Подвеска пирата

Гладкий Виталий Дмитриевич

Глава 5. ГЕДРУС ШЕЛИГА

 

Весна 1570 года выдалась ранней и на удивление ласковой. Природа словно просила прощения у людей, что заставила всю зиму страдать от голода и разора. Неурожай прошлого года и погром, учиненный опричниками под прямым руководством великого князя московского в Новгороде, Пскове и Твери, поставил людей на грань выживания.

Что нельзя было вывезти в Москву, царь приказал уничтожить. Были снесены все новые постройки, все красивое. Сожжены житницы и хлеб в скирдах, а скотина и птица порублены. По окрестностям городов бесчинствовали мародеры. На оставшихся в живых купцов и духовенство была наложена громадная контрибуция, которую опричня в буквальном смысле выбивала из своих жертв. Разгром завершился ритуальным уничтожением имущества новгородцев, торговых запасов на купеческих складах, лавок и вообще всего продовольствия.

Но самое страшное началось в городе после ухода царских войск. На смену опричникам-убийцам пришел еще более ужасный изверг — голод. От него погибло намного больше, чем от рук царевых слуг. В Новгороде широко распространилось людоедство. Довершила страшное дело эпидемия чумы, начавшаяся на Руси еще до погрома, а в Новгород пришедшая уже после него. Помешать ее распространению не смогли даже жесточайшие карантинные меры, принятые властями.

Весна принесла пусть и небольшое, но все-таки облегчение. Люди набросились на траву, молодые листья и побеги. Они искали в лесах прошлогодние грибы и ягоды, сохранившиеся под снегом, ели ящериц и лягушек, а также змей, выползавших погреться на солнышке. Появились перелетные птицы — хоть какой-то приварок. Пошла рыба на нерест — стало немного полегче по сравнению с тем зимним кошмаром.

От опричников многие спасались в лесах. Туда ватаги царских псов обычно не совались. И не потому, что боялись, а по причине более прозаической — не хотели упускать добычу, которая лежала на виду, под руками. Стоило зазеваться, как тут же другой отряд перехватывал инициативу, и оставалось лишь плотоядно облизываться, глядя, как гогочущие товарищи набивают повозки награбленным добром и насилуют девушек да молодиц.

Некоторые уходили еще дальше — в относительно сытое зарубежье. От разбойничьих шаек московитов не было никакого спасу. Готхард фон Кетлер, последний ландмейстер Тевтонского ордена в Ливонии, а ныне герцог западной части Курляндии и Земгалии, ничего не мог с ними поделать, лишь немного отогнал от городов. Поэтому передвижение по курляндским дорогам было сопряжено с большим риском, и обозы всегда шли под внушительной охраной. А отправиться в путь в одиночку вообще никто не рисковал.

И тем не менее теплым майским днем 1570 года невдалеке от Вендена по лесной дороге ехал одинокий путник. Судя по крою изрядно поношенной одежды, это был небогатый ремесленник-литвин, отправившийся в чужие земли искать лучшей доли. Из оружия у него был лишь нож, подвешенный к поясу. Впрочем, в те далекие времена ножи служили людям в качестве столовых приборов; их носили и стар и млад, мужчины и женщины.

Образ бедного скитальца портил лишь конь. Он был неухожен как следует (скорее с целью маскировки), лохмат, не чищен, в соломенной трухе. Но его стать и резвость подсказывали искушенному наблюдателю, что молодой, хорошо упитанный жеребчик стоил немалых денег. Это был ливонский клеппер — потомок восточных жеребцов, завезенных в Европу крестоносцами, и кобыл ливонской лесной породы. Весьма вероятно, если судить по невысокому росту коня и превосходным мышцам, что в его жилах текла и кровь литовских жмудок — выносливых, неприхотливых по части корма лошадей, которые ели раза в два меньше своих тягловых товарок других пород.

Одинокого путника нимало не смущала и не пугала настороженная лесная тишина. Он ехал и беззаботно насвистывал какую-то веселую мелодию, любуясь высоким голубым небом над головой, первой зеленью и, как ни странно, дорогой; она была ровной, песчаной, без колдобин и рытвин, — совсем не такая, как в его родной стороне, где в весеннюю хлябь черт ногу сломит. Возможно, путник был городским жителем и не знал, что притихший лес — нехороший признак.

А опасность была рядом, за следующим поворотом его лесного пути. В этом месте хорошо просматривающийся редкий придорожный подлесок уступал место балке и самой настоящей чаще, где могла спрятаться целая разбойничья шайка. Она там и была. Правда, в лице всего четверых оборванцев. Но они уже заметили одинокого всадника и в радостном предвкушении знатной добычи потирали руки.

Нужно сказать, путник и его кошелек интересовали их постольку поскольку. Главным объектом вожделений был конь. Глаза лесных грабителей при виде такого количества идущего в руки мяса загорелись диким огнем, а слюнки чуть ли не текли.

