавший вскоре за первым (голландцы крутились возле орудий как черти в аду, поджаривающие большого грешника), и вовсе внес смятение в команду испанского галеона.

Этим моментом Голштинец и воспользовался. Ловким маневром он отвернул немного в сторону, затем сделал поворот оверштаг, и корабль флибустьеров словно приклеился к борту галеона. Опешившие испанские канониры поторопились дать залп, когда чужак входил в поворот на большой скорости, и ядра лишь порвали снасти «Фелиции».

А затем на палубу испанца посыпались орущие и визжащие дьяволы в человеческом обличье. Хитрый Литвин подобрал абордажную команду из местных, чтобы поберечь голландцев. Ведь среди атакующих обычно бывают самые большие потери. Но, главное, он учел момент: почти все пираты из Тортуги давно прокутили награбленное и теперь горели желанием поскорее набить мошну, чтобы снова бражничать сутками — пока в кошельке не останется и пиастра. Поэтому напали они на испанцев с утроенным рвением и доказали, что ужасные слухи о карибских флибустьерах вполне обоснованы.

Схватка длилась недолго. На корабле кроме матросов были еще и солдаты. Они как раз дрались профессионально и эффективно. Но их было немного, и все быстро полегли — все до одного. А на матросов флибустьеры набросились, как волки на отару беззащитных овец. Все-таки моряки, работающие со снастями, в противоборствах куда слабее прожженных авантюристов, ни свою, ни чужие жизни не ставивших и в ломаный фартинг.

С другим судном Ондрюшка Вдовин и Гастон Легран справились еще быстрее. Они взяли его в клещи, и испуганный капитан счел разумным сдаться без боя, тем более, когда увидел, как флибустьеры взяли галеон.

Испанец вез сто десять тысяч фунтов какао, тридцать тысяч пиастров серебром и примерно на пятнадцать тысяч немецких талеров различных драгоценных камней. На другом судне пираты обнаружили, как и говорил Гастон Легран, мушкеты, порох и сундуки с деньгами — жалование для гарнизона Нуэва-Самора. Там было двенадцать тысяч пиастров.

С командами не стали возиться, а просто высадили на безлюдном берегу Эспаньолы. Даже пылающие местью голландцы при виде знатной добычи махнули рукой на свои кровожадные намерения и оставили испанцев в покое. Ну а Гастон Легран просто лучился от радости. При разделе добычи ему достался кинжал из дамасской стали в ножнах, украшенных изумрудами и рубинами, и он хвалился, что пошлет его в Дьепп, в Нормандию, своему сыну Пьеру, подающему большие надежды.

Спустя несколько дней эскадра Карстена Роде, отягощенная добычей, вернулась в гавань Бас-Тер. Флибустьеров встречали как героев. Так на Мейне узнали капитана ван Дорна, и вскоре слава о нем разнеслась по всем Виргинским островам.