Подвеска пирата

Гладкий Виталий Дмитриевич

Глава 4. УШКУЙНИКИ

 

Скованная ледяным панцирем река Волхов спала безмятежным зимним сном — несмотря на то, что ее тонкое белое одеяло местами изрядно прохудилось. Участки чистого льда, выметенные сильным низовым ветром, казались темными заплатами, а если взглянуть с высокого берега, то снежный покров на реке и вовсе смотрелся старой дерюжкой, которой прикрывают груженные рыбой возы.

Утро выдалось на славу. Неяркое зимнее солнце — редкий гость в этих местах в январе — отодвинуло тяжелое северное небо в высоту, и застывший, заледеневший сказочный мир накрыл серебристый купол. Тишина стояла — до звона в ушах. Казалось, вся лесная живность вымерла, только многочисленные свежие тропки, пробитые заячьим племенем среди сугробов, подсказывали наблюдателю, что это далеко не так.

По льду двигался конный отряд — около двадцати человек. Одежда на всадниках — разных стилей и фасонов — не предполагала ничего общего с царскими слугами, однако сабли у пояса и ручницы за плечами ясно говорили: военное дело им привычно и хорошо знакомо.

Впереди ехал на добром мохнатом коньке мужичок весьма приметной наружности — с черной, как смоль, бородой и властным выражением на плоском лице. Его кудрявые непослушные волосы цвета воронова крыла выбивались из-под высокой меховой шапки, которая прятала под собой мисюрку-наплешник с бармицей, закрывавшей шею, а небрежно запахнутый тулуп время от времени показывал миру голубоватые пластины панциря явно персидской работы — судя по дорогой отделке.

— А что, Иван, правильно ли мы едем? — вопрошал он своего спутника — того, что ехал с левой стороны.

— Не сумлевайся, атаман, места знакомые, — отвечал ему смуглолицый молодец с золотой серьгой в ухе. — Скоро доберемся на стан.

— А давно ли ты видывал Нагая? — продолжал расспросы чернобородый.

— Да прошлым летом, Ермолай Тимофеевич. Вместе купцов трепали. Знатно вышло. Дуван получился богатым. Скажи, Никита.

Всадник с правой стороны, богатырскую стать которого не могла скрыть и одежда, в ответ лишь ухмыльнулся.

— А чегой это вы так обнищали, что ко мне попросились на прокорм? — насмешливо спросил атаман, явно зная, каким будет ответ.

— Дык, это, сам понимаш... — Иван смутился. — Народ у меня шальной. Спустили все в кабаках... Стоп! — Он вдруг поднял руку и указал на неприметную протоку, скрытую лесными зарослями. — Нам сюды.

— Однако... — спустя какое-то время молвил главный, настороженно глядя на деревья, стоявшие стеной по сторонам протоки, которая по мере продвижения вперед становилась все уже и уже. — Не ошибся ли ты, Иван? Места совсем дикие. Похоже, тут давно не ступала нога человеческая.

— Мы больше по деревьям ходим, дядя, — вдруг послышался чей-то звонкий насмешливый голос откуда-то сверху.

Всадники инстинктивно схватились за оружие.

— Вы это бросьте! — В голосе послышалась сталь. — Ужо перещелкаем вас, как куропаток.

Словно в подтверждение этих слов прямо перед конем главаря в лед вонзилась стрела.

— Кто вы такие и чего вам надобно? — спросил невидимый страж.

— С Волги мы, казаки, — сдержанно ответил атаман. — Едем к атаману Нагаю.

— Ну, ежели к атаману... Щас доложусь. Звать-то вас как?

— Скажи, что Ермолай Аленин пожаловал. — Чернобородый мигнул, и казаки перестали раздувать фитили ручниц.

— А скажу, скажу... Нечайко! — позвал он кого-то. — Беги, одна нога здесь, другая там. Предупреди. Слышь-ко?

— Слышу, слышу... — пробурчал юный голос. — Чего раскомандовалси?

— Поговори у меня! Имя слышал?

— Я што, глухой? Ермолай Аленин. С Волги.

— Так чего же ты возишься?! Слезай с дерева и топай.