Судя по лохмотьям оголодавших — это были дезертиры. За кого они воевали, по их одежде понять уже было затруднительно. Похоже, один из них, черноволосый угрюмый тип, косая сажень в плечах, принадлежал к буйному племени немецких ландскнехтов — пестрый сумасбродный наряд наемника, хоть и очень потрепанный, не спутаешь ни с каким иным. Он был вооружен мечом с красивой позолоченной гардой.

Второй, рослый худой детина с тупым лицом, скорее всего, был поляком (если судить по его зеленому кунтушу с частым рядом бронзовых пуговиц). В руках он держал устрашающего размера карабелу наверное, специально изготовленную под его ручищу.

Третий и наружностью, и кафтаном смахивал на стрельца-московита — курносая русая мордаха и длинное суконное платье, походившее на ферязь, только с отложным воротником. Из оружия он имел бердыш и самопал, без дела висевший за спиной; наверное, закончилось огненное зелье.

Что касается четвертого, то его национальность не поддавалась никакому определению по внешним признакам. Свою одежду — она была у него почти новой и добротной, только в подпалинах от костра — он, видимо, снял с какого-нибудь голландца или шведа: меховая безрукавка поверх фиолетового короткого кафтана с узкими рукавами, широкие голубые штаны с лампасами до колен, серые шерстяные чулки и грубые, но добротные коричневые башмаки. Но вот смуглое лицо его, все в шрамах, явно предполагало наличие южных кровей. Возможно, он был черкасом или греком. Оружие этот разбойник предпочел интернациональное — кистень. В умелых руках оно эффективней меча или сабли.

Как столь разные люди оказались в одной шайке, можно было лишь гадать. Атаманом у них был черноволосый, Ландскнехт. Наверное, он имел большой боевой опыт, потому что в отличие от своих товарищей на его лице не было заметно даже тени волнения. Под стать ему был и Черкас. Но его спокойствие было несколько иного рода, нежели у главаря. Такой тихой и спокойной обычно становится природа перед бурей. Волнение Черкаса выдавали лишь черные глаза, пылающие упоением предстоящей баталии. Впрочем, никто из них даже в мыслях не имел, что одинокий безоружный путник сможет оказать им сопротивление.

Они выскочили на дорогу, как нечистый из ларца, — с намерением до смерти напугать всадника. Потом его предполагалось брать вообще голыми руками.

Однако путник не торопился в страхе сползти с коня и пасть на колени. Невозмутимо наблюдая, как его окружают, чтобы отрезать все пути к бегству, он насмешливо поинтересовался у Ландскнехта на немецком языке, сразу определив национальность лесного разбойника:

— Убьете али как?

Разбойники несколько опешили. Уверенность, звучавшая в голосе наметившейся почти безоружной жертвы, сбила их с толку и заставила насторожиться. Что-то здесь было не так.

— Нет, — после некоторой паузы ответил немец. — Нам нужен твой конь и твои деньги.

— Ну, мне они и самому нужны. Да и не так уж у меня много их. А что касается коня, то на чем же я буду добираться до Вендена?

— На своих двух, — сказал Ландскнехт, хмурясь; ему очень не нравился и этот неожиданный диалог с жертвой, и то, как путник держался.

Он бросил опасливый взгляд на дорогу позади всадника — уж не подсадная ли утка это? Не мчатся ли сюда во весь опор кнехты Готхарда Кетлера, которые чистили курляндские леса от разбойников и бродяг?

— Кончай болтать! — вдруг рявкнул поляк и угрожающе взмахнул карабелой. — До дзябла! Слезай с коня, пся крев!

Он плохо знал немецкий и мало что понял.

— Ц-ц-ц! — предупреждающе зацокал языком всадник. — Не ори так громко. Ворон распугаешь. Лучше разуй глаза, дубина.

С этими словами он мигом полез за пазуху и достал оттуда два двуствольных колесцовых пуффера.

— Здесь как раз четыре пули, — сказал он, весело скалясь. — По одной на брата. А стреляю я без промаха. Ну и кто тут из вас отчаянный смельчак? Кому пришло время лечь в могилу раньше времени?

Разбойники остолбенели. Вот уж совсем неожиданный поворот! Стоя чересчур близко к путнику, нельзя было усомниться в его словах. Молодчики чересчур хорошо знали, что итальянские пуфферы (а как раз такие были в руках всадника) бьют без осечек и делают в теле человека дырку размером с грецкий орех.

— Гедрус, ты ли это?

Негромкие слова Черкаса произвели на всадника впечатление сильного и неожиданного громового раската. Он вперил свои дерзкие серые глаза в разбойника, какое-то время присматривался к нему, а затем с удивлением воскликнул на языке московитов:

— Матерь божья! Или я сплю, и мне это снится, или ты и впрямь Иван Ганжа? Но тебя же нет на этом свете! Я же своими глазами видел, как вас с Герасимом Чипой порубал татарский чамбул.

