Подвеска пирата

Гладкий Виталий Дмитриевич

Глава 6. ПОКУШЕНИЕ

 

Остров Эзель в окружении мелких островков смотрится с моря как большой изумруд в диадеме, усыпанной разноцветными полудрагоценными камешками. Особенно это бросается в глаза летом, на фоне пронзительно-голубого неба.

По величине Эзель занимает первое место после Готланда среди островов Балтийского моря. Он окружен широкими отмелями, а кое-где — рифами и банками. Из-за этого суда не могут подходить к берегу ближе, чем на десять верст, что весьма немаловажно, если вдруг кто-нибудь надумает взять крепости Эзеля с моря. Множество полуостровов и мысов образуют ряд заливов и бухт, из которых только немногие могут служить гаванями для морских судов. К главнейшей из них относился Аренсбургский рейд.

Город Аренсбург не был чересчур бойким торговым местом. Подданные новоиспеченного короля Магнуса продавали рожь, ячмень, хлебное вино, рыбу — в основном камбалу и сельдь; а в порт завозили соль, табак, небольшое количество мануфактурных и колониальных товаров. Кроме того, жители города, помимо рыбного промысла и сельского хозяйства занимались обработкой камня и обжигали известь. Потом все это добро отправлялось водным путем в больших количествах в Ревель и Ригу. К сожалению, торговая гавань Аренсбурга мелка, тесновата и не вмещала больших судов, которые вынуждены были останавливаться на якоре, выгружаться и загружаться на рейде, в нескольких верстах от города. Это обстоятельство сильно сдерживало торговлю.

И тем не менее Аренсбург полнился народом, и не только местным. После того как русский царь Иван Васильевич короновал принца Магнуса Датского, в Аренсбург хлынули авантюристы всех национальностей и мастей. Прежний строгий порядок, заведенный тевтонами, рухнул, и на его обломках пышным цветом расцвели всевозможные пороки. А уж сколько таверн в Аренсбурге открыли — не перечесть! Это было самым доходным делом.

Таверна «Львиная яма» полнилась прощелыгами. В это место порядочные граждане и носа не казали. Ее держал некий Якоб Флит (точнее, Якоб ван дер Флит), больше известный под прозвищем Бешеный Якоб. Поговаривали, что часть своей бурной жизни он посвятил разбойному промыслу, но точно доказать его пиратство никто не мог. А спросить напрямую боялись — хозяин от таких вопросов свирепел и запросто мог пришибить любопытного глупца.

Название сложилось само по себе. Раньше таверна называлась как-то иначе, но теперь уже никто не помнил, как именно. Заведение находилось неподалеку от башни «Длинный Герман», которую горожане называли «Тюремной». По легенде, примерно триста лет назад суд Аренсбурга заседал в дормитории — просторном спальном помещении, находившемся рядом с башней. Смертные приговоры приводили в исполнение тут же и в довольно своеобразной форме. В стене зала суда открывалась дверь шахты, на дне которой держали голодных львов, и приговоренного к смерти сбрасывали на съедение животным, которые приводили приговор в исполнение немедленно.

Подземелье под башней «Длинный Герман» и было «Львиной ямой». В шахте и впрямь нашел свой конец епископ Хенрик III, убитый во время ссоры с членами капитула в 1381 году. Теперь в подвале башни держали жуликов и воров. А сомнительную славу называться также «Львиной ямой» получила весьма подозрительная с точки зрения аренсбургских властей таверна Якоба ван дер Флита.

* * *

Карстен Роде неторопливо прихлебывал весьма недурное пиво и сосредоточенно размышлял, с любопыством поглядывая на посетителей «Львиной ямы». Дело с покупкой судна он сладил быстро. Это был старый пинк водоизмещением в сорок тонн. Капер мудро рассудил, что такая дряхлая посудина потребуется ему лишь для одного боя. А дальше уж как повернется Госпожа Удача — или пан, или пропал. Если победа будет на его стороне, то у него появится новый, более добротный и уже военный корабль.

Нужно сказать, в вопросе приобретения судна Голштинец провел даже пронырливого Стахея Иванова, своего главного «казначея». У подьячего было строгое указание самого Малюты Скуратова следить за расходами «морского атамана» на оборудование небольшого флота и бережно распоряжаться государевыми деньгами. Карстен Роде быстро сговорился с одним из военачальников герцога Магнуса, и тот за вполне умеренную мзду поднял цену на пинк почти вдвое против той, какую запрашивал владелец судна, — разорившийся купец. Так что теперь Голштинец был при деньгах и уже подумывал, кому из датских негоциантов пристроить их в рост.

