Путешественник

Бенцони Жюльетта

Часть I

РАНЕНЫЙ РЕБЕНОК

Квебек, сентябрь 1759

 

 

Глава I

ПТИЦЫ НА РЕКЕ СВЯТОГО ЛАВРЕНТИЯ

Серебристая чайка парила в неподвижном воздухе, простирая могучие крылья, придававшие ей величавую уверенность над невидимыми течениями. Ее желтый, слегка загнутый клюв был повернут в сторону сверкающей реки, едва обнажавшей кромку песчаного берега. Птица летала в поисках пищи и вскоре должна была ее найти. Ведь этот неприхотливый чистильщик побережья довольствовался и рыбой, и рачками, и ракушками, разбивая их и кидая на скалы, и корабельными отбросами, — всем, что выбрасывало море или люди. Не гнушался он и яйцами, украденными из гнезд других птиц.

Как всегда завороженно наблюдая за птицами, ребенок следил за каждым изменением в полете чайки, пока она внезапно не исчезла за стеной форта. Но не надолго: мгновение спустя она вновь появилась — в ее клюве трепыхалось что-то блестящее — и удовлетворенно направилась к расселине в скале, поросшей травой и мхом. Там было ее убежище. Птица скрылась из виду, и к Гийому вернулась грусть, а вместе с ней и чувство голода, пробужденное видом этой птицы, которая, по крайней мере, могла есть что захочет.

Смешно грустить в такой прекрасный день. Сильные в сентябре ветры только что унесли тяжкий летний зной; небо, в которое редко не поднимался дым пожара, светилось нежной голубизной, и впервые за долгие месяцы умолкли пушки. Поговаривали, что англичане, измотанные безуспешной осадой Квебека, собирались покинуть устье реки Святого Лаврентия и до наступления зимы уйти в открытое море, чтобы уберечь свои корабли от ледового плена.

Судя по тому, как вели себя люди, находившиеся в небольшом форте, в этом была доля правды. Укрепление охраняло Фулонскую бухту, откуда можно было наблюдать за движением по реке в обоих направлениях и помешать высадке неприятеля у подножия утеса, на узкой полоске земли, где раньше молотили зерно. Как и многие другие укрепленные пункты, этот был наспех сооружен в начале лета 1759 года, когда у Квебека неожиданно для всех появились парусники английского адмирала Даррелла. Это произошло, как позже стало известно, по вине предателя Матье-Теодоза Дени де Витрэ, который, желая заслужить какое-то звание в британском флоте, без колебания провел неприятеля через опасное устье Св. Лаврентия — надежного защитника Квебека, — с его островами, скалами, отмелями и коварными течениями.

Фулонский пост был, как родной брат, похож на соседний форт в бухте Мэр, да и на другие укрепления, возведенные в такой же спешке: толстые стены из заостренных бревен, а над ними — вышка с покрытой дранкой крышей.

При первом взгляде трудно было понять, в чем смысл всех этих укреплений, расположенных в виде ожерелья. Зачем, спрашивается, канадцам потребовалось обносить ими крутой скалистый склон, этот гигантский, вбитый в устье реки клин, на котором гордо расположилась столица Новой Франции? На самом деле это был лишь обман зрения: только один из этих небольших фортов был действительно важен — в Фулонской бухте, ведь именно он прикрывал с этой стороны единственный доступ к огромному мысу. Никому не известный вход таился под покровом сосен, кленов, берез и непроходимыми зарослями колючего кустарника, под густой зеленью, скрывающей крутую тропу — по ней от реки можно было подняться до самого города.

Понятно, почему столь ревностно и тщательно защитники Квебека пытались скрыть его от глаз неприятеля. Однако теперь этот нехитрый форт, казалось, решил забыть о войне: через широко распахнутый вход было заметно, как оживились одетые в старую выцветшую и полинявшую униформу люди. Одни мылись, другие выносили проветрить матрасы или перекатывали бочки. Кто-то стирал свои вещи или чистил оружие. И все это происходило в полной тишине.

С высоты скалы, на которой он сидел, Гийом заметил даже начальника поста капитана Вергора дю Шамбона. Стараясь не запачкать свои начищенные сапоги, он самодовольно фланировал по грязному двору. Задрав нос, полуприкрыв глаза и выпятив грудь колесом, капитан смахивал на важного индюка.

Внезапно худое лицо мальчика покраснело от гнева, к которому примешивалось горькое чувство бессилия: он и раньше не любил отца Милашки-Мари, но с сегодняшнего утра он испытывал к нему отвращение… С чего вдруг этот напыщенный дурак решил отправить жену и дочь в Монреаль? Да еще в тот момент, когда все вроде бы устраивается?.. Самой нелепой, пожалуй, была его довольная физиономия! Казалось, он более чем всегда был доволен своей персоной, вместо того, чтобы впасть в отчаяние от одной лишь мысли прожить два-три дня, не видя своей малышки. Но нет, он-то как раз был доволен. Кто плакал, так это Гийом…

Или, может, он улыбался при мысли, что избавился от жены? Сидеть за столом лицом к лицу с госпожой Вергор (хотя с тех пор, как здесь появились англичане, на это оставалось все меньше времени), ложиться каждый вечер с ней в одну постель вряд ли было всегда приятно. Уж это Гийом понимал. Но в конце концов офицер должен был соображать, что делает, беря в жены эту тощую высокую клячу с острым носом, которая и в свои лучшие годы наверняка не умела улыбаться. Такой поступок Гийом судил строго с высоты своих девяти лет. В его представлении госпожа обязана выглядеть грациозной, любезной и опрятной, даже если такие суровые обстоятельства, как осада, вынуждают ее забросить ухоженный дом и отправиться в поле на жатву или заняться скотом, сменив мужчин, которым отныне приходится оборонять город. Ведь именно так поступила его собственная мать… Впрочем, госпожу Вергор ни разу не видели без рукавиц, тем более с серпом в руках…

И самое удивительное — Милашка-Мари. Как только столь жалкой паре — остроносая кляча и отнюдь не походивший на Адониса тучный капитан с красным, обезображенным оспой лицом, — удалось зачать такое очаровательное существо?

Скажи кто-нибудь Гийому, что он уже два года влюблен в девочку, он бы, скорее всего, этого не понял и наверняка был бы этим смущен. Но это была правда: он обожал созданную из розового сатина и некрученого шелка куколку, которую впервые увидел однажды зимним утром, — вереща от счастья, она, как мячик, катилась по обледеневшему склону улицы Сен-Луи. Дородная кумушка, ее кормилица, старалась догнать девочку, но из страха свернуть себе шею едва двигалась, зато Гийом, обутый в подбитые гвоздями деревянные башмаки, уверенно и без труда настиг беглянку, которая и сама остановилась, угодив в сугроб, наметенный в конце улицы…

Поднимая девочку, он ожидал, что она заплачет. Но, к своему удивлению, увидел сияющую под белыми пятнами снега мордашку — круглое личико, необычайно свежее, с большими сверкающими глазами удивительного сине-зеленого оттенка, которые светились и менялись подобно морским глубинам, куда отважился проникнуть луч солнца. Похоже, малышка была в восторге от самой себя и от барахтанья в снегу.

Не так-то легко было отнести ее домой. Даже крепкому мальчику семи лет вес четырехлетней девчушки, да еще в одежде, покажется не малым; из-под многочисленных юбок, шерстяных и вязаных вещей торчали крошечные, обутые в забавные красные ботинки ножки — от восторга они, казалось, жили своей жизнью. Но Гийом не почувствовал тяжести: восхищенный, он глядел на выбившиеся из-под бархатной шапочки шелковистые волосы льняного цвета с таким серебристым отливом, будто лунный свет задержался в них. Никогда он не видел ничего подобного, а ведь в этих местах девчушки со светлыми волосами были не редкость.

Поначалу удивленная и полная решимости высвободиться, малышка, осмотрев своего спасителя, видимо, решила, что он ей подходит: она обхватила рукой шею Гийома, чмокнула его в щеку влажными губами, положила головку к нему на плечо, вздохнула с облегчением и успокоилась. Воспользовавшись этим, мальчик смог, не без гордости, отнести ее домой.

У крыльца он вручил ее кормилице и явно разозленной матери, которая лишь заметила, что дочь промокла, даже не подумав произнести хоть слово благодарности. Гийом и не ждал, что его отблагодарят, но все же счел оскорбительным, когда дверь захлопнули перед его носом, а спасенную девочку унесли сушиться.

В то утро Гийом, конечно, опоздал в коллеж ордена иезуитов, за что был наказан надзирателем. Но это его не расстроило: сколь мизерна была расплата в сравнении с наполнившим его ощущением счастья. Он чувствовал себя таким счастливым и гордым, будто нашел сокровище или завоевал целую провинцию.

Часть Квебека, которая называлась Верхним городом, была невелика, и ее жители часто виделись друг с другом. А отец Мари (так звали девочку — в Милашку-Мари она превратилась благодаря нежности своего друга) поддерживал отношения с доктором Тремэном, отцом Гийома. Из-за своей предрасположенности к полнокровию — а тому способствовали регулярные пирушки у главного интенданта Биго, которому капитан служил верой и правдой, — ему частенько приходилось прибегать к услугам врача. Они не были друзьями, но при случае обменивались словцом-другим, так что Вергор дю Шамбон, случайно встретив доктора у губернатора Водрей, счел нужным поблагодарить его.

Между их женами общение исключалось — лишь вежливое приветствие при встрече, и не более. Госпожа Вергор, родившаяся в среде квебекских буржуа, с трудом скрывала презрение, испытываемое к молодой жене врача. Последняя, как всем было известно, приехала из родной Нормандии со своими жалкими пожитками всего за несколько дней до свадьбы. По всем манерам крестьянка, с которой даме с ее положением не пристало иметь ничего общего. Это, впрочем, не помешало госпоже Вергор почувствовать себя оскорбленной невниманием, так как молодая жена доктора не нанесла ей, как полагалось в городе, свадебный визит. Разве она не была супругой знатного лица? По крайней мере, она тешила себя этой мыслью, даже если и обольщалась на сей счет.

Матильде Тремэн не пришло в голову — и совершенно правильно! — обременять себя церемонией, которую она считала несущественной. Поэтому, хоть они и жили через улицу Сен-Луи, но никогда не общались и даже не оказывали одна другой мелкие соседские услуги до тех пор, пока Гийом не вытащил Мари из сугроба. С этого дня он стал ее рабом и проводил время в мыслях о том, что бы сделать девочке приятное, рассчитывая получить в награду радостный возглас или улыбку, от которых на щеках малышки появлялись очаровательные ямочки.

Если не надо было зубрить в коллеже латынь, мальчик любил ходить по Нижнему городу, бродить в порту даже зимой, когда река волокла огромные глыбы льда, смерзавшиеся затем в причудливый фантастический пейзаж — из белого с синеватым отливом льда выступали мачты попавших в плен кораблей. Рискуя сломать ноги, он преодолевал каменистую дорогу, ширины которой едва хватало для одной повозки и которая вела из Верхнего города к причалам, чтобы зайти к своему приятелю Франсуа Ньелю, сыну богатого купца с улицы Су-ле-Фор. Вдвоем они множество раз следовали по одному и тому же маршруту: ходили по кривым улочкам с романтическими названиями — Канардьер, Со-о-Матло, — с низкими домами, сложенными в основном из принесенного с побережья черного камня.

Они никогда не отваживались посещать таверны или постоялые дворы, например, «Золотой лев», «Три голубя» или «Царь Давид» (отец Гийома отхлестал бы его розгами по спине, если бы только заметил его там), — им довольно было прильнуть на миг к заиндевевшим окошкам, казавшимся розовыми из-за отблесков огня изнутри. Зато они очень любили заходить к ремесленникам, к корабельному плотнику или к оружейнику, или же в лавочку судового поставщика. Их знали и с радостью встречали. Часами они могли торчать там, неподвижно и завороженно глядя, как дядюшка Лекер вырезал нос корабля; или в магазине господина Клемана с восхищением разглядывать компасы, астролябии, украшенные экзотическими существами коробочки для пряностей, пачки табака и искусно сложенные стопками связки новых корабельных снастей, приятно пахнувших пенькой. Иногда им что-нибудь дарили, особенно Гийому, поскольку все знали, что он мечтал о море с тех пор, как только научился отличать корабль от повозки: моток веревочки, либо несколько кусочков сахара — редкость в этих местах, где кондитерские изделия смягчали соком клена, — или ножичек, а у дядюшки Лекера можно было даже получить в подарок игрушечных резных зверей, которые мгновенно появлялись из-под его ловких пальцев.

Все эти сокровища, которыми Гийом раньше очень дорожил, он дарил теперь Милашке-Мари. Летом, то есть с июня по октябрь, когда порт оживал и туда прибывали доставлявшие эмигрантов и разные товары французские парусники, причаливали груженные мехами лодки индейцев, там можно было найти и многое другое. Самой крупной добычей Гийома была полученная ценой трудных переговоров шкурка горностая, которую он, торжествуя, отнес своей подружке. В тот день госпожа Вергор дю Шамбон удостоила его улыбкой и позволила побыть несколько минут в обществе дочери. Теперь, когда все переехали на лето за город, он мог даже изредка приходить поиграть с ней.

Немалая часть жителей Квебека имела неподалеку от города немного земли, сад с крольчатником и курятником. Некоторые, в основном знатные люди, громко называли это «поместьем», которое чаще всего представляло собой лишь чуть более просторный дом с клочком земли и леса и напоминало сеньорию, что было типично для бывших поселенцев, обживавших в давние времена берега рек. Иногда усадьба находилась в селении, иногда вдали от жилья. Чаще всего это была просто ферма, где выращивали пшеницу, кукурузу, овощи, а также содержали скот.

Так произошло и в семье Тремэн: от умершего дядюшки они унаследовали его имение, носившее великолепное название На Семи Ветрах в память о деревушке в Котантене, где дядя появился на свет. Расположенное позади города у самой реки на небольшом холме, возвышающемся над Авраамовыми равнинами, их маленькое владение находилось в сеньории Сильри и не относилось к поместьям. Это был одноэтажный деревянный дом на каменном фундаменте, с покрытой дранкой четырехскатной крышей, увенчанной коньком. Небольшое крыльцо под навесом вело в дом, свет в который проникал через низкие окна и четыре застекленных слуховых окошка.

Поначалу это было единственное жилище семьи Тремэн. Женившись во второй раз на Матильде Амель, матери Гийома, доктор решил обосноваться в городе, хотя бы на зиму. С тех пор в имение На Семи Ветрах переезжали лишь летом на несколько недель во время жатвы, чтобы помочь тому, кто вел хозяйство на ферме, — Адаму Тавернье, мужчине зрелого возраста. Он жил там на протяжении всего года вместе со своим другом индейцем по имени Конока из племени абенаков, приехавшим с ним много лет тому назад.

Гийом очень любил этот дом. Гораздо больше, чем тесный и темный дом в Верхнем городе. Здесь царил дух свободы, быть может, потому, что ароматы всевозможных приключений пропитали замшевые мокасины и бахрому на одежде Коноки. Была и другая причина: поместье, на сей раз настоящее, принадлежавшее Вергору дю Шамбон, находилось совсем рядом, на границе Годарвиль, и Гийом мог видеть Милашку-Мари почти каждый день, когда кормилица, произведенная в гувернантки, водила девочку гулять. Толстая Жозефина была доброй женщиной, она любила мальчика, а его преданность Мари умиляла ее. Иногда, не слишком часто, чтобы не досаждать матери, он провожал их до дома и ненадолго задерживался с ними в саду. То были мгновения бесконечной нежности и счастья; он бережно хранил их в своем сердце, чтобы вновь насладиться ими в минуты одиночества.

Гийом был в имении, когда началась осада. Луи Вергор тоже поспешил отправить своих женщин в деревню, чтобы обеспечить им пропитание. К тому же вскоре началось строительство форта в Фулонской бухте, которым ему было поручено командовать.