— Живой я...

— Да вижу я, вижу, что живой. Рад, что ты и в этот раз обманул старую стерву с косой. Извини, не могу с тобой почеломкаться, брат. Не нравятся мне настроения твоих приятелей. Вишь как смотрят, аки волки, готовые сожрать с потрохами. И вообще на кой ляд ты вышел на большую дорогу? Почему не в Сечи?

— Долго рассказывать... — с видимой тоской ответил казак.

— И то верно. А времени у меня уже в обрез. Вижу, вы голодные как цуцики...

— Совсем отощали, — признался Ганжа. — Три дня не было даже макового зернышка во рту.

— Что ж, я вас выручу... — С этими словами Гедрус снял со своего конька туго набитые саквы и бросил их на землю. — Этих харчей вам хватит дня на три.

Остальные разбойники с недоумением прислушивались к странному диалогу. Они не знали языка московитов; возможно, за исключением поляка, но того словно переклинило — он не спускал глаз с пистолетного дула, которое смотрело ему точно в грудь. И мысль у него была лишь одна: а ну как путник забудется и нажмет на курок?

— Кто это? — спросил Ландскнехт у Ганжи. — Ты его знаешь?

— Еще как знаю. Зовут его Гедрус Шелига. Вместе турок на Черном море воевали. Свой человек. Он дал нам продукты.

— Пусть лучше коня отдаст! — резко сказал Ландскнехт.

— А ты попробуй, забери, — не без иронии посоветовал Ганжа. — От нас только перья полетят — дерется как дьявол.

— Отдал бы я вам, братцы, и коня, — вмешался в их разговор Гедрус Шелига. — Для тебя, Иван, мне ничего не жалко. Но спешу я. Дело у меня срочное... — Немного поколебавшись, он распустил завязки кожаного кошелька, висевшего у пояса, достал оттуда несколько талеров и всучил их Ганже. — Вот вам еще. Купите харчей у крестьян, если моих продуктов будет мало. Но больше не грабьте! Так сказать, во избежание... У меня для вас будет предложение получше и повыгодней.

Это он сказал, уже обращаясь к Ландскнехту. Тот прищурился и спросил:

— И что за предложение?

— Скоро узнаете. Если немного подождете меня на этом месте. Я вернусь если не завтра, то послезавтра точно. Тогда и поговорим. Такие воины, как вы, не должны уподобляться забулдыгам, готовым перерезать любому человеку глотку за медный шеляг...

Гедрус Шелига уехал. Схватив саквы с продуктами, разбойники едва ли не бегом поспешили в сухую просторную пещеру под крутым глинистым обрывом, служившую им укрытием. Как говорили старые люди, когда-то в ней жил сам бог Святовит. Не выдержав противостояния с новыми христианскими богами, он ушел в заоблачные выси, но оставил людям возле пещеры родник, вода которого была целебной.

Вскоре в укрытии запылал огонь, а в большом котелке над ним забулькала мучная болтушка с кусочками вяленого медвежьего мяса. Сидевшие вокруг костра разбойники в нетерпеливом ожидании не отрывали глаз от ароматного дыма, поднимающегося к сводам пещеры.

* * *

Жеребчик Гедруса Шелиги, освободившегося от груза тяжелых сакв, добавил прыти, и литвин наконец пустил его в галоп, благо дорога стала еще лучше и стелилась под копытами как длинная холстина, разложенная на земле для отбеливания. Клеппер, похоже, почуял близкий отдых и полную торбу овса, поэтому летел как на крыльях. Примерно спустя час лес закончился, и Гедрус въехал через ворота в город Венден, опоясанный доломитовой стеной с восемью башнями.

Ворот у города насчитывалось четыре, но постоянно открыты были только одни — к которым вела дорога из Риги. На остальных дежурила стража и отворяла их только по требованию в основном ганзейских купцов, чьи караваны сновали туда-сюда, как пчелы из улья на медосбор и обратно.

Миновав церковь Святой Екатерины, сразу за городскими стенами, конь Гедруса неспешно потрусил по булыжной мостовой. Звонкий цокот копыт настроил всадника на мажорный лад, и ему даже показалось, что солнце, забравшееся в зенит, начало светить сильнее, заставив дома Вендена сбросить со своих фасадов серую зимнюю накидку и побрызгав их яркими красками.

Так Гедрус Шелига оказался на Соборной площади, где высился храм Святого Яна и бурлил городской рынок. Был воскресный день. С трудом пробираясь сквозь толпы покупателей, литвин проехал мимо здания новой ратуши. Вскоре перед ним встал во всей своей мрачной и угрожающей красе замок-крепость Венден. Он некогда был построен на холме, над двумя глубокими оврагами. С северной и северо-восточной стороны замка были устроены пруды, а с южной был вырыт крепостной ров.