Пинк он вооружил тремя литыми чугунными пушками, десятью меньшими орудиями — барсами, восемью пищалями и двумя боевыми кирками для пролома бортов. Все это добро было взято из арсеналов крепости Аренсбург за полцены; обнищавшие подданные герцога-королька готовы были душу заложить дьяволу на выгодных для себя лично условиях. Этойсделкой Карстен Роде продемонстрировал Стахею Иванову, который хорошо разбирался в ценах на оружие, как он печется о выгоде царя московитов. Голштинец не положил в свой карман ни шеляга, тем самым совершенно успокоив чересчур придирчивого и подозрительного подьячего.

Название пинку неожиданно придумал боцман. Как-то в хорошем подпитии он скептически заметил, оглядывая приобретение:

— Не представляю, как эта старая медлительная корова может превратиться в хитрого пронырливого лиса. Пару ядер в борт, и пинк рассыплется как рассохшаяся бочка, с которой сняли обручи.

— А это идея! — радостно воскликнул Голштинец, в этот момент ломавший голову над именем судна. — Ведь как корабль назовешь, таким он и будет. «Рыжий лис»! Как тебе имячко?

— Не смеши камбалу на горячем противне! — фыркнул Клаус Тоде. — Она и так смешная. Ты бы еще назвал это корыто «Гончей».

Но Карстен Роде в каком-то провидческом наитии уже отдавал приказание сделать соответствующую надпись на борту судна. Оно и впрямь порыжело и заржавело от старости. И его капитану нужно было проявить поистине лисью хитрость, чтобы победить более сильного противника. А Голштинец очень надеялся добыть себе настоящий флагманский корабль новой постройки и с большим количеством пушек на борту.

Остальных два пинка строились на верфях острова Борнхольм, принадлежащего датской короне. По настоятельной просьбе Стахея Иванова их назвали «Царица Анастасия» и «Варяжское море». Похоже, эти имена были подсказаны ему кем-то из высокородных московитов, чтобы угодить царю Ивану Васильевичу.

Постройкой кораблей распоряжался Ганс Дитрихсен. На одном из них ему предстояло занять капитанский мостик. Второе судно поступало под командование Клауса Тоде, доброго знакомого Карстена Роде еще со времен его прошлых каперских похождений. Тоде был отличным моряком, но его губила приверженность к спиртному.

Голштинец отыскал Клауса Тоде в порту на мешках с соленой рыбой в совершенно непотребном виде — корсар был пьян до изумления. Удивительно, как он вообще не замерз — дело было зимой. Но после того, как Тоде получил приглашение выйти в море в качестве капера, его словно подменили. Он перестал пить и с утра до вечера торчал на верфях, придирчиво осматривая каждый гвоздь, вбитый в палубу его будущего судна. На новые корабли были обещаны пушки от самого великого князя, а в придачу к ним и толковые пушкари-московиты.

Что касается Клауса Тоде, то старый морской волк съездил в отпуск к своей ненаглядной Фелиции, а по возвращении ударился во все тяжкие — не вылезал из таверн и пил запоем. «Доброжелатели» нашептали ему, будто бы Фелиция завела себе кавалера, и теперь боцмана одолевал бес ревности.

Оставался последний и, пожалуй, главный вопрос — подбор команды. Тут уж никак нельзя было пустить дело на самотек, тем более, поскупиться. Карстен Роде прекрасно отдавал себе отчет в том, что обещанное царем Иваном Васильевичем месячное жалование рядовым матросам в шесть гульденов — это курам на смех. Если дележ добычи не будет произведен «по справедливости», то капитана и офицеров разъяренные корсары просто вздернут на нок-рее. Каперская справедливость предполагала неукоснительное следование законам морского братства, в которых не было ни слова о каком-то там жаловании; оно полагалось лишь матросам военных флотов, но никак не рыцарям удачи.

Поэтому договоры с каждым будущим корсаром Карстен Роде заключал тайно, без присутствия подьячего. И условия в них были несколько иными, нежели те, что были согласованы с дьяками царя Ивана Васильевича.

Для своего судна Голштинец хотел набрать тридцать пять настоящих храбрецов; часть из них должна смыслить в морском деле и хорошо знать побережье Балтийского моря. Начало уже было положено — с ним согласились пойти знакомые ему поморы Ондрюшка и Недан. Серьезную воинскую науку они не проходили, зато море, которое было для них, образно говоря, повивальной бабкой, понимали на уровне интуиции.