— Ужо топаю...

Ждать пришлось недолго. Спустя какое-то время в лесной чаще раздался треск и перед отрядом встал невысокий, плотно сбитый парень в заячьем треухе и дрянной шубейке. В руках он держал добрый лук, но стрелы покоились в саадаке. Парень широко улыбался.

— Прости, Ермолай Тимофеевич, что сразу тебя не признали, — сказал он приязненно. — Жданко у нас новенький. Любит власть свою показывать... балабол.

— Ерофейко, ты ли это?!

— А то кто же.

— Рад, что ты остался в живых, ох, как рад... А мы уж похоронили тебя. Что с тобой стряслось?

— Долго рассказывать... — отмахнулся Ерофейко. — Жив — и слава Богу.

— И все-таки?

— Взял тогда меня мурза ногайский в полон... хотел кожу с живого содрать, да отложил это дело на следующий день. А я перегрыз веревки, убил двух ногаев, увел у них коня — и в степь. Догнали бы меня, это точно, ногайцы идут по следу как псы, да стрельцы царские спасли. Но вместо того, чтобы отпустить, посадили в холодную — один из них признал мое обличье по прежним моим делам. А спасли меня, можно сказать, опричники. Они как раз расправу чинили. Стрельцы разбежались — от греха подальше, дверь в холодной была хлипкая, я и выбрался. Потом прибился к Нагаю. Вот и весь мой сказ.

— Счастлив твой Бог... Ну что же, веди, казак.

Отряд выбрался из протоки на узкую стежку, по которой можно было ехать лишь гуськом. Она в отличие от девственно чистой протоки, припорошенной свежим инеем, была хорошо утоптана.

— На протоке камышовыми метелками следы заметаем, — объяснил этот феномен Ерофейко. — Гости к нам редко ездят, а самим шататься без дела нет резону. Неровен час, наткнемся на стрельцов али опричников. А стежку вахта протоптала.

Вахта стоила того, чтобы к ней присмотреться. Чернобородый атаман лишь головой в восхищении покрутил, увидев среди ветвей на высоте в три сажени настоящее воронье гнездо, только больших размеров. Оттуда выглядывал парень, по виноватому виду которого Ермолай Тимофеевич понял, что это тот самый упрямый звонкоголосый Жданко.

— Не замерзают? — спросил атаман, указав кивком головы на «гнездо».

— Ни Боже упаси. На каждом насесте имеется медвежья шкура. Даже в лютые морозы в ней как в мамкиной колыбели. Ну, ясное дело, проверяем...

— Вы сторожите только протоку?

— С других сторон к нам не подобраться.

— Понятно...

Вскоре послышался шум, сопровождаемый ритмичным стуком. Они выехали на просторную поляну, посреди которой умельцы ладили из сосны новый речной ушкуй. На киль, вытесанный из одного ствола, уже наложили широкую доску, служившую основанием для поясов наружной обшивки, и при помощи деревянных киянок скрепляли ее с килем деревянными гвоздями, концы которых расклинивались. Для корпуса уже были приготовлены тесаные доски и клинья-кочеты. Они служили опорами для весел и вставлялись в зазор между обшивками. Новый ушкуй в длину был более семи саженей.

При попутном ветре на ушкуй обычно ставили мачту-однодревку с прямым парусом на рее. Заготовки на мачту, скамьи и весла лежали неподалеку, аккуратно сложенные в загородке. Их было гораздо больше, чем на один ушкуй. Наверное, эта «верфь» должна была работать всю зиму.

Заметив оценивающий взгляд, брошенный атаманом на заготовки, и правильно его истолковав, Ерофейко объяснил:

— Народ прибивается в нашу ватагу, а ходить не на чем. Вот мы и строим.

— Неужто многие идут?

— Несть числа. Берем не всех, только проверенных или хорошо знакомых. Тех, кто с оружием умеет обращаться.

— Что ж это народ пошел в леса-то?

— Опричня лютует. Говорят, царь болезнует, зело немощен, боярами от дел отставлен, а всем заправляет Малюта Скуратов — тот еще душегуб. Вот люди и бегут куда глаза глядят. Кому хочется принять смерть лютую?.. Раньше совсем было худо. Осталось нас всего ничего. А теперь мы воспрянули.