Крепость состояла из главного замка и трех форбугов — предзамков, у каждого из которых было свое хозяйственное назначение. На карте главный замок выглядел как неправильный четырехугольник. Четыре корпуса образовывали внутренний двор. В восточной части замка находилась капелла, а в западной — зал капитула.

Сложенные из валунов и плитняка, стены замка отражались в воде широкого рва и при полном безветрии, казалось, парили в воздухе над зеркальной водной гладью, отражавшей ясно-голубое небо. В начале века к ним пристроили предназначенные для артиллерийских орудий круглые башни, толщина которых превышала четыре метра. Они были кирпичными и своим красным цветом резко выделялись на сером фоне оборонительных стен.

Гедрус Шелига знал, что в Западной круглой башне еще находится надстройка — личные покои ландмейстера Ливонского ордена, а теперь герцога Курляндии. Это была большая, роскошно обставленная палата с богато декорированным звездчатым сводом. Герцог Готхард фон Кетлер обычно вел в ней тайные переговоры, не боясь, что его подслушают. Туда-то Гедрус Шелига и направлялся.

А в это время в них сам Готхард Кетлер читал вслух донесение своего шпиона Элерта Крузе, ливонского дворянина на службе у русского царя.

В какой-то мере герцог был благодарен грозному московиту. Война с Московией истощила Ливонию, и в 1561 году Готхарду Кетлеру пришлось признать польского короля Сигизмунда II Августа своим государем. Фон Кетлер был объявлен наследным герцогом курляндским. Это был предел мечтаний небогатого немца-дворянина. (Кетлер происходил из благородной, но обедневшей вестфальской семьи. Его старший брат, на кого он равнялся и кому завидовал, стал епископом Мюнстера, что, в свою очередь, помогло Готхарду занять высокий пост в Тевтонском ордене.) Земли Ливонии разделили на четыре части: Швеция получила Гаррию, Ревель и половину Вирландии, Дания — остров Эзель и Пильтен, а Готхарду Кетлеру достались Курляндия и Земгалия. Речь Посполитая воцарилась в южной Ливонии — Лифляндии.

Напротив фон Кетлера, в мягком кресле, сидел гость — рыцарь Мальтийского ордена, надворный маршалек литовский, князь Николай Христофор Радзивилл, по прозвищу Сиротка. Он с видимым удовольствием потягивал из серебряного кубка сладкую мальвазию и, казалось, не очень внимательно слушал то, что говорилось в донесении агента-опричника.

— ...Когда царь вернулся из Новгорода в Александровскую слободу, то велел во искупление своих грехов построить две большие каменные церкви и наполнить их знаменитыми иконами, колоколами и другим, так что у всех составилось мнение, и он сам так думал, что ему прощены все грехи Господом Богом... — Голос Готхарда Кетлера был громким и густым. Обычно так разговаривают начальники высокого ранга, привыкшие повелевать и командовать. — И все равно, после того, как царь очистил всю страну, он еще не насытился, назначив для казни еще триста человек из оставшихся. Однако когда в Москву прибыли послы его королевского величества и герцог Магнус, он пощадил их — по просьбе чужих или стыдясь своих людей.

Но как только господа послы и герцог отбыли, царь приказал построить на рыночной площади отгороженное место, а сам вместе со старшим сыном и опричниками отправился на площадь и ему стали приводить обреченных одного за другим. Среди них были его казначей Никита Фуников и главный канцлер Иван Висковатый, которого он любил, как самого себя. Царь приказал привязать казначея к столбу, развести огонь и топить под ним котел с горячей водой до тех пор, пока тот не испустил дух. А канцлера привязали к доске и изрезали, начав с нижних конечностей и кончая головой, — так, что от него ничего не осталось. Все другие были привязаны по порядку к барьеру, и царь вместе с сыном проткнул их пиками и зарубил саблями...

У многих приказал он вырезать из живой кожи ремни, а с других... Какое варварство! — воскликнул герцог, оторвавшись от куска пергамента, обработанного особым способом, чтобы он не боялся воды, и написанное нельзя было смыть.

Князь снисходительно улыбнулся и ответил:

— Отнюдь. Наихристианнейшие правители европейских стран не отстают по данной части от царя московитов. Уж вы-то, ваша светлость, должны бы это знать.

— Да, но все-таки!

— Ну-ну, не будем лукавить. Одна только Варфоломеевская ночь в Париже чего стоит. Уж там-то гугенотов погибло не меньше, чем погубил своих подданных великий князь московский. А казнь Томаса Мора, а милейший Жан Кальвин, обучавшийся в Парижском университете и изучавший римское право, который казнил в Женеве в 1553 году Микеля Сервета? И не только одного его, а еще человек сто за два года. Они, видите ли, не разделяли его взгляды на веру.