Парни подговорили пойти на разбойный промысел еще троих товарищей, чем вызвали сильный гнев у Фетки Зубаки. Для артельного атамана потеря пятерых самых сильных и выносливых рыбаков была почти трагедией. Особенно он расстроился из-за Недана. Детина работал за троих, а соглашался получать сущий мизер. Но перечить Фетка Зубака не решился — государево дело; не ровен час нагрянет Басарга Леонтьев со товарищи... Ему становилось дурно только от одной этой мысли.

Когда Карстен Роде увозил с собой молодых поморов, артельный атаман провожал его широкой угодливой улыбкой. Только в момент выезда саней за околицу, он дал волю своему гневу, да так, что домочадцам пришлось спасаться бегством. А потом напился и долго плакал пьяными слезами, обнимая сундук-подголовник, жалея себя и еще неизвестно кого, пока не уснул.

Двадцать матросов Голштинец набрал из датчан. Разные это были люди. Но все хорошо знали морское дело и умели управляться с парусами. Некоторых рекомендовал Бешеный Якоб, и Карстен Роде подозревал, что не все они в ладах с законом. В том числе и новый штурман, который должен был заменить Ганса Дитрихсена...

— Почему сегодня такой грустный? — раздался голос над ухом, и Голштинец невольно вздрогнул.

Он поднял глаза и увидел совершенно разбойничью физиономию Бешеного Якоба. У хозяина трактира отсутствовала мочка левого уха, отсеченная саблей, и косил левый глаз: пуля чиркнула по виску, обнажив кости черепа, и теперь натянутая кожа зажившей раны делала бывшего пирата косоглазым.

— Радоваться нечему, — ответил Карстен Роде. — Пинк готов к выходу, а команда еще не набрана.

— Извини, больше мне предложить некого. За других поручиться не могу. Но выход у тебя есть...

— Это какой же? — живо заинтересовался капер.

— Можно найти крутых парней, которые жизнь не ставят ни в грош, в королевской темнице. Каперу царя московитов герцог не откажет. А они будут благодарны тебе до гробовой доски за то, что спас их от веревки или от возможности сгнить в сырых казематах заживо. Благодарны и верны.

— А что, дельная мысль! — повеселел Карстен Роде. — Сегодня же договорюсь с начальником тюрьмы, чтобы провести смотрины.

Голштинец не стал откладывать это дело в долгий ящик. Допив пиво, он решительно направился в кордегарию. Там нашел знакомого офицера, и тот за несколько монет разрешил Карстену Роде посмотреть на узников; зачем это понадобилось Голштинцу, вояку не интересовало. Оба остались довольны друг другом. Капер — потому что не нужно было шибко раскошеливаться на мзду более высокому начальству, а офицер предвкушал, как после смены караула скрасит свою скучную бедную жизнь шикарным застольем с какой-нибудь ветреной красоткой без серьезных жизненных принципов.

Нарушителей спокойствия и жуликов во владениях герцога Магнуса было не так уж и много, поэтому они преспокойно умещались в каменном сыром колодце. Тем более, что здесь осужденные обычно долго не задерживались: кто мог, откупался (что приветствовалось и поощрялось жадным герцогом), и его выпускали на свободу, а совсем уж серьезных нарушителей ждал эшафот. Смертные приговоры приводились в исполнение быстро — город не мог позволить себе чрезмерных расходов на содержание заключенных.

В Тюремную башню Карстен Роде попал по мостику, перекинутому через шахту, где когда-то содержали львов. Шахта была глубиной в пять-шесть сажень, и теперь в нее стекались отходы. Поэтому на мостике вонь стояла изрядная, даже для капера, привычного к корабельным миазмам.

Вход в камеру был весьма оригинальным — через потолок. В потолке находилась дыра, куда бросалась канатная лестница для узников, а едва съедобную мучную болтушку в большой бадье опускали к ним вниз просто на веревке.

Сама же камера впечатляла размерами. Она была одна-единственная и занимала весь подвал башни «Длинного Германа». Чтобы рассмотреть узников, в темницу спустили фонарь.

— Эй вы там, крысы подвальные! — грубо рявкнул тюремщик, волосатый детина в кожаном фартуке, как у забойщика скота. — Подходи по одному к фонарю! Да так, чтобы ваши рожи были хорошо видны!

— А не пошел бы ты, тупая образина!.. — Из отверстия послышалась крутая виртуозная брань.

Карстен Роде невольно ухмыльнулся — сквернослов обладал талантом по части выражений. Уж не из вольного ли он братства?

— Ну, вы у меня попляшете!.. — разъярился тюремщик.

— Погоди, остынь, — похлопал его по плечу Голштинец. — Я буду сам с ними говорить. А это тебе на выпивку. — Он ткнул в лапищу тюремщика серебряный гульден.