Узнав об осаде, доктор Тремэн лишь пожал плечами, но Адам Тавернье, всегда такой же молчаливый, как и его друг индеец, в бешенстве выкрикнул что-то и плюнул на землю, приведя этим Гийома в крайнее замешательство. Но мальчику ничего не удалось выяснить, никто из мужчин не проронил больше ни слова, а расспрашивать отца он не решился. Обычно Гийом разговаривал с Тавернье, но на сей раз не осмелился этого сделать из-за странного огня, горевшего в его глазах; он напоминал пламя, вырывающееся во время выстрела из дула карабина…

В то утро, шестого сентября, Гийом помогал Коноке чинить сбрую, как вдруг шум упряжки и резкие возгласы заставили их выбежать из пристройки на улицу. Крик раздавался с небольшой, тяжело нагруженной двуколки, на которой поверх багажа восседала госпожа Вергор дю Шамбон в компании своей дочери и Жозефины. А кричала, конечно же, Милашка-Мари, и причину ее крика было нетрудно понять: она звала своего друга. Прерываемый рыданиями и ставший от печали необыкновенно пронзительным, голосок взывал: «Глий!.. Глий!.. Хочу Глия!..»

Индеец не успел его остановить, а мальчик уже бросился вперед. Если бы не умелый кучер, который смог сдержать крупную лошадь, он попал бы ей под ноги, но повозка резко стала, несмотря на возмущенные возгласы госпожи Вергор. Милашка-Мари тотчас выскользнула из рук все понимающей гувернантки и упала на землю, потом, поднявшись, бросилась Гийому на шею. Мальчику показалось, что он обнимает букет цветов — так чудесно малышка пахла травой в своем свежевыстиранном с сосновой смолой и только что выглаженном накрахмаленном платье из кретона. Соломенная шляпа болталась на зеленой ленте у девочки за спиной. Она была разгорячена боем, который ей только что пришлось дать, и, когда прижалась к Гийому мокрой от слез щекой, он почувствовал, как бешено колотится у нее сердце…

— Я не хочу уезжать, Глий!.. Я хочу остаться с тобой!.. — жалобно молила она.

Он нежно обнял ее, сдерживаясь, чтобы не сделать ей больно, так как никогда еще она не казалась ему такой хрупкой.

— Ты уезжаешь?.. Но куда?

За нее ответила Жозефина:

— Мы едем в Монреаль. Хозяин считает, что там мы будем в большей безопасности…

— Но зачем? Все ведь скоро кончится…

— Неизвестно… Совсем даже неизвестно! Хозяин говорит, что так будет лучше… Ну давайте, идите сюда, миленькая! Ваша маменька и так уже сердится!

Прижимая к себе малышку еще крепче, не в силах с ней расстаться, Гийом пробормотал:

— Зачем же тогда она поехала здесь? Ведь это не по дороге…

— Она забыла сказать мужу что-то важное! Прошу вас, господин Гийом, отпустите ее! Иначе у меня будут неприятности…

В тот же миг резкий голос хозяйки донесся до нее поверх лошадиных голов:

— Сейчас же вернитесь, Жозефина… и приведите Мари! Довольно капризов! Мы понапрасну тратим время…

Понимая, что надо уступить, Гийом осторожно оторвал руки девочки, бережно поцеловав ее влажное личико.

— Надо слушаться, понимаешь?

— Нет!.. Нет, не хочу!

— Война скоро кончится. Ты там недолго пробудешь. Я уверен, что вы вернетесь еще до первого снега…

— Ты… ты думаешь?

— Ну конечно! Мы скоро вновь увидимся, — уверял он, не отдавая отчета сказанному. Как раз наоборот, у него было такое чувство, что как только он ее выпустит, Милашка-Мари ускользнет от него на долгие годы, и что, быть может, он никогда ее больше не увидит… Внезапно ему захотелось подхватить девочку и убежать с ней как можно дальше… куда-нибудь в глубь леса, в недоступное место, где никто их не найдет. Может, туда, где живет племя Коноки?..

Он не успел осознать свое безумное желание. Терпение матери, по всей видимости, лопнуло. Она накинулась на детей, схватила дочь, которая вновь принялась плакать, сама отнесла ее и скорее бросила, чем посадила в повозку.

— Довольно глупых сцен! — взвизгнула она. — А вы, Жозефина, будьте любезны прекратить нелепые слезы! Никогда не могла понять, чего хорошего эта дурочка и вы нашли в юном дикаре… Я так очень рада от него избавиться!.. Хватит! Садитесь и везите нас поживее, Колен! И так потеряли уйму времени!

Упряжка двинулась в путь. Гийом сопровождал ее в надежде, что во время остановки в форте он сможет еще раз подойти к Милашке-Мари, но она задержалась ровно настолько, чтобы кучер смог отдать часовому записку, после чего повозка развернулась и выехала на дорогу, ведущую в Монреаль. По мере того как она удалялась, она убыстряла ход, поднимая плотное облако пыли, за которым вскоре ничего не стало видно. Все было кончено. Исчезнув из жизни своего друга Гийома, Милашка-Мари оставила ему лишь ужасное ощущение, что это — навсегда…

Тогда он побрел, не разбирая дороги, пока не добрался до утеса, где любил сидеть, взобрался на него и, убедившись, что вокруг никого нет, тоже разрыдался; его рыдания были тяжелыми, как камни, и причиняли ему боль…

Он был всего лишь ребенком, хотя и познал мужскую печаль, поэтому появление чайки на миг отвлекло его, но лишь только она исчезла, он обнаружил, что страдание не прошло, и почувствовал свое бессилие перед взрослыми — безраздельными хозяевами детских судеб. Ощущение одиночества мучило его: без Милашки-Мари земля стала бесцветной, а солнце больше не грело. Небо, река, все кругом казалось серым, блеклым, грустным и мрачным. Как будто земля умирала. Впрочем, умереть, наверное, было бы даже к лучшему, но ведь так просто не умирают, только потому, что этого хочется. Для этого нужно быть убитым на войне, быть очень старым или же сделать что-нибудь. Но что? Броситься в воду и утонуть? Невозможно — он плавал как рыба и прекрасно чувствовал себя в воде. Никогда бы у него это не вышло… Да еще одно отвратительное воспоминание: однажды, когда он слонялся с Франсуа в порту, они наткнулись на рыбаков, которые несли попавшего в сети утопленника. Это было ужасное зрелище…

Возникшая в памяти картина навела его на мысль о своем друге. Этот недотепа ничего бы не понял, расскажи ему Гийом о своем желании умереть от страха больше никогда не увидеть Милашку-Мари. Или, может быть, даже показалось бы ему смешным?..

Радостная чайка пронеслась над ним, издав хриплый крик, заставивший его поднять голову, но он не увидел ничего, кроме мутного белого пятна. Догадавшись, что это слезы застилали ему глаза, он смахнул их рукавом, как вдруг к нему на руку упал элегантный батистовый платок. В тот же миг чей-то любезный голос произнес:

— Ты что это, маленький Гийом, плачешь?

Даже не взглянув на подошедшего, мальчик втянул голову в плечи и прижал локти к бокам, будто приготовился к бою.

— Во-первых, я не плачу, — сердито ответил он. — И потом, я больше не хочу, чтобы меня называли маленьким Гийомом! Это… это смешно!

— Вот еще новости! Как же мы теперь станем различать вас с отцом?

— Его называют Доктор! Разве этого недостаточно?..

— Не для всех! Твоя мать уже знает?

— Скажу ей сегодня вечером…

— Я был прав: это действительно что-то новое… Послушай… Гийом, подвинься немного! На твоей скале хватит места на двоих…

Мальчик машинально отодвинулся влево. И только тогда увидел начищенные до блеска сапоги, обшитые кожей колени и часть униформы, которая была ему хорошо известна — белая с обшлагами голубого цвета, как на французском флаге, с галунами и золотыми пуговицами: то была форма Королевского русильонского полка. Новый обитатель утеса оказался к тому же полковником, ни больше и не меньше, в этом мальчуган убедился, взглянув на всякий случай на своего соседа.

Это был мужчина лет тридцати, высокий и стройный, когда он стоял в полный рост. У него было весьма приятное лицо с черными живыми, даже острыми, глазами, глядевшими из-под высокого лба, с тонким, часто улыбающимся ртом и большим носом, который, казалось, всегда держал по ветру.

Офицер и его юный приятель немного помолчали, поглощенные пейзажем. Неожиданно первый указал рукой в небо:

— Смотри! Орлан-белохвост! Давно я их здесь не видал… Мои друзья из племени Черепахи сказали бы, что это добрый знак…

Гийом не выказал ни малейшего удивления, услышав, как любезный полковник, француз, даже парижанин, говорил о близком знакомстве с индейцами. Больше трех лет прошло с тех пор, как этот еще молодой драгунский капитан, доблестно сражавшийся с англичанами, пытавшимися захватить Монреаль со стороны долины Гудзона и озера Шамплейн, чудом сумел проникнуть к индейцам чероки Со-Сен-Луи. Более того, его допустили в непосредственное окружение Онорагеты, главы племени, и он стал его зятем. Его удостоили и еще большей чести: в племени Черепахи ему дали кличку Гаронат-сигоа, что означает «большое разгневанное небо», хотя полковник никак не мог понять, за что.

— Вы думаете, война скоро кончится? — спросил Гийом.

— Похоже… поэтому я очень удивился, увидев мадам дю Шамбон, восседающую, подобно Юноне, на горе сундуков и сумок. Ты не знаешь, куда она едет?

Прежде чем ответить, мальчику пришлось проглотить новый комок, подступивший к горлу. Наконец он смог прошептать:

— В Монреаль… Ее муж, кажется, уговаривал ее уехать с самыми ценными вещами и…

Он не мог продолжать, но проницательные глаза друга давно открыли секрет юношеского сердца: в нем скрывалась причина слез, о которой Гийом не желал говорить.

— А-а… — лишь сказал он, и его большая рука тепло и по-братски легла на плечо мальчугана. Гийом никак не отреагировал: он следил взглядом за большими кругами скопы.

Лишь спустя некоторое время он вздохнул и сказал:

— Господин де Бугенвиль!

— Да, маленький… Да, Гийом?

— Как становятся моряками?

— Если бы я только знал! — вздохнул офицер.

Столь неожиданный ответ вывел наконец Гийома из оцепенения. Повернув голову, он посмотрел на соседа. Тот улыбнулся ему.

— Так-то вот! Мне тоже хотелось бы плавать, командовать каким-нибудь прекрасным королевским кораблем. И однажды это случилось — наверное, никогда не забуду этот день! — двадцать седьмого марта тысяча семьсот пятьдесят шестого года на рейде в Бресте я ступил на палубу «Единорога», который должен был доставить меня сюда. В тот момент я почувствовал, что море — моя стихия и что я должен плавать, чтобы быть по-настоящему счастливым…

— И что же?..

— Почему я тогда не начал? Ну, потому что… в жизни не всегда выбираешь лучший путь… Как тебе это объяснить?.. Судьба подчас зависит от цепочки неожиданных обстоятельств. Конечно, в твоем возрасте это не так просто понять…

— Вы хотите сказать, что сделали плохой выбор? Даже не верится: ведь вы знатного рода, богаты…

Бугенвиль почти с любовью окинул взглядом слишком большого для своего возраста мальчика, его длинные, как у кузнечика, ноги, блестящие волосы, а под ними лицо, которое уже начало утрачивать детскую округлость, становясь привлекательным, хотя и не особенно красивым. Все в нем было угловато и заострено, однако оно становилось волевым, и особенно притягательны были глаза — их цвет менялся от светло-золотистого до коричневого с отблеском пламени, и это был взгляд дикого зверя, который, став взрослым, обязательно сумеет себя проявить. Если успеет!

— Я не знатен и не очень-то богат, — тихо сказал офицер.

— Но ведь вы дворянин?

— Я не принадлежу к знатному роду. Отец мой был простым буржуа, сыном галантерейщика из Марэ. Он был нотариусом в Шатле. Правда, он всегда хотел верить, что мы потомки Бугенвилей из Пикардии, но я думаю, что это выдумка. Тем не менее мы принадлежим к хорошему парижскому обществу. Мой старший брат — литератор, ученый… Даже член Французской академии… Я же начинал адвокатом, но у меня решительно не было к этому призвания. Это мой дядя д'Арбулен, финансист, помог мне поступить на службу в армию…

Бугенвиль, конечно же, не стал уточнять, что и службой, и офицерским званием (которое, впрочем, заслужил и своей храбростью) он был обязан покровительству маркизы де Помпадур, с которой дядюшка д'Арбулен был в давней дружбе. Чтобы сменить тему разговора, он принялся объяснять своему юному другу, что, прежде чем делать карьеру на флоте, следовало сначала приналечь на математику…

— Я слышал, ты не отличаешься прилежанием в Коллеже иезуитов?

Гийом презрительно пожал плечами:

— Я не люблю латынь! Да и в коллеже мало кто остался, только старший класс, но они решили сформировать полк: Королевский синтаксис, так они его назвали. Они, естественно, не захотели меня взять, потому что мне слишком мало лет, — добавил Гийом с обидой.

— Забудь про это! Что до латыни, так ты ошибаешься: это важно, когда изучаешь естественные науки, а они пригодятся, если ты хочешь плавать. В медицине тоже, и твой отец…

— Я не хочу быть врачом.

— Об этом мы еще поговорим. Смотри-ка! Орел нашел то, что искал…

Эхо пушечного выстрела не дало ему договорить. Стреляли в форте Сен-Луи, и офицер тотчас вскочил, пытаясь угадать, в чем дело. Вслед за первым последовали еще три выстрела, между тем в ближайшем укреплении этому не придали значения: каждый продолжал заниматься своим делом. И тут на реке показался корабль, под всеми парусами поднимавшийся вверх по течению. Флаг был так отчетливо виден, что Бугенвиль задохнулся от бешенства:

— Английская шхуна! Средь бела дня!.. Куда это они собрались?

В следующий миг он уже сбегал с утеса, доставая из широких карманов подзорную трубу, которую он тотчас растянул и приставил к глазу. На сей раз он издал нечто подобное рыку:

— Какая дерзость! Нет, но какая неслыханная дерзость! Ты знаешь, как называется эта лодчонка? Просто-напросто «Ужас Франции»! А эти балбесы и не шевелятся!

Спрыгнув на землю, он побежал к форту с громким криком «Тревога!».

Гийом видел, как он о чем-то поговорил с Вергором, который, не имея возможности рвать на себе волосы, просто швырнул свой парик наземь и лишь после этого отдал приказ привести пост в состояние обороны. В бешенстве подергивая плечами, Бугенвиль бросился к своей лошади, привязанной за скалой, откуда Гийом с серьезным видом наблюдал за всеми его действиями. Полковник на миг остановился.

— Хотел поговорить с твоим отцом, но его нет. Скажи ему… Впрочем, все равно у меня нет времени! Нужно как можно быстрее добраться до Красного мыса. Спасибо Господу, ноги у моей лошади быстрее, чем этот проклятый корабль: когда он будет проплывать мимо, я ударю по нему из пушек… Да поможет Бог, он будет мой!

Ловкий прыжок в седло, взмах руки, и лошадь, возбужденная диким криком, уже скакала галопом… Господин де Бугенвиль исчез в облаке пыли.

Гийом подумал, что ему пора возвращаться домой, и слез, наконец, со своей скалы. Поползень, сидевший на сбросившем листья терновнике, даже не испугался его… С противоположного берега реки поднимался дым нового пожара…

Завидев дом, Гийом ненадолго остановился и посмотрел на него с особой нежностью. Там он чувствовал себя хорошо, ему нравилась эта постройка с толстыми стенами из самана, о которой его мать говорила, что она сделана в лучшем нормандском стиле. Крутую крышу, откуда легко сходил снег, венчали две трубы, по одной с каждой стороны. В крыше по числу комнат были встроены островерхие окна. Вход был сбоку, рядом — четыре окна, за которыми в спокойные времена жить было так хорошо. Теперь стало немного хуже, ведь прокормиться с каждым днем все труднее. В стороне находились подсобные помещения: конюшня, овчарня, рига, сыроварня, печь и пристройка, где хранился запас дров на зиму. К несчастью, тут мало что оставалось. Англичане — да, надо сказать, и бои тоже! — опустошили и правый, и левый берега реки Св. Лаврентия, так что прокормить солдат и мирное население, защитников и тех, кого они защищали, могла только земля, расположенная сразу за Квебеком, то есть плато, начинавшееся с мыса, над которым возвышался Верхний город, и расширявшееся внутрь материка между рекой Св. Лаврентия и рекой Сен-Шарль. К несчастью, родная, далекая Франция, где царствовал Людовик XV, похоже, не слышала криков о помощи, с которыми взывала к ней ее снежная дочь. В условиях шаткого и двусмысленного мира, заключенного в результате Семилетней войны, короля и его министров мало заботило то, что Вольтер презрительно назвал «несколькими арпанами снега»…

Бугенвиль кое-что знал на этот счет! Прошлой осенью главнокомандующий войсками Новой Франции, генерал маркиз де Монкальм, у которого он был адъютантом, посылал его в Версаль, с тем чтобы защитить интересы колонии, подвергшейся нападению со стороны англичан и американских поселенцев под командованием некоего полковника Вашингтона. Несмотря на сохранившиеся связи при дворе и особенно знакомство с фавориткой, Бугенвиль ничего не добился, не считая чина полковника и креста Святого Людовика для себя самого да почетных званий для Монкальма и его заместителей — шевалье де Леви и капитана де Бурламака. Хуже того: когда он с жаром излагал министру флота трагичную ситуацию, в которой оказалась Канада, некто Беринье, бывший лейтенант полиции, разозленный тем, что ему помешали, бросил: «Месье, когда горит дом, не думают о конюшнях…» Это было уже слишком для посланника, обремененного многочисленными неприятностями. Холодно и презрительно он ответил: «Зато, по крайней мере, никто не скажет, что вы рассуждаете, как лошадь…» И вышел не поклонившись… Надо же было хоть как-то воспользоваться покровительством госпожи де Помпадур!