— Да-а... — задумчиво протянул атаман. — То ли дело старые времена. Всего-то сто лет с небольшим прошло. Булгар знатно трепали, на Двину ходили, Казань брали. Дед рассказывал, что в 1436 году в устье Которосли сорок ушкуйников сумели пленить ярославского князя Александра Федоровича. А князь, между прочим, в это время находился во главе семитысячного войска...

Вскоре стежка уперлась в изгородь высотой не меньше двух саженей. Ее образовали вкопанные вплотную друг к другу лесины, заостренные кверху. В изгородь были врезаны массивные дубовые ворота с железной оковкой.

— Милости просим! — весело сказал Ерофейко, распахивая ворота с помощью двух ушкуйников.

— Эк вы окопались! — восхищенно сказал атаман, оказавшись на просторном дворе, очень напоминающем двор крепости.

Там находилось несколько изб, часовенка, два длинных амбара, стог сена и небольшая конюшня — наверное, для лошадей пришлых, потому что она была пуста, судя по распахнутой двери. По всей изгороди с внутренней стороны шли высокие мостки, с которых можно было отражать вражеское нападение. Кроме того, в изгороди были прорезаны еще и узкие бойницы.

Теперь атаман понял, почему Ерофейко сказал, что с других сторон к ним не подобраться. Позади крепостцы ушкуйников высился кряж, охватывающий ее подковой. Чтобы атаковать речных разбойников с тыла, нужны были крылья.

Когда они подошли к небольшой, отдельно стоящей избе, ее дверь отворилась, и на крыльцо вышел довольно-таки невзрачный низкорослый мужичишко в полосатых портках и вышитой красными да черными нитками рубахе. Одежда, а также небольшая рыжая бородка и плешь на макушке делали его похожим на развеселого коробейника, тем более, что при виде атамана он широко ощерился. Однако всю приятность первого впечатления портили глаза — немигающие и свинцово-холодные, как ненастное зимнее утро.

— Ермак! — радостно воскликнул он высоким голосом. — Штоб мне провалиться в преисподнюю! Вот так встреча. Я ужо и не думал не гадал, что свидимся на этом свете.

— Все в воле Божьей, — ответил атаман. — Ну, здравствуй, Нагай.

Нагай сбежал с крыльца и обнял атамана, который слез с коня. Они почеломкались.

— А это кто с тобой? — оборотился Нагай на спутников Ермака. — Глазам своим не верю! Иван Кольцо, Никита Пан! По здорову ли будете, старые други?

— По здорову, по здорову, Нагай, — дружно ответили казаки и оказались в объятьях Нагая.

— Ну што ж мы тут... на морозе. Пойдемте, пойдемте в избу! — Нагай нетерпеливо начал подталкивать в спину Ермака, Ивана и Никиту. — Ерофейко! Займись остальными гостями. Напоить, накормить, спать уложить, лошадей обиходить. А мы тут погутарим.

Изба Нагая Батурина, атамана ушкуйников, поразила Ермака еще больше, чем крепостца. Внутри она была обставлена словно боярский терем: ковры на полу, вдоль стен поставцы с дорогой серебряной посудой, печь с трубой в изразцах, в двух оконцах цветное стекло...

— Эк, мне повезло! — радовался Нагай. — Гости к обеду — удача в избу. Снимайте свою амуницию, присаживайтесь к столу. Мы тут только полдничать собрались.

«Мы» относилось к статной молодице с русой косой и румянцем на всю щеку. При виде казаков она засмущалась, раскраснелась и робко встала возле печи, не поднимая глаз.

— Енто Марфуша, — сказал Нагай. — Ну и чего ты приклеилась к полу?! — прикрикнул он на молодицу. — Мечи на стол все, што там у нас есть в печи.