— Премного благодарен, господин хороший, — угодливо сказал детина и отошел в сторону. — Говорите, коль вам хочется. Но как по мне, так их давно пора в расход.

— Эй, молодцы! — крикнул Карстен Роде в отверстие. — Кто желает выйти на свободу?

— Я! Я! И я тоже! — дружно раздалось в ответ.

— А почему не спрашиваете, что от вас потребуется взамен?

— Нам все равно, — ответил сквернослов; капер узнал его по голосу. — Мы готовы хоть в ад пойти, лишь бы выбраться из этой вонючей выгребной ямы.

— Что ж, и то верно. Кто-нибудь знаком с морским делом?

— Еще как знакомы... — проворчал сквернослов.

— Что он говорит? — поинтересовался кто-то на языке московитов.

— Как я понял, свободу предлагает, — ответил сквернослов на ломаном русском. — Но только тем, кто может ходить по морю.

— Крикни ему, что мы согласны! Мы поморы! Эй, господин хороший!

— Так он еще ничего толком не сказал, — осадил поморов кто-то из заключенных.

Карстен Роде уже довольно сносно освоил русскую речь, поэтому понимал, о чем шел разговор внизу.

— Будет вам и толк, только не упрямьтесь и подойдите к фонарю, — приказал он. — Да не толпой, а по одному!

Смотром разбойных физиономий Голштинец остался доволен: среди заключенных и впрямь нашлось несколько весьма колоритных персонажей. Но когда к фонарю подошли двое молодых поморов, как они себя назвали, он невольно присвистнул. Это были те самые парни, что в псковской корчме побили царских опричников! Карстен Роде напряг память, и в ней появилось странное словцо Стахея Иванова — ушкуйники.

Просматривая в кордегарии список, где были указаны прегрешения узников перед законом, капер лишь качал головой — как иногда странно судьба тасует карты. Тогда в Пскове ему захотелось иметь этих парней в своей команде, и вот они, пожалуйста, бери их тепленькими. Притом где — в темнице Аренсбурга! За тысячу миль от Пскова. Какая нелегкая занесла ушкуйников-московитов на Эзель?

Об этом как раз думали и братья Офонасьевы, Третьяк и Пятой. Спустя два дня после отъезда Ермака с атаманами, неумолимый Нагай послал их разведать верный путь к балтийским поморам. Он решил не дожидаться весны, а идти на Балтику санным путем, потому как в свете последних новгородских событий главарь ушкуйников, всегда отличавшийся даром предвидения, совершенно не сомневался: весной Волхов перекроют речными засадами. А где именно, поди узнай — ведь в Новгороде истреблены почти все его соглядатаи.

Немного повздыхав и посетовав, что атаман не дал им как следует передохнуть, братья опять оседлали коней и оправились на задание. А когда спустя три недели вернулись, то застали страшную картину. Стан речных разбойников был разорен, ушкуи сожжены, а в лесу валялись на поживу воронью тела их товарищей. Похоже, несмотря на меры предосторожности, возведенные Нагаем в обычай, царские слуги — уж неизвестно кто, стрельцы или опричники, — сумели подобраться к нему незамеченными.

Третьяк и Пятой решили, что в этом деле без казаков не обошлось. Только они были способны совершенно незаметно украсть яйцо из-под наседки, да так, что птица даже не шелохнется. Мелькнула у них и другая мысль: уж не причастен ли к этому нападению Ермак? Больно уж обиделся он на Нагая за то, что тот надерзил и не захотел пойти под его руку на службу к Строгановым. О предложении атамана казаков рассказала Марфушка; братьям Офонасьевым она была двоюродной сестрой.

Ни Марфушки, ни Нагая среди убитых Третьяк и Пятой не обнаружили. Или атаман ушкуйников сумел отбиться и уйти, или его пленили, что гораздо страшнее смерти в бою. Похоронив своих товарищей по христианскому обычаю, растерянные и упавшие духом братья решили вернуться к балтийским поморам, с кем уже успели наладить неплохие отношения.

Увы, им не суждено было затаиться и переждать лихую годину. В Нарве братьев опознали. Кто был доносчиком, неизвестно. Но они едва оторвались от опричников Малюты Скуратова, продолжавших искать в городе крамолу. Братьям повезло: преследователи были пьяными и посчитали, что одного их вида вполне достаточно, дабы привести ушкуйников в страх и трепет, подавить волю к сопротивлению. Царевы псы просчитались, потеряв при этом одного убитым и троих ранеными.