Гийом, естественно, ничего не ведал о словах и деяниях столь высоких особ. Он знал лишь одно: вопреки чудесам изобретательности, проявляемой его матерью, в доме оставалось все меньше и меньше еды. Спозаранку прожорливый интендант Биго и губернатор, ленивый маркиз де Водрей — а ведь он был родом из этих мест — отбирали все, что шевелилось на земле, будь то скот или пшеничные колосья. Одна только крупная лошадь доктора пока что избежала этой участи. Но надолго ли? К тому же бедное животное явно не тучнело…

Не торопясь, мальчик поднялся по заросшей травой дороге, ведущей к дому на невысоком холме. У подножия холма росли две большие пихты, на которые он так любил лазить. Обычно он всегда гладил их ветви, но на этот раз прошел мимо. Камень на душе будто становился все тяжелее. Он даже замедлил шаг, вздохнул три-четыре раза, чтобы прийти в себя. Надо было во что бы то ни стало скрыть свою печаль от нежного взгляда матери: у нее и без его горестей хватало забот.

Несмотря на свой возраст, Гийом знал, хоть она никогда и не говорила ему об этом, что жизнь Матильды была трудна. Не то, чтобы несчастна, но… трудна: именно так следовало сказать.

Разница в возрасте между нею и мужем была в двадцать семь лет. Однако сын их никогда об этом не задумывался. В свои пятьдесят пять лет, отец, безусловно, был пожилым человеком, но таким не казался. У крепкого как дуб Гийома-старшего не было ни одного седого волоса в густой темной шевелюре, которая лишь слегка отступала к затылку, незаметно открывая лоб, подобно тому как во время отлива волна медленно обнажает берег.

Когда Гийом-старший был рядом с женой, они не казались случайной и тем более шокирующей парой. Матильда выделялась строгой красотой, делающей девушку старше своих лет, но зато постоянной и не проходящей с возрастом. Она была одной из тех нормандских блондинок, у которых волосы цвета спелой пшеницы прекрасно сочетаются с нежной синевой глаз и розовой свежестью молодой кожи. Между тем врожденным чутьем мальчик очень скоро почувствовал, что между ними недостает чего-то такого, что он не мог точно определить. Ведь он был всего лишь ребенком….

Матильда относилась к своему супругу с вниманием и уважением, была безусловно предана ему и, конечно, любила его, правда, скорее как отца, нежели как мужа. Ее взгляд никогда не озарялся в его присутствии, как это случалось, когда рядом был сын. В доме врача всегда ощущалось ее присутствие; она отличалась быстротой, деловитостью и аккуратностью, но в то же время была незаметна, если не сказать молчалива. Она никогда не смеялась, редко улыбалась. Однако Гийом был уверен в том, что ее сердце переполнено любовью к нему. И отвечал ей тем же.

Чувство, которое он испытывал по отношению к отцу, было другого свойства и скорее походило на то, что он ощущал, думая о Боге: он почитал его, восхищался им и страшно его боялся. Не то чтобы доктор был резок, груб или суров, но он так смотрел на сына, когда тот был в чем-то виноват, что у ребенка возникало непреодолимое желание превратиться в землеройку и исчезнуть в какой-нибудь дыре… К тому же он обретал величие жреца, когда в кругу семьи каждый раз произносил перед едой молитву. Но бесконечной грустью наполнялись его глаза, когда он смотрел на занятую каким-нибудь делом Матильду. С возрастом Гийом стал задаваться вопросом, не испытывал ли отец к его матери больше любви, чем она к нему…

Так каждый и хранил в душе свои чувства, и семья могла бы жить в некоторой гармонии, если бы не Ришар, старший сын…

Он родился в 1739 году от первого брака доктора Тремэна с Мадленой Дюо, единственной дочерью столяра из Нижнего города. Ришару было всего пять лет, когда его мать умерла от оспы, так что отчасти ради него доктор решил поискать себе другую жену. К несчастью, он надумал искать ее во Франции, в Котантене, откуда сам был родом, и Ришар, успев привязаться к ухаживавшей за ним соседке, так и не принял другую женщину, считая ее в доме чужой.

Вопреки доброй воле Матильды и заботам, которыми она окружала этого злого и презрительного мальчика, дела шли все хуже, по мере того как он рос. Теперь, когда он почти превратился в мужчину, его ненависть к мачехе становилась все более ощутимой, так же как и неприязнь по отношению к младшему брату. Это не могло не беспокоить Матильду, да и ее мужа, который все чаще озабоченно морщил лоб.

В свои восемнадцать лет Ришар был, как и отец, крепко сложен, но не обладал его массивностью, хотя и был таким же плотным. Выступавшие под курткой телеса Гийома-старшего были дряблыми, ибо его образ жизни иному не способствовал.

Поскольку его мало привлекала неустроенная жизнь в лесах, неизбежная для решивших заняться торговлей, и еще меньше — профессии, связанные с морем, а также совсем не интересовала медицина, для которой, впрочем, он вовсе не годился из-за своего эгоизма, Ришар после окончания Коллежа иезуитов получил место клерка у королевского нотариуса в Квебеке и пристрастился к бумажкам и бюрократическим уверткам, помышляя о финансовых перспективах, которые однажды должны будут ему открыться, хотя, будучи учеником, он зарабатывал не Бог весть какие деньги. Вместе с тем он принадлежал к свету Верхнего города и, чтобы это подчеркнуть, заботился о своем костюме, надевая обычно коричневый сюртук с серебряными пуговицами, скромно вышитый длинный жилет, рубашку, белизна которой делала его неприступным, и короткий парик, нередко съезжавший с его непокорных вихров.

Появление англичан расстроило его лишь по одной причине: преданная семье служанка Фромантина, отправившись в порт, чтобы раздобыть чего-нибудь съестного, стала одной из первых жертв обстрела со стороны неприятеля; между тем печалился он лишь из корыстных побуждений: ведь это она содержала в порядке его белье, одежду и башмаки… Неосторожно поделившись своими мыслями, он вызвал против себя редкий гнев отца, который понимал, что нанес ему рану, женившись на Матильде, и обычно старался щадить его. В тот день доктор Тремэн всерьез подумал выгнать из дома этого жестокосердного юношу. Матильда воспрепятствовала ему, восстановив мир; теперь она должна была следить за всем бельем в доме и не собиралась делать никаких различий: она будет стирать белье и Ришара, и мужа, и своего сына, и даже Адама, поскольку все они переехали в дом На Семи Ветрах. Даже не подумав поблагодарить мачеху, старший сын посчитал, что она лишь выполняет свой долг… и за это еще больше ее возненавидел.

В свою очередь, Гийом старался держаться подальше от сводного брата, так как давно понял, что от него ничего не дождешься, кроме окриков и, дурного отношения. Однако чтобы не обострять постоянного напряжения, он стремился быть вежливым с Ришаром — это не всегда было легко, да ни один из родителей и не допустил бы дерзости по отношению к старшему, — к тому же все это не мешало ему втайне дожидаться реванша. Когда-нибудь его кулаки окрепнут, и он доберется до человека, которого ненавидит даже больше, чем брата Гратьена в коллеже: надзиратель всегда хлестал его больше, чем он заслужил.

Прежде чем войти, Гийом тщательно почистил подошвы о скребок рядом с крылечком; он знал, до какой степени Матильда дорожила чистотой даже в деревенском доме.

Если в жилище на улице Сен-Луи была некоторая роскошь, свойственная домам европейских буржуа, вроде гостиной, столовой, отдельной кухни, натертого паркета, хрустальных люстр и обитых тканью кресел, — в загородном доме в Сильри довольствовались одной большой комнатой с антресолями, расположенной на первом этаже. Большой, сложенный из черного камня очаг образовывал центр комнаты, стены которой были покрыты белой штукатуркой, а пол из толстых струганых досок требовал постоянного ухода, чтобы выглядеть прилично, так как впитывал воск словно опущенная в лужу губка и едва блестел. Конока, на которого была возложена нелегкая забота следить за домом в зимнее время, вышел из положения, постелив несколько индейских циновок, так и оставшихся лежать летом, поскольку Матильда сочла это практичным. Она даже повесила на окна занавески подходящей расцветки. Потолок, который все называли «верхним полом», опирался на мощные балки, а в углу, у самой стены, уходила наверх лестница без перил.

Мебель была проста, но красива. Дядюшка Ришар заказал ее одному из своих приятелей, бродячих столяров; они учились сначала в школе Святого Иоахима на мысе Турмант, затем еще немного у известных мастеров, а потом брали в руку палку и отправлялись странствовать, поддерживая традицию «добротной вещи». Работали они в стиле, близком к Людовику XIII, для которого были характерны большие плоскости с редким ромбовидным орнаментом. В доме На Семи Ветрах было два великолепных кресла, стоявших по обе стороны печи, на них госпожа Тремэн положила красные подушки, чтобы было не так жестко сидеть. В них устраивались мужчины — доктор и Адам Тавернье, — что вызывало скрытый гнев старшего сына, которому, как и Матильде или Гийому, приходилось довольствоваться лавкой, стулом или табуретом.

Еще не открыв дверь, Гийом уже знал, что увидит мать сидящей за прялкой: при каждом обороте колеса станок издавал характерный скрип. И точно, Матильда пряла шерсть толстым веретеном, подвешенным на синей ленте, которая гармонировала с цветом ее платья; отороченного полосками черного бархата. Украшенная сзади кружевом шапочка не закрывала ее прекрасное строгое лицо, на которое падал нежный свет, отражавшийся от накинутой на ее плечи муслиновой косынки.

Как и все мальчики, Гийом считал, что его мать — самая красивая госпожа в мире, точно так же как Милашка-Мари была самой очаровательной девочкой из всех. Он восхищался матерью еще и потому, что она казалась ему похожей на возвышенный образ Святой Анны, какой та представала в церкви в Бопрэ, и изображение которой, вместе с двумя медными подсвечниками, украшало вытяжной колпак трубы. В ответ на ее нежную улыбку он кинулся к ней в объятия, соскучившись по ее нежности и теплу. Он сжал ее так сильно, что она тихонько засмеялась и мягко отстранила его.

— Ты что, мой Гийом? Хочешь меня задушить? Где ты был все это время?..

Он неопределенно кивнул.

— Там… Я смотрел на нашу реку… и еще на птиц…

— А где же ежевика, которую ты обещал набрать, чтобы я приготовила вам что-нибудь на десерт? Ты забыл про нее?

Мальчуган покраснел, но ни секунды не пытался найти оправдание, которое оказалось бы ложью: честный от природы, он никогда не лгал, к чему бы это ни привело.

— Забыл, — отозвался он. — Я даже не знаю, где оставил корзину…

Как и офицер совсем недавно, Матильда вгляделась в узкое лицо сына, в его глаза, еще хранившие следы слез. Привлеченная к окну криками Милашки-Мари, она явилась незримым свидетелем шумного отъезда госпожи Вергор и подозревала, что сын расстроится. В ее сердце был уголок для причиненного любовью страдания. Она нежно провела рукой по щеке мальчика.

— Это не важно, Гийом. Будем сыты одной кашей.

— Опять! — воскликнул ребенок, бросив обиженный взгляд на котелок, тихо кипевший на трубе. В нем булькало подобие кукурузной каши на воде, в которую добавляли несколько ломтиков копченой оленины или сушеной трески, в зависимости от того, что имелось в запасе. Сегодня — чувствительный и неизбалованный нос Гийома его не обманывал — наверняка будет треска… Это индейское блюдо, которое обожали чероки, слишком часто появлялось на столе. А ведь до прихода проклятых англичан на нем можно было увидеть такие вкусные вещи!

— Будем рады тому, что нам есть что поесть, — сказала Матильда со строгой ноткой в голосе. — Не у всех так сейчас, а каша…

— Каши сегодня не будет, госпожа Матильда! — прогремел с порога веселый сильный голос. — Прочь котелок! Смотрите, что я принес!

Похожий на какое-то лесное божество, в зеленой рубашке из грубой шерстяной ткани, в штанах до колен и серых шерстяных чулках, с бородкой пророка и в енотовом картузе, с которым он не расставался ни зимой, ни летом, Адам Тавернье вырос в дверном проеме, оказавшемся вдруг странно узким. Одной рукой он потрясал своим мушкетом, а в другой держал пару метко подстреленных диких гусей, поднося их к самому лицу молодой женщины.

— Сейчас я их ощипаю и выпотрошу, — объявил он. — Вам останется лишь их зажарить. Нам повезло, что перелет в этом году начался раньше!..

— Мы наверняка не съедим двух за один вечер! Этого мы оставим на рагу… и, может, нам следует немного поделиться?.. Отнести одного…

— Никому не надо! На самом деле я убил четырех, но двух отдал сестре Мари-Жозеф, в Главный госпиталь. Запасы у бедняжек быстро истощаются, с тех пор как они приютили у себя сестер ордена Св. Урсулы из обстрелянного госпиталя в Верхнем городе. Так что пусть ваша душа будет покойна! Но от глоточка сидра я бы не отказался! В горле у меня пересохло, дальше некуда…

Его желание было тотчас исполнено. Чего-чего, а домашнего сидра пока что, слава Богу, было вдоволь! Ведь губернатор и интендант куда больше любили тонкие вина, доставляемые из Франции или Испании.

Пока Гийом помогал Тавернье ощипывать гусей, тщательно отделяя перо от пуха, он поведал ему о приходившем на скалу господине де Бугенвиле и о том, как неожиданное появление дерзкого корабля вынудило его спешно вернуться на свой пост.

Адам слушал его молча, но по тому, как он все энергичнее ощипывал дичь, было видно, что спокойствие это было лишь внешним.

— Не нравится мне это! — наконец проворчал он. — Совсем даже не нравится! Никак от нас не отцепятся, свиньи красные! Вот увидите! Готовят нам очередную гадость!

— А может, это просто вызов, что-то вроде бахвальства, с досады? — робко предположила Матильда. — Ведь точно известно, что генерал Вольф отвел войска из Бопора и даже с острова Орлеан, чтобы собрать их на косе Леви… да и зима наступает!

— М-да! Может, вы и правы, но мне все-таки это не нравится… И скажи-ка, мальчик, Вергор-то хоть сделал что-нибудь?

— Мне показалось, что он этого совсем не ожидал, — сказал Гийом, складывая пух в полотняный мешок. — Он приказал вновь закрыть вход и подняться на укрепления…

— Он сделал выстрел из пушки? Хоть один?

— Н-нет. Все равно было слишком поздно…

— …А корабль даже и не заметил?.. Никогда ничего не видит, мерзавец! Кроме того что ему выгодно! Уж не готовит ли он нам сюрприз, сидя вот так, у нас под носом?

— Что вы хотите этим сказать? — тихо промолвила Матильда. — Мне часто казалось, что он глуп и неуклюж…

Тавернье ударил кулаком по каменному очагу, не почувствовав ни малейшей боли.

— Преступник! Убийца!.. Вот кто он на самом деле, и никто меня не переубедит…

Никто и не собирался этого делать. Матильда накалывала гуся на вертел, и в комнате установилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием охапки тонких еловых веток, подброшенных в огонь, да тиканьем больших настенных часов с маятником, висевших у окна. Гийом тоже умолк. Было явно не время заводить разговор об отъезде женщин Вергора! От одного их имени Адам Тавернье впадал в крайнее беспокойство, и никто не мог его в этом упрекнуть: ненависть его была такой, которая не угасает никогда.