Вскоре стол был накрыт. Он не отличался разнообразием; на нем присутствовала в основном рыба во всех видах и вяленая медвежатина. Из спиртных напитков было лишь дрянное, но крепкое хлебное вино, однако изрядно проголодавшиеся за дорогу Ермак и его товарищи на это немаловажное в добром застолье обстоятельство не обратили особого внимания. Они выпили по чарке и налегли на хлебово — душистую наваристую уху.

— Намедни сиг пошел, — хвалился Нагай. — Много сига. Знатная рыба. Теперь нам голод не грозит. Сетью берем из-подо льда.

— У-ум... — с полным ртом промычал в ответ Ермак.

Сам атаман ушкуйников не проявил к еде должного интереса — у него почему-то пропал аппетит. Он был взволнован, хотя и пытался не подавать виду. Приезд Ермолая Аленина, да еще в компании с таким знатными атаманами, как Иван Кольцо и Никита Пан, сулил интересные события. Нагай ни в коей мере не думал, что гости пожаловали в его стан только потому, как сильно соскучились по нему.

С Ермолаем атаман ушкуйников ходил на татар еще в юные годы. (Они были поморами, родились в одной деревне — Борок, на Двине, и вместе ушли к волжским казакам.). Тогда-то юный казак Аленин и получил свое прозвище Ермак — по названию артельного котла. Он был кашеваром на струге. Потом их пути разошлись: Нагай подался в ушкуйники, под Новгород, а Ермак по-прежнему трепал с казаками татарские улусы, плавал между Волгой и Доном. Спустя какое-то время его избрали станичным атаманом, после чего он принял участие в Ливонской войне, где командовал казачьей сотней во время сражения с литовцами за Смоленск. Там отличился и был жалован самим великим князем московским.

Теперь по царскому указу его величали не просто Ермолай Тимофеев сын, а Ермолай Тимофеевич. «Подлые» — незнатные — люди не имели права пользоваться отчеством; оно считалось особой привилегией и даровалось лично царем за особые заслуги.

— А что, хорош сиг, — с удовлетворением сказал Иван Кольцо. — В наших краях он редкость. Знатная рыба. Не хуже стерляди.

После ухи атаманы налегли на строганину из замороженного сига — под хлебное вино это было само то. Бело-розовые стружки сырого рыбьего мяса, посоленные, поперченные и сбрызнутые яблочным уксусом, таяли во рту, вызывая жгучее желание пить чарку за чаркой. Вскоре в избе стало шумно и весело. Нагай движением бровей отправил Марфушу восвояси — нечего бабе делать с пьяными мужиками — и спросил Ермака:

— Надолго к нам?

— Завтра обратно.

— Пошто так быстро? Погостевали бы недельку. Скушно у нас тут. На охоту сходили бы. Што-што, а охота в этих местах знатная. Кругом глухомань, дичь не пугана...

— У нас другая охота намечается. Вот приехали и тебя пригласить.

Нагай остро взглянул на Ермака, но промолчал, не выказал никакого интереса к его словам. На шибко любопытных воду возят. «Скажет сам, зачем приехал», — подумал атаман ушкуйников. Однако на душе у него почему-то стало совсем тревожно. Но самое странное заключалось в том, что тревога эта происходила в большей степени не от неожиданного приезда бывших боевых товарищей с неизвестным предложением, а по какой-то иной причине. Ему даже почудилось, как в избе сгустился воздух и в нем материализовалось нечто темное, похожее на ворона, который взмахнул своим черным крылом и исчез.

А Ермак не торопился выкладывать, с чем приехал. Он словно дразнил Нагая. Атаман с удовольствием жевал медвежатину, отхватывая большим и очень острым ножом мелкие кусочки вяленого мяса прямо возле губ. Наконец он насытился, вытер жирный рот пятерней и сказал:

— Кличет нас к себе Аника Строганов. Набирает большой отряд сибирских татар воевать. Хан Кучум покоя ему не дает, русские поселения разоряет, людей до ноги вырезает — и старых и малых.

— А нам-то што до Строганова? — скептически покривился Нагай. — Мы здеси, а он вона где. И потом, этот «благодетель» ишшо тот кровосос. Положить своих людей за его благоденствие у меня нет никакой охоты.