Нарва — небольшой город, спрятаться там негде, и братья от отчаяния отважились на небывалое дело: они схоронились на гостином дворе среди тюков с мехами, которые уже прошли таможенный досмотр и были водружены на сани датских купцов. Так они миновали все препоны, заставы и границу, и оказались в Курляндии. Правда, им пришлось немного поголодать, но это дело знакомое. Главное, что они не замерзли, да и морозы тогда стояли небольшие.

Покинув ночью купеческий обоз, братья взяли курс на вольный город Ригу. Там они рассчитывали затеряться среди приезжих иностранцев и дождаться весны, чтобы наняться на какое-нибудь промысловое или торговое судно. По дороге ушкуйники продали пять сороков беличьих шкурок, которые не забыли прихватить с собой из обоза, и хоть отдали их за полцены (ушлый торговец небезосновательно посчитал, что они краденные), тем не менее денег на дорогу и пропитание им вполне хватило. Братья даже прикупили себе двух мохноногих северных лошадок, что и вовсе облегчило дальнейший путь.

И все было бы хорошо, не соблазнись они посулами вербовщиков новоиспеченного королька Магнуса. Те набирали наемников для своей опереточной армии, которая формировалась на острове Эзель, в Аренсбурге. Герцог создавал войско по велению великого князя московского Ивана Васильевича, который обязался содержать его за свой счет, лишь бы новый датский вассал оказал царю поддержку в войне против Речи Посполитой. Деньги от царя московитов, а также различное воинское снаряжение и продовольствие герцог получал исправно. Однако воевать поляков и литвинов не торопился, ссылаясь на различные заковыки и трудности.

Оказавшись в Аренсбурге, Третьяк и Пятой, надеявшиеся не столько поправить свое финансовое положение, сколько затеряться среди разноплеменного сброда, попали как кур в ощип. Наемники, больше похожие на бандитов, нежели на войско, днями слонялись без дела голодные и злые: герцог, скупой как самый распоследний ростовщик, выделял на их содержание совершенно мизерные суммы. В казармах часто вспыхивали ссоры из-за пустяков, нередко оканчивающиеся кровавыми поединками.

Как раз из-за такой заварушки братья и очутились в каземате Тюремной башни. То, что они в пылу побоища ранили нескольких сотоварищей, им запросто сошло бы с рук — случай ординарный, ничего особенного. Но под горячую руку ушкуйников попался дежурный офицер из ливонских дворян. Он очень надеялся на свое отменное владение шпагой, однако Третьяк и Пятой доказали, что и русские не лыком шиты. Офицер надолго вышел из строя, а братьев бросили в темницу, где они ожидали суда, исход которого практически не вызывал сомнений — поруганная дворянская честь требовала достойного отмщения...

Карстену Роде герцог и впрямь не отказал. Очень уж соблазнительно выглядела в его глазах задумка царя Ивана Васильевича создать свой каперский флот. Магнус небезосновательно полагал, что часть добычи морских разбойников осядет и в его казне, благо он обязался предоставлять судам Голштинца укрытие в своих гаванях. А где найдут свой конец освобожденные преступники — на плахе или в морской пучине — его мало волновало.

Из тюрьмы вышли десять человек. Народ был разношерстным: немцы, датчане, голландцы и русские. Наиболее подходили для корабельной службы голландцы, Третьяк и Пятой, а также дерзкий сквернослов, немец по национальности. Его звали Хайнц Шуце. Он был штурманом, немало поскитался и, как понял капитан из беседы с ним, имел какое-то отношение к морским разбойникам. Но какое именно, Шуце так и не проговорился. Однако предложение стать капером принял горячо и с большим удовольствием.

Карстен Роде отправил восьмерых освобожденных под командой Шуце осваиваться на пинке, а братьев Офонасьевых оставил при себе, вооружив до зубов и переодев в платье голландских моряков. Он знал, что им можно доверять. Обладающий даром предвидения, Голштинец начал ощущать в последнее время какое-то беспокойство. Ему казалось, что за ним постоянно наблюдает чей-то пристальный недружелюбный взгляд. Каперу это очень не нравилось, он чувствовал себя неуютно и пытался вычислить в толпе соглядатая (если тот, конечно, был). Но все его потуги оказывались напрасными — слишком уж много людей толпилось на узких улочках и тесных рынках Аренсбурга.

Первый звоночек надвигающейся опасности прозвучал вечерней порой, когда уставший Карстен Роде в сопровождении братьев возвращался на постоялый двор. Беду заметил востроглазый Третьяк. Ушкуйники и в Аренсбурге держались как во вражеском городе, хотя их новый статус предполагал спокойную размеренную жизнь: каперов взял под свое крыло сам король Магнус. И все, кому нужно, об этом знали. Но все равно парни держали очи широко открытыми, а чуткие уши — востро.