Фермер этот был из Акадии — страны, при одном упоминании о которой у канадцев даже по прошествии четырех лет все еще от ужаса пробегали мурашки по коже. В 1755 году, устав от военных неудач на западе и на юге Новой Франции, англичане и американцы решили компенсировать их, прогнав из этих краев мирных земледельцев Акадии, которые и не помышляли ни о чем ином, как сделать плодородными простиравшиеся с востока земли, и это им прекрасно удавалось. В июне две тысячи вооруженных ополченцев и солдат регулярной армии Англии, Новой Шотландии и Массачуссетса под командованием полковника Монктона без малейшего труда завладели фортом Босежур, прикрывавшим в некотором роде вход в страну. Человека, сдавшего его без боя, звали Луи Вергор дю Шамбон.

Последствия были ужасны; через несколько недель около шести с половиной жителей городов Босежур, Гран-Прэ, Аннаполис и Пизикуид силой заставили покинуть свои дома и принадлежавшие им земли, согнали, как скотину, на прибрежную полосу, в основном в Гран-Прэ, не разрешив взять с собой ничего, кроме узелка с пожитками. Сотнями их загоняли в вонючие суда, в которых до этого перевозили рабов, и переправляли в принадлежавшие Англии американские колонии, жители которых забрасывали их камнями и прогоняли прочь.

Тех, кто пытался оказать сопротивление, расстреливали. Именно это произошло с Адамом Тавернье. Его приняли за мертвого (что, впрочем, было недалеко от истины), но он видел, как его жену и дочь погрузили на одно из этих отвратительных суденышек. Перегруженный корабль порывом ветра снесло на первую же скалу, он разбился и затонул на глазах у собравшихся на берегу захватчиков, которые и пальцем не пошевелили, чтобы спасти терпящих бедствие людей.

С приходом ночи обезумевшему от отчаяния Адаму удалось собрать оставшиеся силы, украсть лодку и выйти в море. Он плохо представлял себе, куда плыл, неотступно думая лишь об одном: как можно дальше уйти от земли, которую жестокость англичан превратила в проклятое место… К концу второго дня он потерял сознание, лежа на дне лодки, предоставленной рифам и китам. По крайней мере, он больше не ощущал страданий…

Очнулся он в индейской хижине, наполненной дымом. Какой-то человек ухаживал за ним. Это был Конока: ангел хранитель Адама доставил его в племя абенаков.

Там он был принят чрезвычайно радушно. Наступала зима, сжимая в холодных объятиях людей и животных. Переносить ее в индейском селении было тяжелее, чем в доме, и все же спасенный обрел в вигваме Коноки тепло и пищу, это позволило ему не только восстановить заметную долю былой силы, но и получше узнать краснокожих: их образ мыслей помог ему пережить первые мучительные месяцы. От них он научился тому, что любой «воин», даже если ему кажется, что он остался один на всей земле, должен оставаться на ногах и твердо идти навстречу своей судьбе, какой бы она ни была.

Лишь только растаял снег, возвещая о наступлении весны, Адам объявил о своем отъезде. Хорошенько подумав, он наконец принял решение: вернуться к своим братьям и постараться им помочь. Там у него остался единственный друг, в ком он по-прежнему был уверен: доктор Тремэн, которого он знал много лет, так как не раз принимал его у себя в Босежуре во время его переездов. Он собирался разыскать его в Квебеке и верил, что тот никогда его не предаст.

Когда он уже был готов к отъезду, Конока решил его сопровождать: он был по-особому, молчаливо предан Тавернье. К тому же он боялся, хотя и не говорил об этом, что спасенный им человек недостаточно окреп для одинокого длинного путешествия перед лицом подстерегавших его на пути опасностей и воинственных индейских племен.

Все произошло как нельзя лучше. Гийом Тремэн встретил Адама Тавернье как несчастного брата. Он сразу предложил ему ферму На Семи Ветрах, так как арендовавший ее молодой человек собирался жениться и уехать в Труа-Ривьер. Тогда Конока заявил, что если в нем есть нужда, он готов помогать своему белому брату.

К несчастью, Адам вскоре узнал о том, что семья Вергора живет неподалеку. Наступил трудный период. Во всех своих несчастьях и выпавших на его долю страданиях Адам винил глупого Вергора. Вот почему, прежде чем окончательно обосноваться в доме На Семи Ветрах, Тремэн взял со своего гостя слово ничего не предпринимать против капитана. Так как это означало бы погубить не только его самого, но и дом, а возможно, и всю семью…

Действительно, бывший начальник форта Босежур пользовался полным покровительством интенданта Биго. Говорили даже, что в то время, когда он свирепствовал в Акадии, он получил от Биго такую ободрительную записку: «Пользуйтесь, мой дорогой Вергор, своим положением; делайте что хотите, вы имеете на то полное право, и тогда вы приедете ко мне во Францию и купите имение недалеко от моего!» Впрочем, где Биго, там и Водрей, а немилость губернатора бывала страшной.

Адам дал обещание, так как был предан тому, кто предоставил ему кров и подобие семейного уюта, однако ненависть его, постоянно подогреваемая, не становилась от этого слабее. В душе он в равной степени ненавидел не только капитана и Биго, но еще и некоего господина де Вольтера — остряка, перед которым якобы заискивали во всех салонах — за то, что, узнав в 1756 году о землетрясении в Лиссабоне, тот осмелился написать: «Лучше бы землетрясение поглотило эту несчастную Акадию вместо Лиссабона…» С этим человеком, если, конечно, Адаму суждено было попасть во Францию, он собирался разобраться позже. И если нужно, он кулаками заставил бы его прийти к более правильному пониманию человеческих страданий… А пока что у него были дела и поважнее…

К возвращению доктора Тремэна гусь был почти готов, а его аромат распространился по всему дому. Сидя у очага, Матильда, Гийом-младший, Адам и Конока с восхищением наблюдали за медленным поворотом вертела, подставлявшего огню гусиную кожу, которая из ярко-золотистой постепенно становилась цвета аппетитной густой карамели. Они, казалось, никогда не видели ничего подобного…

Услышав, как скрипнула дверь, Матильда поспешила к мужу, чтобы помочь ему снять мешок, шляпу и сюртук. При виде родных, собравшихся в ожидании хорошего ужина, усталый хозяин невольно улыбнулся, хотя озабоченная складка так и не исчезла с его лба. Адам тоже пошел к нему навстречу, протягивая стакан сидра. Гийом-старший взял его, но мрачный взгляд при этом не просветлел. Взглянув на часы, Матильда почувствовала: что-то не так.

— Я немного беспокоюсь из-за Ришара, — сказала она. — Он до сих пор не вернулся, а между тем уже поздно…

— Мы не станем его ждать, милая. Ришар сегодня не придет ночевать…

— Но…

— Никаких но! Я встретил его, и он сказал, что имеет большую честь быть приглашенным на ужин, разумеется, с мэтром Юге к господину Главному интенданту и…

Обтекаемые выражения и всякие дипломатические уловки не были свойственны Адаму Тавернье. Если Матильда осмелилась лишь выразить удивление, то он проворчал:

— Он пошел к Биго? Вот те раз! Что это значит? И ты это терпишь?

Но почти тут же поправился:

— Это не мое дело, прости!

— Ничего! — вздохнул доктор, отводя глаза.

Но акадиец успел заметить боль, беспокойство и даже скрытый стыд, от которого потускнел ясный взгляд доктора. Потому он и попросил прощения. И все же потом, когда все собрались за столом и смотрели, как отец тщательно разрезает дичь на куски, он не удержался.

— Квебек того гляди помрет с голоду, — сказал он с горечью. — Нижний город в руинах, да и Верхний город пострадал. А Биго и его шайка по-прежнему живут в роскоши. Интендант еще и ужины устраивает? Интересно, как ему это удается… если, конечно, все, что он у нас украл, якобы для защитников, не досталось ему. Твой сын — честный малый. Нечего ему иметь дело с человеком, который бесстыдно обокрал и короля Франции, и жителей этой страны. Тебе следовало бы сказать ему об этом!

Наступило молчание. Тремэн перестал резать птицу. Матильда и Гийом увидели, как побелели суставы его пальцев, сжимавших костяную рукоятку ножа. Молодая женщина устремила глаза на акадийца, умоляя его не продолжать.

Отец смущенно улыбнулся, опустив сокрушенный взор на стоявшую перед ним миску, во все поняли, что возмущение Адама вполне отвечало его собственным чувствам, когда он прошептал:

— Ты говоришь, Ришар — честный малый? Я тоже так считал до сегодняшнего вечера. Теперь я боюсь и думать об этом…

 

Глава II

СВЕТ ФОНАРЯ В НОЧИ…

Назавтра погода переменилась. Пронизывающий сентябрьский ветер пронесся над землей. Его северное дыхание ощущалось над поверхностью реки. Воды ее углубились и приняли свинцовый оттенок. Но люди радовались: если наступает зима, значит, англичанам придется поскорее убраться, и Квебек наконец сможет перевести дух.

Словно ожидавшая сигнала природа в одну ночь преобразилась. Деревья начали сбрасывать листву, меняя свой цвет на бледно-желтый, к нему вскоре стали примешиваться всевозможные золотистые и охряные оттенки, вплоть до кораллового, ярко-красного и густого пурпурного цвета, в который одеваются клены, прежде чем сбросить свой последний великолепный убор…

Гийом любил осень и ее роскошные краски. Обычно они с другом Франсуа забирались на дерево и часами любовались великолепным пейзажем: устье реки, острова, состоящий из двух частей город; вокруг, на огромном пространстве — холмы в их волшебном наряде. Картина эта возвещала о наступлении зимних радостей: сбор грибов после первого дождя, потом, в октябре, заготовка дров в лесу, куда мальчики любили сопровождать мужчин, затем игра в снежки и катание на санках по крутым улицам, рождественские пряники в форме лошадок, рассказы в ночь под Рождество, прогулки в порт и многие другие развлечения, завершавшиеся, с возвращением весны, сбором кленового сока и томительным ожиданием, пока он сварится и превратится в жидкий крем прекрасного теплого цвета спелого каштана… Правда, помимо удовольствий были еще и коллеж, брат Гратьен и его плеть, но раз уж невеселой троицы все равно не миновать, то лучше и вовсе было о ней не думать. Ведь существовало столько радостей в награду!

Увы, в этом году, если, конечно, не произойдет чуда, Гийому предстояло в одиночестве присутствовать на великом представлении природы… Дом на улице Су-ле-Фор был разрушен бомбой, и отец Ньель, до смерти обрадованный тем, что и он, и его семья, и даже хранившиеся в шкатулке деньги остались целы, решил на следующий же день переехать к брату в Монреаль, где тот держал крупный магазин и торговал мехом и молочными продуктами. Мальчик подумал, что отныне ему будет очень одиноко. Теперь он тоже хотел бы уехать в большой город в глубине страны, который даже представлялся ему раем — мало ему было Франсуа, так он забрал у него и дорогую Милашку-Мари. К сожалению, рай этот был так же недоступен, как и настоящая Земля обетованная: нечего было и думать, что доктор Тремэн согласится покинуть своих больных, ведь многие из них были слишком бедны и не могли избежать ужасов войны… Его отношение не могло не вызывать в мальчике восхищения, но все же приводило его в отчаяние!

Не менее удручающей была и обстановка в доме, которую не могла скрасить даже радость по поводу диких гусей. Дом На Семи Ветрах превратился в храм тишины, где каждый предпочитал предаваться своим мыслям. Лишь Гийому время от времени доставалась улыбка или несколько слов, чаще всего от Коноки. Догадываясь, какие вопросы мучают ребенка, обычно бесстрастный индеец занимался с ним, поручая посильные работы на ферме. Иногда он брал мальчика с собой в напоенные влажным ароматом леса Сильри, где они словно тени скользили в своих мокасинах по ковру из сосновых иголок. Они даже залезали на деревья, пытаясь проследить движение англичан на противоположном берегу.

Но Конока ошибался: Гийом не задавал себе никаких вопросов. Просто он не понимал, почему отсутствие Ришара все более походило на драму. Старший брат был всегда ему противен, даже ненавистен! Избавиться от него было истинным облегчением, и мальчик думал, что мать, вечно страдавшая от дурного обращения со стороны пасынка, так же как и он должна была бы петь от радости. Как, впрочем, и Адам, поскольку Ришар, когда этого не мог слышать отец, обращался с ним презрительно и дерзко, умудряясь при этом довольно ловко маскировать свои чувства, дабы не вызвать бурной реакции, свойственной мужчине его склада. Между тем в доме слышались лишь жужжание прялки, потрескивание огня, бой часов, поскрипывание пола да звон посуды, когда наступало время садиться за стол. Поэтому, несмотря на плохую погоду, лучше уж было подольше оставаться на улице. Но вернувшись вечером домой, так тяжело было видеть, как все больше мрачнеет лицо отца и как углубляются его морщины на лбу и вокруг рта. Имя отсутствовавшего не решался произносить никто. Поэтому даже при звуке дальнего грома пушек в крепости Гийом испытывал что-то вроде радости. Хоть какое-то разнообразие…

Ко всеобщему изумлению, Ришар явился к концу четвертого дня, десятого сентября. Он вошел, когда вся семья сидела за столом. Никто не двинулся, пока он снимал шляпу и большой черный плащ, защищавший его от дождя. Казалось, волшебник прикоснулся к ним своей палочкой, заставив не дышать… Все ждали, что сейчас что-то произойдет.

Вошедший некоторое время смотрел на неподвижные лица, на которых плясали тени от двух свечей, стоявших в центре стола. Никто не посмотрел в его сторону. Тогда он глубоко вздохнул и направился к краю стола, где сидел Гийом-старший.

— Отец, — вымолвил он наконец, — боюсь, что я глубоко оскорбил вас в тот вечер… Меня… переполняли радость и возбуждение по поводу оказанной мне чести, и я… не снес того, что вы отнеслись к приглашению иначе. Я… я пришел просить у вас… прощения.

Тяжелые, помятые, как у черепахи, веки доктора поднялись, обнажив каменный взгляд.

— Ты, как я вижу, не торопился! Неужели потребовалось четыре долгих дня, прежде чем ты надумал раскаяться?

Молодой человек потупил взор.

— Это как раз потому… что я понял свою ошибку. Я не решался вернуться…

— И вдруг сегодня смелость пришла к тебе?

— Не сама собой. Мэтр Юге — он ничего не знал о нашей встрече, и теперь ему весьма неловко из-за уважения, которое он к вам испытывает, — настоял на том, чтобы я вернулся. Он считает даже, что я слишком долго колебался.

— Я тоже так считаю. А теперь я хотел бы, чтобы ты рассказал, где провел эти четыре ночи. Не у мэтра Юге, надеюсь?

Густая краска залила лицо юноши, и он отвел глаза:

— С вашего позволения… и из уважения к даме и ребенку, я хотел бы ответить на ваш вопрос с глазу на глаз.

— Ага!

И вновь тишина сделалась такой тяжелой, что Матильда не смогла ее вынести. Она поднялась и устремила свои прекрасные спокойные глаза на очередное воплощение блудного сына:

— Вы ужинали, Ришар?

— Нет, но…

Взглянув на мужа, она принесла миску, приборы и салфетку и положила все на скатерть, там, где оставалось свободное место, слева от отца.

— Мы обо всем поговорим позже, как ты просил, — сказал он. — Садись и ешь! Ничего похожего, разумеется, на ужин у господина интенданта. Всего лишь вареные бобы, правда, с остатками печенки от гусей, подстреленных нашим другом Адамом.

Не поблагодарив Матильду и даже не взглянув на младшего брата, Ришар перешагнул через лавку, сел между Гийомом и отцом и принялся за еду с видом проголодавшегося мужчины — жадно заглатывая рагу и отламывая большие куски кукурузного хлеба. Ребенок наблюдал за тем, как он ест, с отвращением и строгостью. Наконец он не выдержал.

— Такое впечатление, что ты давно не ел! — заметил он.

— А ты как думал? — злобно бросил тот. — Там, в городе, едят еще меньше, чем мы…

— Но у господина интенданта…

— Не лез бы ты не в свои дела, щенок!

— Детям не полагается разговаривать за столом, маленький Гийом! — с упреком сказала Матильда, даже не предполагая, какая последует реакция.

Как и тогда на утесе, Гийом возмутился и, выпрямившись, сказал:

— Я не хочу больше, чтобы меня так называли! Это… это глупо!

Впервые за много дней отец рассмеялся, и это удивило ребенка, готового испытать на себе последствия гнева.

— Почему же, интересно?