— Жалованье дает очень даже приличное, на артельный котел деньги выделяет. Опять-таки: снаряжение, струги и огненное зелье за его счет, — гнул свое Ермак.

— Нет, Ермолай, и не уговаривай. Мы как-нибудь тута перебьемси. Щипаем потихоньку купцов — и то ладно. На хлеб и вино хватает. Но я пойду навстречу твоему замыслу. Завтра поутру соберем общий сход братчиков, кликнем охочих. Пойдут с тобой в услужение к Строганову — держать не буду. У нас не хватает ушкуев для всех. Не успеваем строить. А што добрым молодцам делать на берегу? Пущай понюхают пороху.

— Что ж, и на том спасибо, Нагай. Но ты зря отказываешься. Хан Кучум богат, у него золота полные закрома. А уж молодые татарки и вовсе огонь. Правда, Иван?

Иван Кольцо лишь улыбнулся в ответ; его улыбка, заметил Нагай, вышла какой-то тусклой и косоватой. С чего бы? Объяснение последовало незамедлительно.

— Он умыкнул татарскую принцессу, дочь Карачи, приближенного Кучума, — сказал Ермак. — Так она сначала свела его с ума, а затем чуть не зарезала. Знахарь вытащил его с того света. А она забрала все драгоценности, что были в сокровищнице, и умчалась, как ветер, на коне Ивана. Такие вот коврижки.

— Эко дело... — насмешливо хмыкнул Нагай. — С бабами всегда так — чуть зазевался, и получи неприятность. У них волос длинный, а ум короткий. Но и этой малости хватает, штоб обвести мужика вокруг пальца. Не горюй, Иван, найдешь себе другую. Вон, как моя Марфушка.

— Я и не горюю, — сдержанно ответил Иван Кольцо и приложился к чарке. — Придет время — поквитаюсь.

— Кто бы в этом сомневалси... — Нагай осклабился.

Иван Кольцо славился своим упорством в достижении цели. Если ему попадала вожжа под хвост, он сметал все со своего пути. В такие моменты к Ивану лучше было не приближаться — ни врагу, ни товарищу.

Неожиданно со двора донесся какой-то шум, который все усиливался и усиливался. Схватив шапку и накинув на плечи кафтан, встревоженный Нагай выскочил на крыльцо. За ним последовали и гости.

На небольшой площади возле часовенки образовался круг. Ушкуйники обступили двух парней, которые что-то рассказывали, почти кричали, — с надрывом, взахлеб, временами бессвязно.

— Кто это? — спросил Ермак.

— Мои соглядатаи, — озабоченно ответил Нагай. — Третьяк и Пятой, братья Офонасьевы. Што там стряслось, Ерофейко?! — крикнул он своему помощнику, не дожидаясь, пока тот подбежит к избе.

— Беда, атаман! Подойди сюды, послушай...

Атаманы поспешили вслед за Нагаем. Толпа расступилась, и братья Офонасьевы встали перед Нагаем. Будь здесь Карстен Роде, он сразу бы узнал в двух молодцах тех ушкуйников, что учинили над опричниками расправу в псковской корчме.

— Пошто орете аки резаные?! — грозно сдвинув брови, спросил Нагай.

— Горе-то какое, атаман! Горе всем нам! — возопили в один голос Третьяк и Пятой.

Атаман сильно удивился и даже почувствовал страх — братья отличались рассудительностью и завидным хладнокровием. Поэтому их всегда посылали разведывать, когда пойдет караван торговых судов и где какое имущество лежит на купеческих складах. Кроме того, Третьяк и Пятой, владеющие грамотой и знающие счет, закупали для ушкуйников огненное зелье и сбывали доверенным людям награбленное.

— Цыц! — рявкнул атаман ушкуйников. — Чай не бабы! Заголосили... Говорите толком, да с расстановкой. Давай ты, Пятой.