— Это были... м-м... издержки несовершенного законодательства.

— Которые стали правилами, — подхватил Николай Радзивилл. — Для европейцев «азиатская жестокость» — привычный оборот речи. Но даже палачи царя московитов — дети малые по сравнению с европейскими мастерами заплечных дел. Судите сами. Законы Франции, Британии и многих княжеств Европы знают до двадцати способов умерщвления и до сорока — разных пыток и истязаний. Перечень казней как синодик большой семьи: сожжение живьем с использованием сырых дров, чтобы огонь помедленнее разгорался; качели — когда человек то влетает в костер, то его выносит прочь; сожжение частичное, рук или ног; сожжение постепенное, когда привязывают сноп соломы, поджигают и пускают бежать в чистое поле... И так далее и так далее. Казни вошли у нас в привычку, как молитва перед сном. А для народа это — праздник. «Хлеба и зрелищ», — говорили древние римляне. С хлебом у нас не всегда хорошо, а вот «зрелищ» хоть отбавляй. Надо же чем-то отвлекать народ от дурных мыслей по поводу его бедственного положения.

— Да вы бунтарь, милейший князь! Святой инквизиции не боитесь?

Маршалек рассмеялся.

— Ничуть, ваша светлость, — ответил он весело. — Во-первых, потому что столь откровенно излагать свои мысли могу только вам, так как рыцарская честь не позволяет делать зло братьям, а вы бесчестьем не были отмечены. Во-вторых, от слов к делу большое расстояние, и мне как-то сподручней просить у Бога прощения и за свои прегрешения, и за грехи европейских правителей в молитвах, нежели изображать из себя сэра Галахэда — безгрешного рыцаря короля Артура. И в-третьих, мой троюродный брат, архиепископ краковский Юрий Радзивилл, имеет непосредственное отношение к ордену иезуитов; поэтому я не думаю, что он пошлет меня на костер.

Теперь уже улыбнулся герцог.

— Как ловко вы обставились, — сказал он дружелюбно. — Что ж, закончим этот спор на нейтральной ноте. У нас есть дела поважней. Они касаются Речи Посполитой... и меня лично —не буду кривить душой.

— Я весь внимание, ваша светлость, — посерьезнел Николай Радзивилл.

— В донесении агента из Москвы есть один весьма неприятный пункт, напрямую затрагивающий торговые интересы моего герцогства, а также — в большей мере — интересы польской короны. Царь московитов решил создать каперский флот на Балтике. Как вам эта новость?

— Я не считаю, что это серьезно, — уверенно ответил маршалек. — У московитов нет в таких делах опыта, нет шкиперов, способных водить большие военные суда. А на своих утлых карбасах они будут всего лишь удобной мишенью для корабельных пушек.

— Все это так, и я еще совсем недавно думал подобным же образом. Но неделю назад до меня дошли слухи, что некий капер строит суда и набирает на них команды во владениях герцога Магнуса — на острове Эзель, в крепости Аренсбург. Поначалу я не придал этому факту большого значения — мало ли что может взбрести в голову герцогу, который спит и видит себя королем Ливонии. Я посчитал, что он решил с помощью каперства поправить свое незавидное финансовое положение. И посмеялся — больше денег, чем на одно судно, в казне Магнуса нет. А один в поле не воин. Но вот прочитал донесение своего московского агента — и крепко задумался. При поддержке царя московитов с его богатствами дело может очень даже сладиться.

— Повторюсь: для этого нужны специально подготовленные моряки. Управлять военным судном — не рыбу сетью ловить.

— Этот капер, прикрывающийся службой у герцога Магнуса, есть некий Карстен Роде. Фигура в тесном мирке морских разбойников отнюдь не безызвестная. Опытный моряк, голштинец, был на службе датского короля.

Николай Радзивилл нахмурился.

— Если это так, то ситуация и впрямь может выйти из-под контроля, — сказал он задумчиво. — Русские поморы — опытные мореходы, правда, на маломерных судах. И храбрости им не занимать. Если этот Карстен Роде наберет смешанную команду из московитов и прожженных проходимцев из Европы — бывших пиратов, то тогда на Балтике вскипит дьявольское варево; вдобавок к тому, оно уже и так двенадцать лет заливает сушу — ливонской войне пока не видно конца. Каперы московитов вполне способны нанести большой урон нашей морской торговле, и с Ганзой в первую очередь.

— Вот и я об этом. Интересно, кто надоумил великого князя московского прибегнуть к каперам?