— Потому что, если я достаточно вырос, чтобы носить штаны, нет причины обращаться со мной, как с малышом…

— Как же ты хочешь, чтобы тебя называли? — спросил Ришар, ехидно улыбаясь. — Глий!.. Как эта маленькая дуреха госпожи Вергор? Глий! Так, что ли? По-моему, это еще глупее, но, в сущности, ему подходит…

Ответная атака была мгновенной. Уязвленный в своем достоинстве и в своей любви, Гийом взбесился. Набросившись на старшего брата, он сорвал с него парик, швырнул его в сторону и вцепился ему в волосы, как будто собирался содрать с него скальп. Но отец был уже рядом. Он стащил его с жертвы, дав крепкого подзатыльника:

— Довольно! Проси прощения, у брата и отправляйся спать!

Просить прощения у чудовища, которое осмелилось обозвать дурехой Милашку-Мари и причинило такую боль ему самому? Никогда!.. Нахохлившись, словно боевой петух, с глазами, как у дикого зверя, в которых пробегали молнии, мальчик отважился выступить против Гийома-старшего.

— Никогда не стану просить прощения у того, кто меня оскорбляет. А он оскорбил меня, назвав щенком!

Не дожидаясь ответа, он повернулся, подошел к камину, взял ореховый прут, который, впрочем, требовался не часто, и, вернувшись, протянул его отцу с таким гордым видом, что тот опешил. В тот же миг все услышали, как Адам Тавернье медленно произнес:

— Благородный ответ, мальчик! Достойный мужчины! Приготовься испытать его последствия, как мужчина!

И без того натянутый как струна, ребенок напрягся еще больше, приготовившись к заслуженной каре, ведь он осмелился бросить вызов своему отцу. Но наказания не последовало. Несколько мгновений Гийом-старший взирал на сына так, будто собирался броситься на него. От гнева его вены вздулись, глаза горели, а щеки стали красными. Сжимавшая прут рука его поднялась. Матильда сцепила пальцы, у нее вырвался стон… Отец уронил руку и в сердцах отбросил тонкий прут к очагу; потом доктор отвернулся и направился к столу.

— Иди спать! — лишь произнес он.

— Он никогда не будет вас уважать, если вы проявите слабость! — выкрикнул Ришар. — Этот мальчишка — настоящее семя…

— …Тремэна! — резко оборвал отец, к которому вернулся гнев. — А ты прекрати бахвалиться! Наш разговор еще не кончен!

Гийом вздохнул с облегчением и, едва поклонившись, поплелся к лестнице, даже не решившись подойти к матери, чтобы ее поцеловать. Однако, поднявшись, он не сразу пошел к себе в спальню, а присел на последней ступеньке, чтобы послушать, о чем пойдет речь дальше, и станут ли говорить о нем. Он ошибся. Покончив с одним делом, отец всегда принимался за другое. Отложив на время семейные дела, он принялся расспрашивать Ришара о том, что происходит в городе.

— Скажи-ка сначала, кого ты видел в тот вечер на ужине? Губернатор был там?

— Я даже удостоился чести быть ему представленным, — торжествующе отвечал Ришар. — Видите, отец, я был бы очень не прав, если бы не пошел туда, и…

— Отвечай только на мои вопросы! Маркиз де Монкальм тоже там был?

Допрашиваемый неприятно засмеялся.

— Конечно, нет! Вы прекрасно знаете, отец, что главнокомандующий и наш губернатор, господин де Водрей, не любят друг друга. Еще меньше ладят они с господином интендантом.

— Иначе и быть не может, — промолвил Адам Тавернье. — Монкальм — человек честный, чего не скажешь о двух других. И потом, в осажденном и голодном городе место военачальника — не в банкетном зале. Я знаю, что он никогда не бросает своих людей, так же как и его заместитель, шевалье де Леви…

— Да это просто смешно! И недели не пройдет, как осада будет снята: посмотрите хотя бы, что происходит на южном берегу — со вчерашнего дня генерал Вольф грузит свои войска на корабли. Он уходит из лагеря Леви, уже покинул лагеря у водопада Монморанси и на острове Орлеан. Его отход, вероятно, теперь уже вопрос нескольких часов. Должно быть, Вольф ожидает ветра…

— Проказник! — с иронией воскликнул доктор Тремэн. — Да ты, оказывается, в курсе всех событий и планов! Если англичане думают уходить, почему же тогда их шхуна прошла у нас перед носом четыре дня тому назад? Лично я нахожу это странным!

— Не думаю, что этого стоит опасаться. В любом случае линейные корабли не смогут подняться вверх по реке тем же путем. Если они готовятся встать под паруса, то лишь затем, чтобы пойти вниз по реке и выйти в открытое море. Давно пора, кстати.

— Интересно, почему? Ни Квебек, ни мы пока еще не выдохлись. Мы могли бы еще долго сопротивляться…

— Конечно! Тем не менее по городу ходят слухи. Люди поговаривают, что нам нет больше смысла защищать интересы короля, которому на нас наплевать.

— Что это значит? — проворчал Адам.

— Я повторяю что слышал. Говорят, что в конце концов… англичане, может, и не так уж плохи, и что…

По грохоту Гийом догадался, что акадиец резко встал, опрокинув свой стул. Должно быть, он впал в ярость, так как голос его гремел:

— Не так уж плохи? Ты мне это говоришь? Прости, Тремэн! Но, по-моему, мне лучше прогуляться. От таких речей мне становится душно…

Дверь хлопнула. Сидя на ступеньке, Гийом с тайной надеждой подумал, что настал час, когда отец и брат начнут выяснять отношения, но ему не суждено было при этом присутствовать: мать неслышно поднялась по лестнице и предстала перед ним.

— Ты что здесь делаешь? — спросила она строго. — Ты уже должен быть в постели.

— Я знаю, но…

— Никаких «но»! Я не люблю, когда мой сын ведет себя, словно гадкий шпион. Давай! Поторапливайся!

Вздохнув, ребенок повиновался:

— На самом интересном месте!

— Ох! — воскликнула Матильда в негодовании. — Неужели ты надеялся услышать, как распекают твоего брата?

— Да, — спокойно согласился Гийом. — Я его ненавижу! — Затем, встав на цыпочки, он поцеловал мать в щеку. — Добрый вечер, мама, желаю вам спокойной ночи!

Энергичным, но исполненным нежности движением госпожа Тремэн привлекла к себе сына и поцеловала его в лоб. Она не решалась упрекнуть его в антипатии, которую и сама ощущала. Ей и так приходилось скрывать это чувство от мужа, ведь она разочаровала его тем, что не захотела открыть ему свое сердце, а он, разочаровавшись, испытывал потребность чаще, чем следовало, прощать старшего сына. Матильда с трудом мирилась с тем, что он был недостаточно тверд с Ришаром.

Ришару, впрочем, нечего было особенно опасаться отцовского гнева, так как тот, приободренный возвращением сына, уже остыл. Молодая женщина потому и ушла, что не желала своим присутствием вынуждать мужа к строгости, проявлять которую он не особенно хотел. Оставшись одни, мужчины могли легко договориться: Ришар прекрасно знал что делал, когда просил отца о разговоре наедине.

Гордость не позволяла Матильде слушать, о чем говорили внизу, поэтому она ушла в спальню, где могла хоть несколько мгновений побыть одна.

Комнату освещал лишь огонь в камине: она разожгла его в конце дня, чтобы в доме было не так сыро. Спеша подняться наверх, она забыла взять свечу, но это не имело значения: она поворошила раскаленные угли, от них тотчас вспыхнули ярким светом сосновые поленья, которые она подложила в очаг, и комната наполнилась душистым ароматом.

Если бы Матильда жила здесь одна, она любила бы эту светлую комнату, где на фоне белых стен так прекрасно смотрелся большой темно-зеленый шкаф двух разных оттенков, рядом стояла широкая ореховая кровать из тщательно навощенного дерева мягкого тона с толстой периной ярко-красного цвета. Она была освящена висевшим над ней простым деревянным крестом, по обе стороны лежали узкие коврики с незатейливыми цветами и стояли два кресла на хрупких ножках, на которые клали одежду, а у камина красовалась деревянная колыбель, ставшая ненужной с тех пор, как маленький Гийом перестал в ней спать. Вот уже девять лет, как в нее не клали ребенка. Матильда предпочла бы, чтобы ее убрали на чердак, но муж хотел, чтобы она стояла там, хоть и прекрасно знал, что никакой надежды на появление ребенка больше нет. Для него она была своего рода символом его мужской силы и постоянно напоминала о сыновьях, которых он смог дать канадской земле. Когда утром он поднимался с кровати, это был первый предмет, на который падал его взгляд. И он им дорожил… Колпак камина украшали картинка на библейскую тему в рамке, медный подсвечник и небольшие мехи для раздувания огня.

Несмотря на простоту, это была милая комната, гораздо более красивая, чем та, где Матильда жила в доставшемся брату доме своего отца, солевара из Сен-Васт-ла-Уг. Когда молодая жена Гийома Тремэна впервые вошла сюда, она надеялась обрести если не счастье, то по меньшей мере отрадный покой, что для нее было почти одно и то же. Увы, ее надежда умерла с наступлением первой брачной ночи, оказавшейся настоящим кошмаром.

От врача, мужчины много старше ее, а значит, и более опытного, можно было ожидать внимательной нежности, умения постепенно открыть ей физическую сторону любви, но вместо этого Матильда явилась жертвой изверга, в котором трудно было узнать сурового, немного грустного мужчину, за которого она выходила замуж. Во-первых, он выпил слишком много сидра. К тому же длительное воздержание всегда вредит мужчине, и Тремэн, едва не задушив жену, впопыхах срывая завязку на ее рубашке, был ослеплен открывшейся ему красотой и повел себя как примитивный самец: медведь и тот был бы лучше! С редкостной грубостью несчастная была лишена девственности, после чего ей пришлось выдержать еще три не менее болезненных приступа. Палач ее, занятый поглощением своей неподготовленной жертвы, даже не замечал заливавших ее лицо слез, а ее робкое сопротивление лишь разжигало его. И когда он, наконец, оставил ее, откинулся на спину и захрапел, ей показалось, что она тихо поднималась из глубин ада.

На следующий день он выглядел раскаявшимся, просил прощения, обещал вести себя иначе… Но то были известные обещания пьяницы! Стоило ему скользнуть к жене в постель, вдохнуть теплый запах ее молодого тела, прикоснуться к нежной бархатистой коже, как безумие вновь овладевало им. Он с силой обнимал, давил, кусал, углублялся в плоть, не в силах насытиться ее прелестью, о которой никогда даже не осмеливался мечтать. Это продолжалось до тех пор, пока у Матильды не случился обморок и он не подумал, что убил ее…

Она пригрозила ему с холодной решимостью, обидевшей не в меру пылкого любовника. К счастью, она уже могла сообщить ему, что беременна.

— Если вы хотите, чтобы я любила ребенка, которого ношу в себе, — заявила она, — постарайтесь сделать так, чтобы я не возненавидела его отца.

— Все от большой любви, которую вы мне внушаете, Матильда, и вы это хорошо знаете.

— Это объяснение, а не извинение. К тому же я никогда от вас не скрывала, что я вас не люблю… по крайней мере так, как вы бы того хотели.

Впоследствии она пожалела о том, что была слишком откровенна, потому что ее слова сделали его более несчастным, чем она могла предположить. В течение нескольких недель он уходил спать в ригу, а после переезда на улицу Сен-Луи — в комнату, где его обычно ожидали больные. Пока длилась беременность, он больше не пытался к ней приблизиться и мучился угрызениями совести, услышав, как Матильда кричит во время схваток, хотя роды прошли нормально. Ровно пять часов — минимум для женщины, рожающей впервые.

С того дня интимная жизнь четы была лишь внешней. Они вновь спали в одной комнате, но доктор знал, что его жена, чувствительность которой была обострена до предела, не хотела и слышать о новом зачатии. Он не делал больше попыток, но страдал от этого, так как горячо любил ее. Она это знала и всегда старалась быть внимательной и услужливой супругой. Но даже постепенно привязавшись к мужу, она не могла решиться вновь принять его. И он уважал ее решение.

Вернувшись в спальню сегодня вечером, она знала, что ей нечего опасаться. Однако по привычке она испытывала смутное беспокойство, так как всегда боялась, что прежний демон вновь проснется; она много дала бы за отдельную комнату, но оба их дома были недостаточно велики; да и сами они были не столь важными персонами, чтобы позволить себе такую роскошь… Тяжелее всего на протяжении десяти последних лет и даже теперь было жить с упрятанным в сердце ощущением разрыва, вызванного ее отъездом в Новую Францию, когда ей пришлось смириться с мыслью, что она никогда не выйдет замуж за Альбена, юношу, которого всегда любила…

Было поздно, когда Гийом-старший и Ришар поднялись спать. Лежа в постели, Матильда слушала, как ветер завывает в трубах, как когда-то в ночи ненастья он бушевал вокруг фортов Татиу и Ла-Уг, и ей было до боли приятно вернуться в прекрасное прошлое, когда ей, беззаботной и счастливой, казалось, что вся жизнь раскинулась перед ней, словно ровная песчаная дорога. Она всегда любила ветер — его неугомонность отвечала затаенной страсти, и когда она снимала свой чепец, предоставляя ветру одним порывом растрепать прическу, ей вдруг казалось, что длинные волосы увлекают ее за собой подобно крыльям чайки над пенящимися волнами…

И сейчас она не спала, а лишь делала вид, что спит. Стоило ей прикрыть веки, и она легко погружалась в свою мечту…

Бушевавший весь день и всю ночь шторм примирил противников: и осажденным, и осаждавшим приходилось кое-как защищаться от неистовства перекрестных ветров, дождя и волн. Утратившая свое величие река Святого Лаврентия бесновалась, словно ведьма. Гийом унаследовал от матери любовь к порывистому ветру и едва мог сохранять спокойствие: боясь, что ветер унесет его как соломинку, родители заставили его сидеть дома, который и сам, казалось, улетит. Мальчик выпросил разрешение пойти с Конокой в его домик, где он под присмотром индейца учился увлекательной резьбе по дереву: с куском сосны в одной руке и ножом в другой он устраивался возле своего краснокожего друга и не замечал, как летит время. Ришар, простудившись во время своих таинственных похождений, воспользовавшись непогодой, не вставал с постели, принимая пищу и питье только из рук отца.

Все утихло к вечеру 12 сентября, когда последовавший за приливом штиль сменился отливом.

— Может, хоть сегодня удастся поспать спокойно! — сказал Адам Тавернье, когда настал момент разойтись по комнатам. В душе Гийом с ним не согласился: даже самый сильный ураган никогда не нарушал его сна, к тому же за последние два дня он не настолько устал, чтобы гореть желанием отправиться в постель.

И в самом деле, он закутался в одеяло, задул свечу, но не мог уснуть. Он старательно закрывал глаза, прочел, как учила мать, одну или две молитвы — ничего не помогало. Причина заключалась не только в том, что последние часы он провел взаперти; было что-то еще… чутье подсказывало ему, что спать нельзя… Он словно безотчетно ждал чего-то. И это началось…

В доме уже давно все стихло, как вдруг едва слышный звук заставил мальчика вздрогнуть: кто-то осторожно закрыл за собой дверь, затем в коридоре скрипнула половица, отчего Гийом резко сел на кровати и напряг слух, словно белка, ощутившая приближение охотника.

Его комната — самая маленькая — располагалась ближе всего к лестнице, поэтому, когда одна из ступенек едва слышно заскрипела, он догадался, что кто-то спускается. Тотчас он соскочил с кровати, натянул одежду, сунул мокасины в карман и тихо, как кошка, вышел из комнаты, направляясь к лестнице, и сразу ощутил на лице волну свежего воздуха: открыли дверь на улицу. Он увидел быстро промелькнувший силуэт, в котором узнал своего брата.