Братья под гневным взглядом Нагая быстро обрели необходимое спокойствие, и Пятой, разговорная речь которого отличалась большей ясностью, начал свой рассказ:

— Царь с опричней в Новгороде! Грят, заговор был. А возглавил его земский боярин Данилов, ведающий Пушкарским приказом. Будто бы заговорщики хотели Новгород и Псков отдать литовскому королю, а великого князя убить. Опричники разорили Софийский собор... — В толпе кто-то ахнул. — Выломали в нем старинные иконы, забрали все ценное и колокола, сняли и увезли Корсунские ворота. По всему городу хватают бояр, купцов и дьяков и ведут их на Городище, где над ними царь суд правит. Людей колют ножами, рубят топорами, как скотину, раздевают донага и обливают на морозе водой. Многих связали веревками и сбросили с Волховского моста в реку. А по реке на лодках ездят опричники и добивают выплывших баграми и топорами. Осподи, что творится!

Парень казался не в себе, и Нагай забеспокоился, как бы Пятой не рехнулся.

— Откуда знашь? — грубо спросил он, вонзив в парня свои свинцово-тяжелые зенки. — Не врешь ли?

— Мы там были! И все видели! Вот тебе крест, атаман, что не вру. — Пятой перекрестился. — Нас пытались взять, но мы отбились от опричников, убегли и спрятались на чердаке купеческого дома. Пуст был дом и ограблен.

— Неужто сам царь возглавил опричников? — недоверчиво поинтересовался Ермак.

— Душегуб он, антихрист! — вдруг возопил Пятой, задрожал мелкой дрожью и начал немного заикаться. — В доме этом м-мы недолго х-хоронились, потому как опричники его п-подожгли. Мы, конечно, м-маленько обгорели (вот и шапка в дырках, и з-зипун, что твое решето), пока выбирались из огня, но про то л-ладно. Ушли мы из города — и наткнулись на ц-царский лагерь. А уж там страсти какие были! — Парень наконец справился с волнением и стал говорить тверже. — Мы в лесу хоронились, сели на деревья по привычке, и царский лагерь был перед нами как на ладони. Ничего другого не оставалось, как ждать темноты. Царь приказал оградить частоколом обширное место, куда привели, как скотину на бойню, большую толпу городского люда, сам сел на коня и начал пронзать тех несчастных копьем. А когда напился людской кровушки вволю, то приказал опричникам, чтобы убивали всех без разбора и рассекали на куски...

Голос Пятого пресекся. Лицо парня, обычно пышущее молодой удалью и крепким здоровьем, превратилось в бледную маску старца. Его брат Третьяк выглядел не лучше. Нагай мигнул Марфушке, стоявшей неподалеку. Она быстро метнулась в избу и принесла парням по кружке хлебного вина. Братья выпили его, как воду, даже не поморщились, хотя отличалось оно отменной крепостью.

— Сразу мы не смогли уйти далеко от Новгорода... — продолжил свой рассказ Пятой.

Его щеки немного порозовели, и он наконец полностью взял себя в руки — все-таки ушкуйников никак нельзя было назвать красными девицами. Вид крови для них был привычен, а смертоубийство не считалось чем-то из ряда вон выходящим. Но даже такие жесткие и крепкие натуры, как у братьев Офонасьевых, едва не сломались от зрелища массовых казней, которые учинили опричники во главе с великим князем московским.

— Нам пришлось схорониться на некоторое время у нашего человека за городом, чтобы переждать погромы. Ты знаешь его, атаман. Это Меркур Потапов, лесной стражник. У него много в лесу потайных мест. Опричники хоть и шарили по окрестностям, как псы, но так ничего и не нашли. А на третий день к нам прибился еще один хороший человек — церковный диакон, брат Меркура. Уж он-то порассказал... — Пятой скрипнул зубами; теперь его глаза уже загорелись гневом. — Когда царь вступил в Новгород, епископ пригласил его к обеду. На это же пиршество было также приглашено большинство настоятелей из различных монастырей. Когда обед кончился и были убраны столы, царь, желая воздать епископу «благодарность», велел стащить с его головы тиару, которую тот носил, сорвал епископское облачение и лишил сана. При этом, смеясь, сказал: «Тебе подобает быть не епископом, а скорее скоморохом. Поэтому я хочу дать тебе в супружество жену». А монахам молвил следующее: «Прошу вас пожаловать ко мне в гости. Но я хочу, чтобы всякий отметил свое участие в устройстве этой свадьбы». И заставил каждого из них выплатить немалые суммы денег — от всех архимандритов по две тысячи золотых, от настоятелей — по тысяче, остальные заплатили по пятьсот и триста червонцев. Потом царь велел привести кобылу и сказал епископу: «Получи жену, влезай на нее и запиши свое имя в списке скоморохов». Когда епископ взобрался на кобылу, царь велел привязать его ноги к скотине и дал ему в руки лиру со струнами. «Упражняйся в этом искусстве, — сказал он, смеясь бесовски. — Тебе ведь не остается делать ничего другого, в особенности после того, как ты взял такую кроткую жену». Что касается остальных монахов, то у одних опричники отняли все имущество, а других после жестоких мучений умертвили...