— Ну, это никакая не загадка. Царь Иван Васильевич разрешил англичанам торговать в его владениях, вот они и вносят ему в уши разные новости, в том числе и касательно пиратов. Английский капер Джон Хокинс немало крови попортил Испании. И продолжает заниматься этим с непременным успехом. С ним нет никакого сладу! И это притом, что у испанского короля Филиппа самый сильный флот в мире. Каперы или приватиры, как они себя называют — это бич божий. Несомненно, появление пиратов-московитов на Балтике скажется на военных действиях. Нам нужно готовиться к худшим временам.

— Сейчас они тоже желают быть лучшими... — буркнул герцог.

— Но если мы потерпим поражение еще и на море, то тогда Москва точно возьмет верх. Невозможно будет подвозить морем ни хлеб, ни оружие, ни боеприпасы. По крайней мере в достаточных количествах. Нас заблокируют. А это смерти подобно. Нужно остановить этого Карстена Роде любой ценой. Любой! Но как это сделать? И не поздно ли?

— Не поздно, — ответил Готхард фон Кетлер. — Мы уже озаботились...

На лице бывшего ландмейстера, длинном и узком, как лезвие боевого топора, появилась непередаваемая смесь хитрости, коварства и жестокости. Так выглядывает из засады голодный паук, когда неосторожная муха чересчур близко подлетает к его паутине. Николай Радзивилл даже вздрогнул от такой метаморфозы и подумал, что этому Карстену Роде теперь не позавидуешь. Не будучи замеченным в подвигах на поле боя, Готхард Кетлер всегда был готов отстаивать личный шкурный интерес, не жалея живота своего.

* * *

Маршалек уехал в сопровождении внушительного отряда «крылатых» гусар. Времена были смутными, и большой обоз с продовольствием для польской армии, вышедший из Вендена вслед за ним, нужно было охранять со всем тщанием. Николай Радзивилл чувствовал себя превосходно — редко кому удавалось так лихо подоить запасливого и прижимистого Готхарда фон Кетлера. Наверное, бывший ландмейстер Тевтонского ордена был польщен, что выбивать из него военный налог приехал сам маршалек литовский...

Едва Сиротка уехал, как к герцогу подошел оруженосец и с поклоном вручил ему запечатанный сургучом пакет. Глянув на оттиск печати, Готхард Кетлер встревожился — это было донесение купца, его агента во владениях герцога Магнуса. «Что-то стряслось», — весь в дурных предчувствиях думал герцог, нетерпеливо кроша неподатливый сургуч. Последнюю весть от агента он получил три дня назад, а значит, тот должен был отписаться не раньше следующего месяца. Какая причина побудила купца отправить нарочного в такой спешке?

Первые же строки донесения вызвали у герцога пароксизм бешенства. Потрясая кулаками, он несколько минут сыпал проклятиями. Затем вдруг резко успокоился, дочитал послание и задумался. Спустя какое-то время его лицо немного просветлело, и он вымолвил: «Да! Только так и не иначе!».

После этого хозяин покинул свои покои и спустился на кухню, что было для него совсем уж необычно. Завидев господина, шеф-повар предупредительно, с низким поклоном, отворилперед ним неприметную дверь, и фон Кетлер оказался в небольшой комнатушке с оконцем под самым потолком. Там сидел Гедрус Шелига и мужественно сражался с бараньим бочком, запеченным на вертеле, запивая куски хорошо поперченного и нашпигованного чесноком мяса крепким ливонским пивом. Судя по раскрасневшемуся лицу, литвин успел осушить не одну кружку и теперь с сомнением поглядывал на полупустой жбан с напитком — не позвать ли служку, чтобы тот наполнил его опять?

— Мое почтение, ваша светлость, — сказал Шелига несколько развязно, завидев герцога, но не встал, а лишь сделал вид, что поклонился — клюнул над столом носом; при этом он чуть не расшиб лоб о край большой глиняной кружки.

— Здравствуй, Гедрус, — мрачно ответил Готхард фон Кетлер и присел на лавку напротив литвина.

— Не хотите ли поднять настроение? — спросил Гедрус, указывая на вторую кружку.

Мысленно он подивился и насторожился — герцог был чернее грозовой тучи. Значит, случилось что-то серьезное...

— Наливай, — без церемоний ответил герцог.

Пиво он выпил в несколько богатырских глотков, отчего Шелига одобрительно хмыкнул — в кружку помещалось две пинты. А затем герцог достал нож и принялся есть ароматную баранину как простолюдин — обрезая кусочки мяса у рта и вытирая жирные руки о свои бархатные штаны-кюлоты. Так сидели они в полном молчании друг против друга не менее получаса, усиленно работая челюстями и наливаясь пивом, будто соревнуясь, кто больше съест и выпьет.

Подобная фамильярность к правителю Курляндии со стороны Гедруса Шелиги показалась бы стороннему наблюдателю весьма странной. Но мало кто знал, что литвин принадлежал к древнему дворянскому роду. Бедность и авантюрная натура заставили его вертеться по жизни как белка в колесе, играть разные роли, в том числе и людей подлого звания. Но когда это требовалось, Гедрус Шелига мог выказать и шляхетный гонор, а также достойно постоять за свою честь.