Не теряя времени на размышления о том, что Ришар мог делать на улице в этот час (ведь все считали, что он едва начал выздоравливать), Гийом решил идти за ним: он сорвал с крючка накидку и вышел следом. Но тотчас вернулся. В тот самый миг, когда он собирался ступить под навес, Ришар, поискав что-то в кладовке, вновь прошел мимо дома. Мальчугану пришлось подождать, пока брат выйдет на спускавшуюся к двум пихтам дорогу, и лишь после этого он бросился за ним, недоумевая, куда тот мог отправиться…

Ночь была сырой и темной. Но мальчик обладал достаточно острым зрением, чтобы ориентироваться в темноте, к которой глаза его очень быстро привыкли. Поэтому, добравшись до двух деревьев, он без труда отыскал глазами приземистую фигуру брата, который теперь уже бегом направлялся к форту. Однако цель его была не там; наоборот, чуть не дойдя форта, он пошел прочь, оставаясь под прикрытием небольшой рощи. Вовсе не желая быть замеченным часовым, Гийом выбрал тот же путь, между тем любопытство его продолжало расти. Вдруг он потерял фигуру из виду, но, учитывая выбранное направление, Ришар мог пойти лишь по одной дороге: теряясь в чаще, она футов через триста должна была привести к утесу.

Мягкий звук падения и последовавшее за ним приглушенное ругательство подтвердили вывод Гийома. А бледный свет рассеял сомнения: это был фонарь, за которым старший брат ходил в кладовку, и теперь он на миг приоткрыл железную заслонку, чтобы осветить дорогу. У Гийома освещения не было, так что преследование становилось труднее; надо было во что бы то ни стало идти так, чтобы ни один камень не покатился из-под ног и не спугнул дичь.

Так, один за другим, цепляясь за ветки, чтобы не сорваться, они добрались до берега, узкую полоску которого так тщательно укрывали низкие ветви, что ее совсем не было видно. Гийом остановился выше и забрался на первый сук ясеня, откуда он, слегка раздвинув ветви, мог видеть большую часть Фулонской бухты и наблюдать за движением Ришара. Обогнув форт, тот подошел к часовому, каждую ночь стоявшему здесь на посту. Гийом не мог их слышать, но увидел, что они тихо сказали друг другу несколько слов.

Успокоившаяся река несла свои черные воды, на поверхности которых не было видно ни единого отблеска с беззвездного неба, лишь слабый желтый свет фонаря отразился в воде, когда Ришар три раза подряд открыл заслонку.

Прошло немного времени, и вдруг мальчик различил выше по течению медленно надвигавшуюся черную массу, которая плыла лишь благодаря усилившемуся отливу. И опять свет фонаря, но на этот раз из центра черного пятна — три ответные желтые вспышки. Тотчас послышался голос часового:

— Кто там?

С реки миролюбивый голос отвечал:

— Тише! Это конвой снабжения…

И в самом деле, черная масса разделилась, и Гийом различил несколько нагруженных тюками барж. Два человека, одетые словно перевозчики в большие куртки, стояли один на носу, другой на корме, управляя длинными веслами. Вновь наступила тишина. Ничего больше не шевелилось, да и на противоположном берегу не произошло никакого движения, по которому можно было бы судить о том, что разговор услышан. Гийом почувствовал себя почти счастливым: еще много дней назад объявили, что из Монреаля выслан караван с продовольствием. Но в то же время он не понимал, с какой стати его брат так осторожничал, обходя форт стороной. И тогда у него возникла мысль, что тот, должно быть, договорился с часовым, чтобы раздобыть немного еды раньше других. Это было на него похоже, ведь Ришар был лакомка, каких свет не видывал. Судя по всему, в доме и не понюхают его добычи: все сам проглотит втихаря…

Но вот первые баржи причалили к берегу, и вдруг Гийом понял: тюки распрямлялись, сбрасывая с себя темные накидки; теперь стало совершенно ясно — это были солдаты, которых легко было узнать по высоким шапкам. Ришар Тремэн вел англичан в город по тому самому пути, который осажденные так тщательно держали в тайне…

Внезапно задохнувшись от тревоги и стыда, Гийом забыл, где находится и каковы могут быть последствия. Ему захотелось крикнуть, предупредить людей в форте. Он знал, что надо что-то сделать, но крик застрял у него в глотке. Там внизу солдаты по одному сходили с плоскодонок на берег и организованной цепью направлялись к свету фонаря, которым перед ними размахивал предатель. В их движении было что-то механическое, неумолимое. В ужасе, дрожа всем телом, Гийом хотел броситься вперед; надо было во что бы то ни стало дать сигнал тревоги… К несчастью, волнение повергло его в дрожь и сделало неловким; его движения утратили обычную уверенность. Он забыл даже, что сидит на дереве: желая слезть как можно быстрее, он не попал ногой на ветку, поскользнулся и тяжело упал к подножию ясеня, ударившись головой о камень. Потеряв сознание, он лежал, распростершись на корнях дерева, слишком далеко от любого, кто мог бы ему помочь…

Когда он пришел в себя, наступал тусклый серый рассвет, было холодно и сыро. Голова страшно болела, и когда он потрогал ее, то увидел на руке кровь. Другой ребенок упал бы в обморок, стал кричать. Но Гийом не боялся крови. Главное было вернуться домой, где мама сумеет сделать все, что нужно. Он уже представлял себе, как положит голову между ее колен, погрузившись в волны многочисленных юбок, и покорно предоставит свою рану ее нежным и мягким рукам… Когда она раньше лечила ему ссадины, это всегда доставляло ему почти удовольствие… Только бы добраться…

Медленно, с величайшим трудом он смог подняться, но был вынужден прислониться к стволу дерева. Голова кружилась, он чувствовал себя таким слабым, будто только родился на свет. Вновь опустившись на четвереньки, он больше не пытался встать Не в первый раз ему приходилось передвигаться таким способом, и он начал подниматься по откосу вдоль узкой расселины в скале. К тому же ему следовало оставаться незамеченным…

Тропинку наполнил шум шагов. Сквозь поднимавшийся с реки туман ребенок, укрывшись в кустах, заметил голые колени среди толстых коротких чулок и шотландских юбок. У Гийома пересохло в горле, ему казалось, что он пробирается сквозь вату. Через некоторое время он больше ничего не видел и не слышал: шотландцы прошли. Но по-прежнему не выходил на дорогу.

С бесконечным трудом он шел, казалось, целую вечность, пока не достиг форта, и сердце его сжалось: наполовину сорванные деревянные ворота висели, во дворе никого, лишь два заколотых штыками тела.

Он даже не вспомнил об отце Милашки-Мари. Ужас охватил его при мысли о доме, который был совсем рядом. Что эти проклятые англичане сделали с его родителями? С его отцом? Гийом знал, что тот не пустил бы врага. Ведь несмотря на то, что отец носил имя первого короля Англии (нормандского происхождения), он с удивительным постоянством ненавидел сынов Альбиона, а присутствие в его доме пострадавшего от них человека лишь усугубляло положение…

Наконец показался дом На Семи Ветрах. Добравшись до больших пихт, Гийом на миг остановился, чтобы перевести дух. Туман стал таким плотным, что он едва мог различить очертания дома. Надо было дойти до него, но никогда еще, даже в самую ледяную стужу, Гийому не было так холодно. Сырость пронизывала его, он продрог до костей, но, несмотря ни на что, решил идти по траве, а не по каменистой тропинке. По мере того как он поднимался, туман рассеивался, становясь молочным и текучим. Вдруг послышались три выстрела: стреляли, без сомнения, внутри. Почти вслед за выстрелами он увидел, как Ришар выбежал из дома с дымящимися пистолетами в руках… Старший брат скатился с горы так, будто за ним гнались ведьмы, и, не оглядываясь, побежал в сторону города.

Гийом открыл рот, чтобы позвать его, но инстинкт подсказал ему, что этого делать не следует. Понимая, однако, что произошло что-то серьезное, он собрался с силами и поднялся. Голова кружилась уже меньше. Он добрался до крыльца и на секунду прислонился к стене, прежде чем навалиться на дверь, которая неожиданно оказалась приоткрытой. Он скорее упал, чем вошел в большую комнату. Его глазам предстало ужасное зрелище: отец лежал на спине, с широко раскрытыми глазами и увеличивающимся алым пятном на груди. Рядом с ним, лицом вниз, не подавал признаков жизни Адам Тавернье. Он был убит выстрелом в спину. Возле его правой руки лежал пистолет.

Гийом не успел закричать: раздавшийся со стороны камина стон привлек его внимание. Там он увидел мать, которая пыталась выпрямиться, прижимая руку к истекающему кровью плечу…

Он бросился к ней, встал на колени и подхватил ее голову рукой.

— Мама!.. Что случилось? Кто это сделал?..

Перекошенными от боли губами она прошептала:

— Ришар… По-моему… он сошел с ума… Ох!. Боже мой!

От боли она потеряла сознание и откинулась назад, еще больше побледнев. Напуганный Гийом подумал, что она умерла. Он собирался закричать, взывая о помощи, на которую вряд ли можно было рассчитывать, как вдруг в комнате появился вооруженный томагавком Конока. Он окинул взглядом трагическую картину, увидел три тела и мальчика, который рыдал, уткнувшись в юбку своей матери. К нему-то он и поспешил, но прежде задержался на миг у своего мертвого друга, положив твердую руку ему на голову.

— Я за тебя мстить! — заверил он. — И дорогие друзья тоже!

Осторожно он заставил Гийома подняться.

— Настоящий мужчина никогда не плакать. Оставить слезы женщинам!

— Он чудовище… это Ришар убил их! — внезапно закричал малыш. — Ты слышишь? Он убил всех троих!

Индеец склонился над молодой женщиной.

— Два убитых! Мать не мертва… Смотри!

И правда, грудь женщины поднялась. Она издала вздох, перешедший в хрип. Душа ребенка встрепенулась от радости. Но когда он поднял глаза на единственного друга, который у него остался, взгляд его был по-прежнему полон тоски.

— Может быть, она тяжело ранена… Но почему, почему он это сделал? И зачем он привел сюда англичан?

— Это он предатель?

— Да. Я следил за ним сегодня ночью. Я видел, как он размахивал фонарем, чтобы указать путь к проходу. Я не понимаю, Конока…

— Трудно понимать! Ты слишком молодой!.. Зависть сначала… и деньги тоже. Ришар все хотеть: дома, земли. Быть друг англичан — только так иметь. Отец ни за что не согласиться. Друг Адам тоже…

— А я?.. Ты думаешь, он и меня бы тоже убил?

Ответ последовал немедленно:

— Да. Большая опасность для тебя… Он вернуться наверняка! Бежать! Быстро!..

— А моя мать?

— Взять с собой. Нужно человек-медицина! Рана, возможно, не смертельная, — произнес индеец после короткого осмотра.

Матильда изредка стонала, во не приходила в себя. Индеец нагнулся, подхватил ее под плечи и под колени, собираясь поднять.

— Куда ты ее уносишь?

— К дочерям Бога! Нужно госпиталь…

— Так далеко? Можно было бы уложить ее в постель и…

— Нет времени! Слушай!

Снаружи послышался нарастающий шум. В нем выделялись несколько приближавшихся голосов, и среди них Гийом узнал металлический тембр сводного брата…

— Быстро! — поторопил индеец.

Но ребенок стоял посреди комнаты, пораженный каким-то священным ужасом.

— Я убью его! — прорычал он.

— Нет времени!.. Потом! Идти, и быстро! Ты нужен мать!

Мальчику именно это и следовало сказать. Не произнеся больше ни слова, Гийом бросился к вешалке, сорвал большую синюю пелерину Матильды, прихватил корзину, наполненную бобами и соленой треской — его мать, должно быть, принесла ее из кладовки перед тем, как в нее выстрелили, — и последовал за индейцем, который бесшумно устремился к низенькой дверце, выходившей во двор. В несколько длинных прыжков индеец достиг ее и скрылся со своей ношей. Гийом сначала последовал за ним, потом передумал; он вернулся и, словно эльф, бесшумно ступая в своих замшевых мокасинах, припал к перегородке рядом с дверцей и приоткрыл ее прутиком. Он хотел услышать, о чем будут говорить. До него донесся голос старшего брата, ставший вдруг удивительно плаксивым:

— Да… это я его застрелил! Когда я вернулся, этот жалкий акадиец, которого отец подобрал полумертвого от голода, уже убил его, чтобы обокрасть. Я не смог сдержаться!

— Упрекать вас за это не станут, — отвечал мужской голос, в котором слышался едва уловимый британский акцент. — Кто еще есть в доме?

— Больше никого! Девка, жившая с моим отцом, должно быть, испугалась и убежала со своим внебрачным ребенком. Можете разместить здесь кого угодно; дом мой, как и все, что осталось от отца… если, конечно, вы ничего не заберете.

— Разумеется, нет! Помощь, которую вы вам оказали, вполне того заслуживает. Однако я не советую вам здесь задерживаться. Посмотрим после сражения, устоит ли дом! Идемте! Сейчас будет потеха…

Голоса стали глуше. Выходя, люди закрыли за собой дверь. Затем послышался шум удалявшихся шагов. Тогда, не колеблясь, Гийом вернулся в дом. Ярость и отвращение боролись в его душе, и он не знал, какое чувство было сильнее. Но среди всего этого ужаса, поглотившего нежность детства, сквозила одна мысль: прежде чем он доберется до отцеубийцы, он должен помешать ему воспользоваться награбленным. Никогда дом На Семи Ветрах не будет ему принадлежать!

Быстро поднявшись по лестнице в спальню родителей, он побросал в платок молитвенник Матильды, ее скромные украшения, теплую юбку и шерстяную рубашку. Туда же он положил, забежав к себе, свою енотовую шапку, толстые чулки, башмаки и книжку басен Лафонтена, которую так любил, — в ней хранилась подаренная ему Милашкой-Мари белая розочка и еще лента, которую он у нее украл.

Треск ожесточенной ружейной перестрелки заставил его броситься к окну, и тут он осознал размер совершенного Ришаром преступления: вся английская армия была здесь, повернувшись к нему спиной, она выстроилась перед Авраамовыми равнинами — длинные толстые красные линии словно процарапали еще зеленевшую траву, оставив в ней кровавые борозды. Темное оружие отливало тусклым светом бледного солнца, изредка пробивавшегося сквозь тучи. На слабом ветру тяжело хлопали расшитые знамена… А дальше двойная голубая река, казалось, вытекала из ворот Сен-Луи и Сен-Жан — это французская армия спешила вступить в бой под белой пеной знамен и снежных перьев, венчавших треуголки командиров. Из лагеря Бопер ей пришлось переправиться через реку Сен-Шарль по понтонному мосту и войти в Квебек через Дворцовые ворота, чтобы выйти из города как можно ближе к неприятелю. Со своего места Гийом не мог отличить офицеров от солдат, и все же он поклялся бы, что сине-золотистым пятном, во весь опор устремившемся вперед под трепетавшими знаменами, был сам полководец — маркиз де Монкальм во главе своего войска. У истоков любой легенды есть немного безумия…

Пушки у городских ворот открыли огонь. Тогда Гийом спустился: начинавшееся сражение его не касалось. Ему предстояло выполнить свой долг.

В большом камине огонь еще не угас. Он развел его, подкинув охапку пихтовых веток, затем, когда пламя достаточно поднялось, стал добавлять еще и еще, ни разу не взглянув при этом на неподвижные тела отца и Адама Тавернье, которые никто, даже он, не подумал накрыть. Покрывало, которое он им готовил, было совсем другого рода…

Когда он бросал в пылающий костер прялку своей матери, вновь появился Конока. Ему не потребовалось объяснений: одного взгляда было достаточно для того, чтобы понять, что ребенок собирался делать. На миг его черные искрящиеся глаза заглянули в дикие глаза мальчика.

— Жечь дом? — лишь произнес он.

— Да. Ришар убил из-за дома, но он его не получит. Уж лучше я сожгу дом На Семи Ветрах, чем он ему достанется. Я люблю его, понимаешь?

Ничего не ответив, индеец принес широкую лопату, сунул ее в огонь и стал раскидывать угли и головешки по полу, бросив в очаг что полегче из мебели. Вскоре комнату наполнил дым, и дышать стало нечем. Огонь был повсюду: и на занавесках, и на коврах, в которые Конока поспешил завернуть трупы. Гийом кашлял, срывая голос, но оставался неподвижен, словно зачарованный жертвоприношением, которое должно было упокоить души убитых. Заметив, что он остолбенел, индеец схватил в одну руку сверток, другой взвалил на плечо мальчика и выбежал на улицу.

Остановился он лишь под сенью леса, там, где оставил Матильду, положив ее на ложе из листьев, прежде чем вернуться за мальчиком. Грохот близкого сражения наполнял серый воздух — то была странная смесь разрывов, криков, приказаний и звона металла, среди которого выделялись звонкие трубы, а дробь барабанов лишь усиливала пронзительные голоса флейт и назойливую жалобу волынок генерала Марри. Этот смешанный с музыкой шум вполне мог сойти за суматоху праздника. В нем было что-то нереальное и несвязное, как в кошмарном сне, от которого — и это прекрасно понимал девятилетний Гийом — невозможно проснуться. Слишком явными были солдаты, которые сражались совсем рядом и падали, приготовясь к смерти; слишком реален был любимый дом, полыхавший словно огромный факел, погребая в клубах дыма и пронизывавших его высоких языках красного пламени двух людей, которых мальчик любил больше всего на свете.