...Арбалет высунулся из подворотни всего на треть локтя. Он был почти незаметен в надвигающихся сумерках. Но Третьяк сначала услышал характерный щелчок «козьей ноги» — приставного железного рычага для натягивания тетивы, затем тихий скрип предохранителя, освобождающего защелку, и, наконец, до его ушей долетело бурное дыхание стрелка: наверное, тот сильно торопился, чтобы обогнать Карстена Роде и его телохранителей и занять удобную позицию.

Нож мелькнул в воздухе как серебряная рыбка. Ушкуйник бросил его так метко, что попал точно в арбалетный болт. Невидимый стрелок от неожиданности ахнул, нажал на спусковой рычаг, и стрела, потеряв цель, вонзилась в ворота дома напротив. Пятой мгновенно понял, что к чему, выхватил пистоль и бросился в подворотню. Тем временем ошеломленный Карстен Роде пытался вынуть бесполезную в данной ситуации шпагу, но она почему-то никак не хотела покидать ножны.

Пятой вскоре вернулся. В руках он держал брошенный арбалет и чехол с болтами.

— Шибко быстрый... — буркнул он себе под нос. — Сиганул через забор, как кот, только его и видали.

— Чего не пальнул? — спросил Третьяк.

— Так ить потом неприятностей не оберешьси. Мы это ужо проходили.

— И то верно.

— Кто... кто это был?! — наконец прорвало и Карстена Роде; по запарке он задал вопрос на родном языке.

— Нехороший человек, — невозмутимо ответил Пятой на изрядно исковерканном немецком; он разумел чужие языки, правда, в пределах словаря рыночных торговцев. — Знамо, сукин сын, — добавил он по-русски. — Убивец. Чай, посулили ему хорошую деньгу. Интересно, в кого он целил-то?

Этот вопрос повис в воздухе. Карстену Роде и так все было ясно. Кто-то сильно не хочет, чтобы каперы царя московитов вышли в море. И если он останется в Аренсбурге еще неделю, как намеревался, за жизнь его нельзя будет дать и ломаного гроша.

— Завтра съезжаем — решительно заявил Голштинец, взяв себя в руки. — А сегодня переночуем в другом месте.

Миновавшая опасность — арбалетчик в засаде — это только цветочки. Не исключено, что их поджидают и возле постоялого двора. Интуиция даже не нашептывала, а кричала Карстену Роде: «Не ходи туда! Там смерть!». — он доверял этому голосу, который спасал его много раз.

Они развернулись и направили стопы в сторону таверны «Львиная яма». Каперы торопились — уже изрядно стемнело.

Бешеный Якоб совершенно не удивился, когда Карстен Роде попросил хозяина таверны приютить их на ночь.

— Рад, что ты еще жив, — сказал Флит.

— А что, ты в этом сомневался? — Карстен Роде бросил на него подозрительный взгляд.

— По правде говоря, да, были сомнения.

— Почему?

— Разговоры нехорошие пошли между клиентами. Будто шляются по городу пришлые людишки и про твои дела выспрашивают.

— Мало ли чересчур любопытных...

— Ну нет, эти люди, судя по тому, что я узнал, не относятся к праздношатающимся зевакам. Серьезный народ, битый.

— Может, хотят ко мне наняться? — не отставал капер.

— Это вряд ли. Иначе они пошли бы прямо к старому Иоахиму, которого ты подрядил в вербовщики и которого в Аренсбурге знает каждая собака.

— Ты их видел?

— Нет. Они ко мне не заходили... что довольно странно.

«Нет в этом ничего странного... — думал Карстен Роде, укладываясь спать на соломе в тесном сарайчике, где Якоб держал скотину перед убоем. — За мной идет облавная охота, и загонщики хорошо изучили мои привычки. Они не хотят, чтобы их приметили завсегдатаи «Львиной ямы». Народ тут простой, сразу захочет узнать, кто присоединился к их компании — уж не шпионы ли городского магистрата? А там слово за слово, и до драки недалеко. Которая может привести охотников за моей головой в подвал Тюремной башни...».

Он уснул рядом с овцой. Бедное животное, предназначенное к закланию, тяжело вздыхало и ворочалось. Беспокойство его передавалось каперу: он видел бессвязные, калейдоскопические сны, где сусальные картины родной стороны чередовались с кошмарами...

* * *

Флагманский пинк был небольшим судном, но готовить его к предстоящему походу приходилось как настоящий военный корабль. В первую очередь погрузили балласт: не как обычно — чугунные бруски, а просто валуны, которые засыпали мелким камнем. (Карстен Роде решил сэкономить, будучи абсолютно уверен, что пинку жить недолго и вскоре у него будет другой корабль.) Затем на балласт поставили бочки для воды, а пустоты между ними заполнили дровами. Эта часть судна называлась водным трюмом. Туда же опустили вино и провизию.