Однако данное обстоятельство не объясняло доверительных, почти дружеских отношений Шелиги с бывшим ландмейстером тевтонов, а ныне герцогом — совсем уж важной и неприступной шишкой. Причина тому лежала значительно глубже. Их связывала общая — весьма опасная — тайна, которая могла стоить головы обоим.

Готхард фон Кетлер давно хотел стать ландмейстером Тевтонского ордена в Ливонии. Для знатного, но небогатого вестфальца это место могло стать поистине золотым дном. Однако на его пути встал, как скала, упрямый и несгибаемый Вильгельм фон Фюрстенберг, у которого Кетлер был коадьютором.

Фон Фюрстенберг надеялся на помощь Швеции и Дании в войне с Московией, а Кетлер настаивал на сотрудничестве с Польшей и Литвой. В конечном итоге Фюрстенберг потерпел крах, а Кетлеру удалось временно стабилизировать военную ситуацию, и ведущая роль в политике ордена перешла к нему. Через территориальные уступки и переход тевтонов под протекторат Речи Посполитой ему удалось заключить союз с королем Сигизмундом II, а также Швецией. Как следствие, Вильгельм фон Фюрстенберг на ландтаге в Вендене вынужден был отречься от ландмейстерства в пользу Готхарда фон Кетлера.

Но он все равно сохранил ключевые посты в ордене. И в апреле 1560 года Фюрстенберг вновь стал главой большого комтурства Феллина, который был сильной и важной крепостью. Это обстоятельство подействовало на самолюбивого Готхарда Кетлера словно красная тряпка на быка. И он не стал больше дожидаться подачек судьбы, а нанес удар фон Фюрстенбергу сам.

В августе 1560 года русские войска осадили Фелинн. Вильгельму фон Фюрстенбергу две недели удавалось держать оборону, но мятеж и измена наемников вынудили его сдать крепость. Фюрстенберг был взят в плен. Его отослали в русский город Любим. Дипломатические усилия Тевтонского ордена вызволить Вильгельма фон Фюрстенберга из плена ни к чему не привели. Еще бы — этим вопросом занимался лично Готхард Кетлер.

А человеком, поднявшим мятеж в крепости Фелинн, был лейтенант роты наемников, литвин... Гедрус Шелига.

— Почему не спрашиваешь, зачем я тебя вызвал? — Герцог бросил на Шелигу острый, испытующий взгляд. — Или неинтересно?

— Ваша светлость всегда ставит мне задачи, которые никто больше не в состоянии выполнить. Так что на этот счет я всегда спокоен. Меня больше интересует другое: сколько я за это получу? Помнится, ваша светлость мне кое-что обещали... Но воз и ныне там.

— Я всегда держу слово! Мыза будет твоей.

— Не вижу грамотки на владение.

— Она у меня на столе. Сегодня же получишь. И даже можешь посмотреть на свое хозяйство. Но задержаться там надолго тебе не удастся. Нужно срочно ехать в Аренсбург.

— К герцогу Магнусу? Матка боска! — От волнения Шелига заговорил по-польски. — Ваша светлость, для меня Аренсбург хуже Московии! Я чересчур много там наследил. Кое-кто из подданных герцога спит и видит, как бы проткнуть меня шпагой или отправить на виселицу. Нет-нет, только не в Аренсбург! Ни за какие деньги!

— Перестань торговаться! — резко сказал Готхард Кетлер. — Мы не на рынке. Это на мелкие расходы. — С этими словами герцог бросил на стол увесистый кошель. — Если денег понадобится больше, в Аренсбурге есть мой доверенный человек, купец. Он даст тебе любую сумму — сколько потребуется для дела. Выполнишь задание, получишь пять тысяч гульденов.

— Десять! — выпалил Гедрус Шелига.

— Не зарывайся! Ты еще на знаешь, что тебе предстоит, а уже хочешь получить в два раза больше.

— Судя по авансу, — тут Шелига взвесил в руках монеты, — дело непростое. Да еще в Аренсбурге. Боюсь, что я даже продешевил. Так что мне нужно сделать?

— Отправить на тот свет одного пирата. Всего лишь. Дело для тебя, в общем, пустяшное.

— В Аренсбурге завелись пираты? — удивился Гедрус.

— Если мы не восстановим статус кво, заведутся. Некий датчанин Карстен Роде оснащает в Аренсбурге два судна для каперского промысла.

— Но вам-то что до этого? Мало ли на Балтике морских разбойников. Два-три судна какого-то безвестного датчанина погоды не сделают.

— Капер получил свой патент от государя Московии. Дальше нужно объяснять?