Тем временем Конока сооружал из веток индейские носилки, куда он собирался впрячься, чтобы попробовать добраться через лес до Главного госпиталя: это была простая решетка, один край которой волокли по земле. Когда все было готово, он позвал Гийома, чтобы тот помог ему привязать к носилкам мать, укутанную в длинную накидку. Видно было, что Матильда страдает, лицо ее покраснело. У нее начинался жар, так как она не узнавала ни сына, ни индейца. Голова ее тихо перекатывалась из стороны в сторону, а из сомкнутых губ вырывалось подобие заунывной песенки.

— Она не умрет, скажи? Нет? — умоляюще спросил ребенок.

— Молить Бога! Он один знать, — ответил индеец, который более двух лет назад принял христианство.

Потом, заметив, что мальчик часто оборачивается, чтобы еще раз взглянуть на пожар, спросил:

— У тебя было мужество сжечь дом, но большие сожаления теперь? Да?

— Нет! Так было нужно!.. Когда-нибудь я вновь выстрою дом На Семи Ветрах, — заявил он неожиданно твердо и решительно.

— Здесь?.. Трудно, если красная форма победить…

— Либо здесь, либо в другом месте. Я смогу жить счастливо только в доме, который будет называться так.

Привязывая кожаными ремешками носилки к своим плечам, Конока повернулся к юному спутнику с едва заметной улыбкой, но глаза его остались серьезными.

— Сперва пробовать жить. Если Богу угодно!..

Они нашли ведущую на север тропинку и пошли по ней. Звуки сражения постепенно становились тише, но не настолько, чтобы мужчина и ребенок могли их больше не слышать…

 

Глава III

ПРОЩАНИЕ С КВЕБЕКОМ…

С помощью каноэ, которое индейцу удалось украсть в том месте, где лес спускался к самой воде, они смогли переправиться через реку быстрее, чем ожидали, и к одиннадцати часам добраться до Главного госпиталя… куда сложнее было в него попасть. Благодаря своему расположению на мысу у крутой излучины реки Сен-Шарль это крупнейшее медицинское заведение Канады явилось свидетелем сражения, поскольку окна его выходили как раз на Авраамовы равнины — от них его отделяла лишь река да небольшой деревянный мост… Между тем бой разгорался жестокий и, к несчастью, не в пользу французов: развернутая маркизом де Монкальмом длинная дуга простиралась от реки Святого Лаврентия до реки Сен-Шарль, соединив в одну цепь подразделения Колонии, Королевского русильонского полка, герцогства Гиень, графства Беарн, Лангедока, Сара, затем опять Колонии, отряды ополченцев Квебека и, наконец, индейцев, — но полоска эта была толщиной лишь в три человека и вот-вот должна была дрогнуть под бешеным натиском тяжелого каре, построенного генералом Вольфом. Этот светловолосый хрупкий молодой человек сражался с полковником де Сенезергом, в то время как Монкальм имел дело с шотландскими солдатами генерала Марри. Вереница раненых, которых несли или поддерживали товарищи, заполонила небольшой мост. Вход в госпиталь был почти целиком забит людьми, так что внести туда Матильду на носилках было невозможно. Впервые за все время Конока потерял присутствие духа.

— Ничего не сделать, чтобы войти! — вздохнул он.

Но Гийом не собирался сдаваться. Всю дорогу он боялся услышать последний вздох матери, твердя про себя, что, если они доберутся до госпиталя, она будет спасена. И теперь когда они были здесь, он хотел, чтобы ей оказали помощь.

— Обойди кругом и жди меня на огороде возле маленькой двери, ведущей на кухню! Она наверняка заперта, но я сумею ее открыть…

И он устремился вслед за несчастными, надеявшимися спастись от побоища. Ведь именно так обстояло дело: англичане, которым удалось выстроить пушки в батарею, стреляли из них с дьявольским умением. К счастью, госпиталь был недосягаем. Добравшись до главного входа и стараясь не слышать мучительного хора жалоб, призывных криков и стонов, Гийом кинулся на землю, проскользнул между ног идущих и сумел пристроиться за носилками, на которых хрипел раненый в грязной окровавленной форме. Стоявшие у входа две монахини пытались направить трагический поток людей, и лица их блестели от слез: они только что заметили родственников среди тех, чье состояние было наиболее тяжелым. Узнав Гийома, младшая окликнула его:

— Что ты делаешь? Сейчас не время болтаться здесь! Уходи!

— Нет! Мне нужна сестра Мари-Жозеф!

— Ей некогда с тобой возиться. Я же тебе сказала, уходи!

Одним движением мальчик вывернулся из-под руки монахини, крепко вцепившейся ему в плечо в надежде вытолкать его наружу.

— Мы с Конокой принесли маму, она может умереть. Умоляю вас, сестра Агнес!..

Смотревшие снизу полные отчаяния глаза растрогали монахиню. Она отвела Гийома в сторону.

— Где она?

— Конока отнес ее в огород…

— Не понимаю. Твоя мать ранена? А где отец? Он так нам нужен!..

— Он мертв. И Адам Тавернье тоже. Мой… Ришар застрелил обоих. Он и в маму стрелял…

— Боже милостивый! Какой ужас!.. Бедный мальчик!.. Слушай меня, сестра Мари-Жозеф в часовне — она готовит место, чтобы уложить всех несчастных. Она позаботится о госпоже Тремэн. А я должна быть здесь!

Гийому не потребовалось объяснять дважды. Стараясь никого не задеть, он пошел по длинному сводчатому коридору, с которым соединялось несколько галерей, и вышел во внутренний двор. Гийом знал, как пройти к часовне, и быстро до нее добрался. Сестра Мари-Жозеф хлопотала там вместе с настоятельницей работавших в госпитале сестер милосердия: они раскладывали на полу оставшиеся матрасы и соломенные тюфяки, которые тут же торопливо сшивали другие монахини и помогавшие им индианки.

Заметив мальчика, сестра Мари-Жозеф встретила его тем же вопросом, что и сестра Агнес: куда подевался отец, в котором сейчас такая нужда? Ответ ошеломил ее, но, не желая ничего расспрашивать о драме, обезглавившей семью, она сделала как раз то, что от нее требовалось.

— Бедная, бедная Матильда! — причитала она. — Пошли за ней скорее! Сестра Святая Анна заменит меня!

Прихватив по пути другую «серую сестру», монахиня поспешила с Гийомом в глубь дома, приказала открыть дверь в огород и увидела Коноку, терпеливо ожидавшего возле носилок. Минуту спустя две сестры унесли Матильду, которая по-прежнему била в беспамятстве и бормотала что-то бессвязное.

— У нее жар, — сказала сестра Мари-Жозеф. — Мы уложим ее в моей келье. Со мной живет одна из укрывшихся здесь сестер ордена Св. Урсулы, но там ей будет лучше, чем в любой из комнат, где нам приходится освобождать как можно больше места для раненых. А ты, Конока, помоги-ка нам переносить тяжелораненых. Гийом тебя проводит. Но прежде скажите на кухне, чтобы вам налили по миске супа…

— Я хотел бы остаться с мамой, — попросил мальчик. — Мне… так страшно!

Слезы, которые он все время мужественно сдерживал, душили его. Сестра Мари-Жозеф ласково провела кончиком пальца по его щеке.

— За тобой придут, как только ей окажут первую помощь. Я всегда знала, что ты молодец. Ты должен вести себя как мужчина… Что касается твоей матери, то надеюсь, что смогу тебя вскоре утешить…

Гийом не пытался возражать. С тех пор как он достаточно вырос, чтобы самостоятельно судить о людях, сестра Мари-Жозеф (а они с матерью довольно часто ее навещали) внушала ему большое доверие и в то же время легкий страх.

Она была дочерью Пьера Легардера из Репантани и относилась к стоявшей у истоков торговли мехами «бобровой аристократии», ради которой королева Анна Австрийская основала в 1645 году «Компани де Абитан». То было довольно ограниченное общество, куда помимо семьи Легардер входили Дешатле, Ле Неф и Жюшро из Ла Ферте-Видам. Богатое, могущественное сословие в высшей степени дорожило честью своего положения. Будущая «серая сестра», воспитывавшаяся в строгости и в страхе перед Богом, естественным образом обратилась к религиозной жизни, которая этой благородной и образованной девушке была очень близка. Матильда немного боготворила ее, и потому любое ее слово было для Гийома законом.

И теперь, когда она встала между Гийомом и его страхом, мальчик мог быть спокоен. Он покорно пошел за Конокой, с благодарностью принял предложенную ему миску бобового супа — все, что оставалось из свежих овощей с огорода, которыми кормили только больных, — а затем скромно присоединился к разыгравшейся вокруг него великой драме.

Несмотря на внушительную величину и на то, что персонал госпиталя утроился за счет сестер милосердия и монахинь ордена Святой Урсулы, укрывшихся здесь после того, как их дома в Верхнем городе подверглись обстрелу, палаты быстро наполнялись. Пока Конока, не жалея сил, переносил раненых, мальчик устроился в углу часовни рядом со старой монахиней, не способной ни на какую тяжелую работу, и помогал ей сматывать бесконечные, нарезанные из старых простыней полоски и разрывать на корпию поношенное хлопчатое белье — женщины стирали его так усердно, что кончики их пальцев кровоточили.

Гийому казалось, что время остановилось. Как и все канадские церкви, часовня была богато украшена: картины на библейские сюжеты, статуи молящихся в исступлении святых (одна из них принадлежала знаменитому Левассеру), богатый, окованный золотом алтарь и, конечно же, яркие настенные росписи, — все это создавало мир, который ребенок всегда был склонен воспринимать как что-то похожее на филиал Рая. Но сейчас опускалась ночь, медленно приглушая лазурь и золото, не освещаемое больше лампами на китовом масле, и от этого еще более явными становились распростертые на полу истерзанные, окровавленные и грязные тела…

Приходившие известия были одно другого тревожнее. Квебек, благодаря своим укреплениям, пока держался, но на поле боя англичане брали верх, вынуждая франко-канадские войска к отступлению. По странному стечению обстоятельств, главнокомандующие обеих армий были смертельно ранены. Молодой генерал Вольф, и без того слабого здоровья, находился при смерти в наспех устроенном на поле сражения стане. Что касается маркиза де Монкальма, то его в безнадежном состоянии только что отвезли в замок Сен-Луи. Но еще более странным было то, что и тот, и другой получили по три ранения…

Невысокий священник, который, казалось, чудом держался на ногах, отслужил вечерню. На ней не было и половины монахинь: слишком много было других дел! Вскоре сестра Мари-Жозеф пришла сказать Гийому, что его мать отдыхает. Воспользовавшись тем, что она была без сознания, им удалось уладить пулю; рану обработали, перевязали, и, по мнению проводившей операцию настоятельницы сестер милосердия из монастыря Святой Елены, шансов на выздоровление было много. Сын увидится с ней завтра утром. А теперь он с Конокой может устроиться в риге на ночлег.

Гийом уже собирался поискать своего друга, как вдруг индеец вошел в часовню, с трудом поддерживая человека без кровинки в лице, ковылявшего на одной ноге, поскольку на другую были наложены шины. С бесконечной осторожностью индеец уложил раненого на свободный матрас и принялся устраивать его с бережностью, необычной для человека его роста и силы. Гийом машинально следил за ними, но успел заметить, что солдат был в форме Королевского русильонского полка. Им снова овладело беспокойство.

— Остаться рядом с раненым, — сказал Конока, заметив мальчика. — Идти на кухню за супом…

При этих словах человек, лежавший словно мертвый, приоткрыл один глаз и выдохнул:

— Мне бы уж лучше глоточек вина!

— Вино? — вытаращил глаза индеец. — Не легко найти! Может быть, сидр?

— Я так и думал! — вздохнул человек. — Не умеют жить в этой дрянной стране! Может, тогда водки, приятель?

— Он хочет сказать «огненной воды», — перевел Гийом, гордясь своими познаниями, которые он почерпнул во время прогулок в порту.

Конока бессильно развел руками:

— Не знать где найти!

— Я попробую! — заверил Гийом, решив завоевать симпатию солдата, поскольку у него внезапно возникла одна идея. — Ты пойдешь за супом, а я постараюсь что-нибудь сделать…

Схватив кружку с водой, которую монахиня поставила около раненого, он дал ему напиться, чтобы, чего доброго, не опоздать, затем, забрав кружку, осторожно пошел через часовню по направлению к ризнице. Госпиталь он знал как свои пять пальцев, прекрасно знал он и то, в каком шкафу монахини хранили вино для причастия: чтобы доставить удовольствие матери, ему приходилось несколько раз быть служкой. Да и с Франсуа Ньелем они довольно часто пели в часовне коллежа.

Как-то раз он заметил, что аббат из Риговиля, служивший в госпитале священником, желая немного согреться в холодные дни, рядом с бутылями белого вина прятал флакон с яблочной водкой. Однажды он даже попробовал ее. Опыт оказался столь обжигающим, что с тех пор он остерегался его повторять. Но теперь, если немного повезет, он надеялся доставить радость человеку, уцелевшему на поле смерти.

Одно лишь беспокоило его: как открыть дверцу шкафа? Но, видно, сам дьявол был с ним, потому что большой ключ торчал из замочной скважины словно черный цветок. Повернуть его, открыть дверку, извлечь бутылку, в которой оставалось еще больше половины, плеснуть глоток в кружку, поставить все на место и вновь закрыть шкаф, — для этого Гийому потребовался лишь один миг.

Он уже хотел идти, как вдруг обратил внимание на одну деталь: налитый в оловянную кружку спирт распространял такой сильный запах, что вполне мог привлечь внимание. И тогда, вернувшись к шкафу, где он заметил стопку наглаженных омофоров, он взял один из них, повесил на руку, будто собирался отнести его священнику, и понес перед собой, предусмотрительно спрятав кружку под бельем. Минуту спустя он уже был рядом со своим подопечным, который встретил его как мессию и жадно сделал большой глоток, после чего вдруг ярко покраснел, и глаза его вылезли на лоб.

— Черт возьми! — выговорил он, откашливаясь. — Где ты взял это, сорванец? Ну и крепка!.. Мертвого поднимет!

— Вам не понравилось? — спросил, расстроившись, мальчик и потянулся за кружкой.

Но солдат крепко держал ее, и Гийом заметил, что как только приступ кашля прошел, цвет лица его стал постепенно приобретать нормальный оттенок.

— Не горюй! Все будет хорошо! Чего только я не пил в своей жизни… Но скажи, с какой стати ты так печешься обо мне?

— Вы один из солдат господина де Бугенвиля, правда?

— Да, имею честь. Ты его знаешь?

— Да. Он был другом моего отца, и я хотел бы знать… он что…

— Мертв? Не волнуйся! Судя по тому, что я видел, он еще живой. Когда сегодня утром на Красном мысу мы узнали о том, что здесь творится, то сразу поспешили на помощь… К несчастью… когда мы явились, было слишком поздно. Англичане стояли стеной, и тогда господин де Бугенвиль приказал нам отходить к Жак-Картье. А сам — как сейчас его вижу — галопом поскакал к холмику и, привстав на стременах, что-то разглядывал вдали. Потом закричал, чтобы все уходили, и ринулся в самую гущу. Хотел подобраться к господину де Монкальму, чтобы получить от него приказания. Туда и поспешил, где заметил его флажок…

— Но его могли убить или ранить? — жалобно проговорил Гийом.

— Нет. Понимаешь, сорванец, я, сержант Ла Вьолет, очень люблю этого человека! Мы вместе были у индейцев. Так вот, все ускакали, а я отправился за ним. А потом упал с лошади и повредил себе ногу. И все же я видел, как он присоединился к штабу главнокомандующего и вместе с ним отошел к городу.

— Вы хотите сказать, что он в Квебеке?

— Наверняка! Не такие уж они плохие ребята, эти краснокафтанники! Увидев, что наши увозят генерала, они не стали мешать. К тому же они возились со своим, ведь и он был при смерти… Проклятый денек, малыш! Можешь мне поверить…

— Я знаю! — прошептал ребенок, посапывая, чтобы не заплакать, потом вдруг резко изменил тон. — Мне нужно встретиться с господином де Бугенвилем… поговорить с ним. Как это сделать?