Около грот-мачты была установлена помпа, чтобы выкачивать воду со дна трюма. Вокруг самой мачты соорудили специальный ящик — «вель». Он шел от самого днища до нижнего дека и предохранял помпу от засорения и повреждения. Под палубой сделали помост — кубрик. Он занимал всю ширину корабля и хранил весь сухой провиант да хозяйство кока.

Пространство под кубриком поделили: в носу и корме отгородили крюйт-камеры для хранения пороха. Над ними разложили артиллерийские принадлежности и припасы.

По соседству с грот-мачтой устроили оружейную для хранения абордажного оружия: мушкетонов, пистолей, пик и сабель. Вокруг всего пинка по бортам натянули сетки для сундучков с личными вещами. Во время боя они будут защищать моряков от картечи и пуль противника.

Пушки и «барсы» установили на верхней палубе на легких лафетах, а пищали — на баке и шканцах. Под лафетами ожидали своего часа ломы и ганшпуги, а под пушками — все для чистких стволов и забивания зарядов: банники, прибойники и пыжевники. Часть ядер покоилась рядом с орудиями, в кранцах — кольцах из толстого троса, не позволявшим ядрам раскатываться по палубе.

Карстен Роде осматривал свое хозяйство в приподнятом настроении. Еще два-три дня — и можно выходить в море. Весна выдалась теплой, солнечной, свежий ветер так и просился, чтобы его поймали в паруса, а балтийская волна не была слишком крутой и норовистой, чего капер опасался больше всего — старый пинк кряхтел и трещал даже при легком ветерке.

Его мучил лишь один вопрос: где найти недостающих членов команды? Тех, кого присылал к нему вербовщик, старый Иоахим, он браковал нещадно. Это было в основном отребье, годное лишь к пьянке и мародерству: почти все они являлись сухопутными крысами, дезертировавшими из войск датского короля.

От неприятных мыслей, появившихся неожиданно как облако в ясный день, закрывшее солнце, Карстена Роде отвлек зычный голос Клауса Тоде с берега. Боцман наконец вышел из запоя и с невиданным рвением взялся за исполнение своих обязанностей. В данный момент он заканчивал приемку провианта и ругался с торговцем, запросившим за свой товар слишком много.

Рядом с ним стоял Стахей Иванов, которого великий князь московский обязал быть рядом с «наказным морским атаманом» не только на суше, но и на море — чтобы царской казны не миновала даже полушка. Подьячего мало интересовал процесс торговли; он с тоской думал о предстоящем выходе в море и мысленно прощался со своими домочадцами.

— Капитан! — кричал Клаус Тоде. — К нам новые соискатели!

В интонациях боцмана явственно слышался скептицизм. Старый морской волк относился с пиететом лишь к просоленным насквозь скитальцам морей, не раз и не два побывавшим в баталиях.

«Очередная пьянь... — с тоской подумал Карстен Роде, поняв по голосу боцмана, что новые кандидаты в члены команды его не впечатлили. — Роюсь в отбросах, как петух в навозной куче в поисках одной- единственной жемчужины».

— Давай их сюда, — нехотя приказал он.

Спустя какое-то время раздался стук шлюпки о борт, и на палубу по веревочному трапу один за другим поднялись пять человек. Было видно, что на них одежда с чужого плеча, однако некие флюиды заставили приунывшего Карстена Роде взбодриться и встрепенуться.

Он присмотрелся к соискателям повнимательней, и увидел, что под мешковатым платьем находятся крепкие мускулистые тела настоящих бойцов. Их легкие упругие шаги напоминали кошачью поступь, характерную для отменных фехтовальщиков. Особенно отличался этим сероглазый крепыш; он не шел, а как бы катился по палубе — настолько легки и непринужденны были его движения. Взгляды крепыша и капитана встретились, и Карстен Роде ощутил под сердцем холодок — на него смотрели две льдинки.

— Кто такие? — резко и требовательно спросил Голштинец.

Он хотел сразу показать, кто есть кто. Капитан морских разбойников должен быть не только жестким, но временами и жестоким к членам своей команды, иначе его просто не будут праздновать.

— Нам бы наняться... — робко сказал сероглазый, но Карстена Роде трудно было провести: робость наиграна.