Шелига присвистнул от удивления.

— Однако... — Он покачал головой. — Теперь понятно, почему этот капер обретается в Аренсбурге. Герцог Магнус спит и видит себя королем Ливонии. Насколько мне известно, царь московитов хочет выдать за герцога свою племянницу.

— Уже выдал... — сквозь зубы процедил Готхард фон Кетлер; при этом в его глазах полыхнула ненависть. — Вот здесь все написано... — Он показал Гедрусу донесение агента. Такие бумаги герцог никогда не оставлял на своем письменном столе, а прятал в тайник; поэтому и захватил письмецо с собой — положить его на сохранность не было времени. — Магнус получил королевский титул и богатое приданое за невесту — те города, крепости и владения в Ливонии, которые его интересовали. Кроме того, царь Иван Васильевич даровал ему сотню богато украшенных добрых лошадей, двести тысяч рублей, золотые и серебряные сосуды, разную утварь, драгоценные каменья и украшения. И это еще не все. Царь послал со свадебным кортежем много бояр и знатных дам в сопровождении двух тысяч конных стрельцов, которым приказано помочь новоиспеченному королю и королеве утвердиться в своих владениях в их главном городе Дерпте.

— Ух ты! — воскликнул Гедрус. — Так мне теперь нужно будет еще и от московитов как-то спасаться. Не-ет, десять тысяч гульденов маловато. Двадцать — в самый раз. И ни шеляга меньше!

— Сукин сын! — вспыхнул герцог. — Ты что, думаешь, я нанял алхимика, который достает мне золото и серебро из воздуха?! Умерь свой аппетит! Десять тысяч талеров — это последняя цена за твою услугу.

— Ладно, согласен, ваша светлость. Пятнадцать меня вполне устроят.

Герцог вперил бешеный взгляд в невозмутимое лицо Гедруса. В светлых глазах литвина светились невинная простота и детская непосредственность.

«Шут! Проходимец! — разъяренно подумал Готхарл Кетлер. — Кой черт я с ним вожусь?! Кликнуть людей — и в пыточную. А там и до дыбы пару шагов. Поломать ему все кости и пусть подохнет, как бездомный пес. Тайны лучше всего хранятся в земле».

Гедрус Шелига словно прочитал мысли герцога. Его лицо вдруг закаменело, а в глазах появился лихой блеск. Он всегда знал, рано или поздно может наступить такой момент, когда герцог перестанет нуждаться в его услугах. И на этот случай принял свои меры. Литвин, конечно, понимал: бодаться с сильными мира сего — себе дороже. Но ему претила мысль оказаться в могиле, чтобы его убийца наслаждался всеми благами жизни...

Наверное, герцог понял, что творится в голове его присного помощника. Готхард Кетлер был отнюдь не дурак. Он совершенно не сомневался: такой опасный и хитроумный тип, как Гедрус Шелига конечно же предусмотрел возможный конфликт между ними. А значит, его ответ (даже с того света) может стать надгробием на усыпальнице самого герцога — уж что-что, а врагов, как явных, так и тайных, у правителя Курляндии и Земгалии хватало. И они не преминут воспользоваться удобным случаем, чтобы свалить его и растоптать.

Готхард фон Кетлер расслабился и изобразил улыбку. Она вышла кривоватой, но Шелига понял — гроза миновала, и герцог безмолвно просит прощения за дурные мысли. Литвин вернул улыбку Кетлеру и миролюбиво заявил:

— Что ж, думаю, мы сойдемся на двенадцати тысячах. Но на попутные расходы, в свете того, что мне стало известно, денег пойдет немало. Отчет я предоставлю. Договорились?

— Да... — выдавил из себя герцог.

— Шесть тысяч сразу, остальные — когда исполню заказ, — неумолимо продолжал Гедрус Шелига. — И грамотку на владение мызой.

Правитель Курляндии, у которого в этот момент свело челюсти от жадности, железной рыцарской перчаткой задавил в душе свое ретивое и согласно кивнул головой...

На следующий день хорошо отдохнувший Гедрус Шелига выехал за ворота Вендена с легкой душой и тяжелым кошельком у пояса. Большую часть денег, полученных от герцога, — пять с половиною тысяч гульденов — он выгодно вложил в дело, ссудив их знакомому купцу. А на мызу отправил нанятого управителя, весьма достойного и толкового бюргера, лишившегося и усадьбы (ее сожгли), и посевов (их вытоптали) во время военных действий.

Решив свои самые насущные проблемы, Гедрус поехал к старьевщику, где приобрел четыре комплекта поношенной, но вполне добротной одежды. Теперь она лежала в новых саквах, и жеребчик, которому не понравился лишний груз, лишь возмущенно фыркал и укоризненно косился на хозяина фиолетовым глазом.

Гедрус Шелига направлялся к пещере Святовита.