Ушкуйники глухо роптали. При всем том речные разбойники были людьми верующими, и смерть монахов приняли близко к сердцу. Мрачные атаманы лишь переглядывались. Только один Ермак, казалось, витал мыслями далеко от этих мест, и рассказ Пятого его не очень тронул. Как будто он знал больше, чем остальные, и не осуждал великого князя московского.

— А ушли мы благополучно от Новгорода, переодевшись по совету диакона в нищих, — продолжил Пятой. — Царь приказал выгнать всех неимущих за город, в чисто поле, где многие из них замерзли — зима ить. Новгородцы, кто подогадливей, чтобы избежать верной смерти от рук опричников, тоже облеклись в рубища и дали себя прогнать вместе с другими. Нищим некуда было податься, а горожане, народ торговый, смекалистый, с хорошими связями, ночной порой тайком бежали подальше от Новгорода. Ну и мы с ними... Царь забрал всю новгородскую казну, а дома пожег. И теперь на месте города почти сплошь пепелище...

Больше говорить было не о чем. Рассказ Пятого всех поверг в шок. Атаманы вернулись за стол. Ушкуйники разбрелись по избам, где они жили товариществами. Люди были мрачны и подавленны. Их волновала судьба родных и близких. Не все они были бобылями. У многих имелась родня в Новгороде, некоторые даже обзавелись женами и детьми, зарабатывая на пропитание семьи разбойным промыслом. Что с ними, живы ли они?

— Что ж теперь будет-то? — задал Нагай риторический вопрос, когда все, не сговариваясь, выпили за упокой невинно убиенных новгородцев.

— А будет то, что опричня не успокоится, пока не выжжет вас отсюда каленым железом, — жестко сказал Ермак. — Царь наводит порядки и больше не потерпит баловства на реках. И потом, что вам тут делать? Новгород разрушен, торговля, почитай, умерла — купцы-то истреблены, торговые суда сожгли опричники, что шамать будете?

— Так-то оно так, но больно хлопотно у Строганова в сторожах ходить, — сурово сказал Нагай. — Мы не привычны к ошейнику... уж извини, Ермолай Тимофеевич. А еда... как-нибудь прокормимся. Уйдем к поморам. А там ить шведы, поляки... народ не бедный. Соберем ватагу побольше и ударим.

— Ну, как знашь! — гневно отрезал Ермак. — Вольному — воля. Да вот только зря ты в обиду мне говоришь. Я ведь тоже не пес цепной. Я хочу воевать новые земли для государствароссийского. И потом, царь обещал тем, кто пойдет со мной, простить прежние прегрешения. Никто вас больше преследовать не станет.

— Ну да, ну да, нашему царю-батюшке как не поверить... — Нагай скептически ухмыльнулся. — Ты ить слышал рассказ Пятого. Епископ и монахи тоже ему поверили...

Остальные атаманы помалкивали, не вмешивались в разговор. Вскоре в избе воцарилась тишина — тяжелая, гнетущая. Только из печного закутка доносился тихий скулеж. Это Марфушка, чтобы не зареветь белугой, закусила крепкими зубами платок и кропила слезами изразцы. По своей чувствительной бабьей натуре она интуитивно, раньше мужиков, ощутила наступление больших перемен в жизни, и от этого ей стало еще более страшно, нежели от рассказа Пятого.