— Это понятно и без объяснений, — нетерпеливо прищелкнул пальцами капитан. — Мне хотелось бы знать, во-первых, служили ли вы во флоте, и, во-вторых, как владеете оружием. Храбрецы вы или трусы, покажет первый же бой. Если при абордаже не будете пасти задних — почет вам и уважение команды гарантированы, ну а ежели заболеете «медвежьей» болезнью во время атаки и займете очередь в гальюн — тогда выбросим вас за борт, рыб кормить. Так я вас слушаю.

— Все мы не флотские, но трое из нас турок на море воевали, остальные не раз бывали в сухопутных сражениях, и все искусно управляемся с оружием, — снова ответил сероглазый; наверное, он был для четверых товарищей кем-то вроде атамана.

— Искусно, говоришь? Ой ли?

— Желаете проверить? — Серые глаза крепыша блеснули дамасской сталью.

— Непременно.

— Ну что же... — Крепыш обернулся к здоровяку и спросил: — Как тебе, Барнаба, не слабо на герц?

Тот лишь крякнул в негодовании — откуда такие сомнения?! — и достал из ножен карабелу устрашающего вида. Карстен Роде встретил нетерпеливый взгляд Третьяка и милостиво кивнул — давай, твоя очередь; братья, как обычно, не отходили от капитана ни на шаг. Они и проверяли будущих каперов на предмет владения холодным оружием. Что касается огненного боя, то из мушкетона в ближнем бою не промахнется и ребенок — картечь всегда найдет цель.

— Поединок до первой крови! — предупредил Карстен Роде. — Разить наповал запрещено. Кто ослушается, тому немедленная смерть.

Боцман, прибывший на судно вместе с соискателями, тут же продемонстрировал пистоли.

Зловеще просвистела карабела, и на саблю Третьяка обрушился удар неимоверной силы. Наверное, Барнаба хотел закончить поединок быстро и эффектно, как это делал неоднократно прежде. Но нашла коса на камень. Третьяк отшатнулся, саблю не выпустил, лишь прикусил нижнюю губу до крови от боли в кисти руки. А затем пошла лихая рубка. Сбежавшиеся на нечаянное представление члены команды пинка поддерживали зачинщиков одобрительными возгласами.

Барнаба бил по сабле ушкуйника словно молотом по наковальне. Третьяк больше защищался, да и что он мог поделать против стального вихря, разящего со всех сторон со страшной силой? Барнаба и впрямь был отменным мастером фехтования. Скоро всем стало понятно, что Третьяк проигрывает. Карстен Роде уже хотел остановить поединок, но тут раздался возглас Пятого:

— Гирька!

Третьяк на замахе отскочил, сунул руку за пазуху, вытащил гирьку на тонкой, но прочной цепочке, и начал ее раскручивать, словно крылья мельницы, при этом не забывая парировать удары Барнабы. Спустя считанные секунды гирька с цепочкой превратились в сверкающий круг, и когда его супротивник, несколько озадаченный таким невиданным трюком, сделал неуверенный выпад, ушкуйник выбросил вперед левую руку с гирькой, цепочка как змея обвилась вокруг клинка карабелы, и в следующий момент та упорхнула из рук Барнабы словно птичка. А еще через мгновение Третьяк оказался позади противника и обух его сабли — чтобы не порезать — чиркнул по шее Барнабы.

— Это не по-честному! — горячо и дружно запротестовали кандидаты в каперы на разных языках. — Бой только на саблях!

— В настоящей боевой схватке все подручные средства хороши, — жестко парировал капитан. — Это вам наука на будущее. Все, на этом испытание закончилось. Вы приняты в команду. Осталось заключить соглашение. Прошу в мою каюту. По одному!

Он был доволен. Наконец ему улыбнулась удача. Если все пятеро кандидатов хоть наполовину такие, как этот здоровяк Барнаба, то у него будет великолепная абордажная команда. А опыт подсказывал, что и остальные бойцы стоящие. Особенно сероглазый. Он готов был выйти на герц после Барнабы, и Карстен Роде очень сомневался, что Третьяк с ним совладал бы. Это мог сделать только второй брат Офонасьев; Пятой был куда быстрее и проворней Третьяка и разил как змея — молниеносно.

Так в списках команды пинка появились пять новых имен; скорее прозвищ: Барнаба, Черкас, Конрад, Смага и Литвин. Свои фамилии новобранцы не назвали. Впрочем, среди пиратов это было обычной практикой. Морские разбойники не имели ни малейшего желания, чтобы после всех своих морских приключений, когда они заведут себе жен и детей, прикупят таверну на оживленном торговом тракте или какое-нибудь иное доходное место, к ним явились полицейские приставы, заковали в железо и отвели в темницу или на эшафот.

Спустя сутки «Рыжий лис» вышел в море...