— Ну, ты от меня слишком много хочешь! Сейчас он заперт в Квебеке, и город еще не сдался. Ты ведь не птица и не мышь, не знаю, как тебе удастся… Если хочешь, поговорим об этом завтра, — добавил он, глядя в расстроенное лицо мальчишки. — А пока, честное слово, так хотелось бы вздремнуть!

Сержант Ла Вьолет откинулся назад и натянул на плечо одеяло, которым был укрыт. Гийом собирался что-то добавить, как вдруг Конока взял его за руку:

— Больше не говорить! День прошел… Идти спать ты тоже! Не устал?

— О, еще как!

Гийом поднял на него такой печальный взгляд, что у индейца дрогнуло сердце. Он наклонился и взял мальчика на руки, собираясь вынести его из часовни. Тот попытался сопротивляться, правда без особого желания: он был совершенно без сил! Положив голову на плечо друга, Гийом вдруг разрыдался. Конока не пытался его сдерживать. Большой жизненный опыт говорил ему, что слезы, столь презираемые его братьями по коже, могли облегчить или хоть немного приглушить тоску мужчины. А Гийом был всего лишь девятилетним мальчиком…

Зарывшись в солому рядом с индейцем, Гийом не слышал, как около десяти часов вечера кто-то принялся сильно стучать кулаками в большую дверь госпиталя. Монахини всех трех общин (закончив тяжелый труд, они пали ниц перед алтарем, взывая к Божьей милости) разом выпрямились. Две юные сестры, носившие раненым бульон, вбежали в часовню, чем-то сильно напуганные: англичане предупредили, что займут госпиталь, чтобы помешать отступающим войскам укрыться в нем и занять оборону.

— Они говорят, что не причинят нам зла. Но в любом случае выходить из здания больше нельзя! — сообщила одна из них.

— Как же нам быть? — прошептала, крестясь, настоятельница монастыря Святой Елены. — Мы не сможем нашими скудными запасами прокормить всех, кто нашел здесь пристанище.

И в самом деле, если еще утром в Главном госпитале было примерно шестьсот человек, то к вечеру там скопилось уже больше полутора тысяч…

— Нам остается лишь молиться, — произнесла сестра Мари-Жозеф. — С Божьей помощью наши смогут нас выручить…

Чтобы надеяться на это, нужно было обладать большим оптимизмом.

Когда наступило серое и уже холодное утро, превратившийся в осажденный лагерь госпиталь был окружен кордоном солдат, которые, за неимением лучшего, растаскивали остававшуюся в огороде капусту и другие овощи. Из окна второго этажа Гийом смотрел на творящийся разгром и судорожно искал способа выбраться отсюда, чтобы попасть в Квебек. Там, на крепостной стене флаги были приспущены: вероятно, главнокомандующий уже умер либо был при смерти… Но попасть туда было необходимо!

Положение было странным. В стане англичан, занимавшем всю ширину Авраамовых равнин, люди занимались привычными утренними делами, как будто находились за крепостными стенами под охраной часовых. При этом не было слышно ни выстрела. Оплакивая погибших, противники соблюдали негласное перемирие.

Гийом решил этим воспользоваться. Единственная возможность добиться справедливости и обрести для своей матери защитника заключалась в лице де Бугенвиля, а коль скоро он находился в Квебеке, надо было попасть в Квебек. Чего бы это ни стоило!

Он не стал делиться своими планами с Матильдой, когда сестра Мари-Жозеф проводила его к матери. Белая как мел молодая женщина перестала бредить. Она с плачем обняла сына, которого поразили ее слезы, — впервые он видел, чтобы мать плакала. К тому же всегда казавшаяся ему такой храброй, женщина выглядела слабой и беззащитной как ребенок.

— Что теперь с нами будет? — всхлипывала она, не выпуская его из объятий. — Отец твой мертв, наш друг Адам — тоже, я чуть не умерла. Если бы только этот изверг смог, он и тебя бы убил. Он нас так ненавидит!

— Я думаю, мама, что здесь вам нечего опасаться. За вами хорошо ухаживают, кругом друзья. Пока мы здесь, вы можете быть спокойны. К тому же Ришар, должно быть, считает вас мертвой…

— Но почему, почему он это сделал?

— Вы же сами сказали: он нас ненавидит. А еще он предатель, ведь это он тогда ночью указал путь в Фулонскую бухту. Он надеется, что англичане отдадут ему все наше добро…

— Тогда надо уезжать! — заволновалась Матильда. — Уезжать отсюда как можно быстрее!.. Я хочу вернуться домой.

— Это невозможно: дома На Семи Ветрах больше нет. Я… он сгорел. А наш дом на улице Сен-Луи…

— Я говорю не о том, маленький Гийом! Мой дом не здесь, он — в Нормандии! Только там мы сможем жить в мире! Я хочу вернуться в Сен-Васт!

Гийом решил, что она вновь начинает бредить, так как ни на минуту не мог вообразить, что отправляться в эту далекую, неизвестную страну имело какой-то смысл. Раньше, пока он наблюдал, как Матильда крутит свою прялку, она часто рассказывала ему о родной земле Котантена, о том, как девчонкой бегала в порт, так же как теперь он сам — на пристань Квебека. В красивых выражениях она описывала отчий дом у края соляной копи, воинственное величие двух башен, возведенных еще господином де Вобаном, речушку, журчавшую в долине Сэры и приводившую в движение огромные колеса бумажных мельниц, сияние закатов над островами Сен-Маркуф и особенно великолепие моря, в которое длинная дамба покровительственно протянула свою длинную руку… Для мальчика рассказы эти имели такое же значение, как и акадийские сказки, которые ему иногда рассказывал Адам, или индейские легенды Коноки. Они относились к миру мечты, и даже если он иногда представлял себе, как во время путешествий, в которые собирался отправиться, он однажды причалит в порту Сен-Васт-ла-Уг, то никогда и не помышлял о том, чтобы там поселиться. Его родиной была Новая Франция, и прежде всего Квебек, к нему он был привязан всей душой, ведь именно здесь жила Милашка-Мари. От одной только мысли, что он может так далеко от нее уехать, у него сжималось сердце…

Впрочем, пока мать его была в таком состоянии, некогда было поддаваться настроению. Господин де Бугенвиль, если только ему удастся с ним встретиться, найдет способ все уладить. Сначала нужно схватить убийцу, и тогда ничто не помешает Матильде вернуться в свой настоящий «дом». А потом, когда он, Гийом, как следует потрудится, поплавает по морям и добудет сокровища для Матильды и для Милашки-Мари, он заново отстроит дом На Семи Ветрах. Только тот будет еще больше и красивее!

— Отдыхайте, мама, — произнес он ласково. — Война не кончилась. К тому же вы слишком слабы для такого длинного путешествия. Обещаю вам, что буду о вас заботиться…

Произнесенное по-детски, но так серьезно обещание сына вновь вызвало у Матильды слезы, но на сей раз она плакала от гордости.

— Постарайтесь немного поспать, госпожа Тремэн, — сказала сестра Мари-Жозеф. — Гийом еще придет к вам сегодня вечером. Он и добрый Конока помогают нам, не жалея сил.

Пока Гийом был свободен, он решил поделиться своими трудностями с приятелем Ла Вьолетом. Но желая быть уверенным в том, что к нему отнесутся с пониманием, он прежде заглянул в ризницу и отлил из бутыли вина в пустой флакон, который накануне стащил на кухне. Когда он пришел, его новый друг сидел на матрасе, опершись спиной на подушку, и с мрачным видом чрезвычайно внимательно разглядывал раненую ногу. От неожиданного подарка его сине-зеленые глаза заблестели. Хорошенько глотнув, он засунул флакон под униформу, которую чья-то заботливая рука сложила у изголовья.

— Ух! Так-то лучше! — вздохнул он. — Если на сей раз меня пронесет, можешь считать, что только благодаря тебе, малыш! Чем бы я мог тебе отплатить?

Гийом напомнил ему о желании, которое высказал накануне: встретиться с Бугенвилем. Лицо сержанта вытянулось.

— Если я хорошенько понял, госпиталь окружен, город окружен, мы все окружены…

— Я смогу выбраться отсюда… и даже попасть в Квебек. Только вот, господин де Бугенвиль, кажется, находится в замке Сен-Луи, а туда…

— …а туда никто не помешает тебе проникнуть, — сказал Ла Вьолет, вдруг посерьезнев. — Наш бедный господин де Монкальм, должно быть, уже мертв, весь город молится за его душу и оплакивает его у ворот замка. Их наверняка открыли, чтобы люди могли попрощаться с телом. Тебе останется лишь пойти вслед за другими… Больше мне нечего тебе сказать, сорванец, только вот не уверен, что ты действительно должен туда пойти…

— Так нужно. Для нас с мамой это единственная возможность… только, пожалуйста, ничего не говорите ни Коноке, когда он будет меня искать, ни сестре Мари-Жозеф, ни…

— Никому! Слово Ла Вьолета?

И в подтверждение своей клятвы сержант сплюнул на пол, точно и с достоинством. Гийом поспешил на кухню, пробираясь между лежавшими на тюфяках или прямо на полу людьми: одни забылись во сне, другие стонали, а над ними то там, то здесь склоненные монахини или их добровольные помощники.

Несмотря на улыбки недоуменно пожимавших плечами людей, работавших на кухне, Гийом раздобыл все, что ему было нужно. Затем он бодрым шагом направился к двери, выходящей на огород, осмотрел выставленную англичанами охрану, повернул обратно и вновь пересек госпиталь, чтобы выйти через главный вход. Люди, за которыми он только что наблюдал, были из корпуса американских рейнджеров — они ненавидели канадцев, мечтали завладеть их землями и с самого начала войны тащили, жгли и грабили все, что попадало им под руку. По этому поводу часто вспоминали слова покойного генерала Вольфа, сказанные год тому назад: «Американцы в основном — это самые мерзкие типы и жалкие трусы, которых только можно себе представить. В бою на них положиться нельзя. Они погрязли в своих собственных дебошах и дезертируют целыми батальонами, включая офицеров. Мошенники эти — скорее обуза для армии, чем реальная боевая сила…» Конечно, так было год назад. Но теперь англичанам едва хватало войск, так что пренебрегать подкреплением они не могли.

Выйдя через главный вход, Гийом уткнулся в юбку громадного шотландца, который в раздраженно-учтивой манере беседовал с больничным священником, изъясняясь к тому же довольно неплохо по-французски.

— Если вы считаете нас еретиками, то нам это совершенно безразлично, — возмущался шотландец, — и на вашем месте, милейший, я бы вел себя поучтивее! Да если бы мы и в самом деле были плохими людьми, то разнесли бы это здание в два счета. Так что поспокойнее!

— Я не хочу вас оскорбить, офицер, — стоял на своем господин де Риговиль. — Я лишь хотел заметить, что в настоящий момент в госпитале находятся три женские общины и что если, как вы настаиваете, вы там расположитесь, святые создания будут весьма шокированы…

— Из-за того, что мы — солдаты? А за кем они сейчас ухаживают, как не за солдатами французского короля?.. Эй, ты, сорванец, куда это ты отправился? — добавил он, вдруг заметив Гийома, собиравшегося его обойти.

— Недалеко, сударь, — ответил мальчик, не подавая виду. — Как вы сами можете видеть, я иду на рыбалку…

— На рыбалку? — вымолвил тот, опешив от самоуверенности юного пленника. — И… зачем?

— И так ясно, сударь: чтобы наловить рыбы. У нас все меньше еды, а раненых много. Свежая рыба не помешает…

— И где же ты собираешься ловить?

— Вон там! — Мальчик показал на противоположный берег ручья, недалеко от того места, где он впадал в реку Сен-Шарль. — Нужно пройти к подножию дворца господина интенданта. Там много рыбы из-за отбросов, которые попадают в воду…

— Ах вот как? — заинтересовался часовой. — Тогда вот что: я тебя туда пропущу, а ты поделишься со мной уловом. Все равно, — добавил он, заржав, — тебе придется пройти мимо, если ты хочешь вернуться.

— Не говорите глупостей! — запротестовал священник. — Ребенок рискует жизнью. Вы же знаете, что несмотря на перемирие по поводу гибели двух военачальников и с той, и с другой стороны постреливают…

Как по волшебству, шотландец, которому было приятно досадить врагу, тотчас занял сторону Гийома.

— Иди на рыбалку, мальчик! Я тебя благословляю. Но не забудь про наш уговор! Эй, вы там! — заорал он, обращаясь к охранявшим мостик солдатам. — Пропустите этого карапуза! Он идет ловить рыбу…

— Вот везет! — ответил мрачный голос. — Надеюсь, нам тоже скоро разрешат туда отправиться…

Оставив споривших, Гийом уже бежал в указанном направлении. Его худые послушные ноги быстро преодолели четверть лье, отделявших его от тщательно выбранной цели: крепостные стены Квебека не закрывали дворец господина Биго, и перед ним открывался простор реки. Дверь интендантства была расположена напротив боковой стены дворца, чуть выше. Мальчик знал, что наткнется на охрану, но уже знал, что скажет. Прежде чем подойти, он избавился от удилища, лески и ведра, затем с силой зажмурился и вспомнил все, что произошло накануне в доме На Семи Ветрах. И с мокрым от слез лицом бросился к стоявшим на часах людям из городского ополчения.

— Прошу вас, месье, пропустите меня! Мне во что бы то ни стало нужно к господину де Бугенвилю или к господину де Бурламаку, или к кому-нибудь из ваших начальников…

— Больше им делать нечего, как слушать мальчишку. Что тебе от них надо?

— Случилось большое несчастье, и моей матери требуется помощь…

— Есть дела и поважнее, чем заниматься с женщиной, — проворчал ополченец, преграждая Гийому путь ружьем.

Но один из его товарищей узнал мальчика.

— Постой-ка! Это же маленький Тремэн, младший сын доктора. Что случилось, малыш?

— Мой отец мертв, господин Тавернье тоже, а мать в госпитале — она тяжело ранена. Умоляю вас, пропустите меня к господину де Бугенвилю. Это наш друг… Я не знаю, что теперь делать…

— Тремэн мертв? Боже мой… Это ужасно. Мне очень жаль, малыш, но не понимаю, чем полковник сможет тебе помочь: все мы можем завтра погибнуть, когда начнется приступ… Лучше тебе вернуться в госпиталь…

— Нет. Мне нужно с ним поговорить. Он, должно быть, в замке Сен-Луи… Пропустите меня!

— Ладно, у нас нет причин тебя задерживать, но учти: на площади полно народу…

И в самом деле, плотная угрюмая толпа теснилась у входа в замок губернатора: мужчины плакали от отчаяния, женщины молились на коленях… С уцелевших церквей послышался погребальный звон. По улицам, где прошел Гийом, из дома в дом, от площади к площади распространялась весть — маркиз де Монкальм умер, а с ним и надежда этих людей; некоторые, из них, будто лишившись разума, бежали кто куда по улицам, заваленным обломками. Печаль была всеобщая… но постепенно росла паника, как будто смерть, в которую упорно не желали верить, пробила в укреплении роковую брешь.

Так, в сущности, оно и было. Отступление армии к Жак-Картье поколебало уверенность, которой, словно стеной, окружили себя жители Квебека. Смерть героя разрушила ее. Если бы наперекор судьбе он остался в живых, то никакая сила не привела бы их в отчаяние. Конечно, все знали, что есть другой полководец, что шевалье де Леви — человек больших достоинств, который будет сражаться до последнего вздоха. Но это было не то же самое.

Гийом без труда проник в замок Сен-Луи: часовые плакали, склонив головы на ружья, и никому до него не было дела. Дворец губернаторов Квебека вряд ли заслуживал свое название и вовсе не походил на Версаль; несмотря на то, что он был центром событий (иногда весьма заметных) в светской жизни канадского общества, это был скорее большой замок, заключенный вместе с садом в кольцо толстых стен, вокруг которых располагалось несколько военных зданий. Господин де Водрей вел там, пока не началась осада, весьма приятную жизнь, проводя часть зимы в Монреале, который был лучше укрыт от ледяных ветров. Возвращался он лишь весной, по случаю одного события: первая почта из Франции с открытием навигации.

Очутившись в просторном здании, Гийом пошел наугад, туда, где было больше всего народу. Так он добрался до широкой двери, которую охраняли два гардемарина, но когда он попытался войти, они преградили ему путь своими протазанами. Гийом хотел было обратиться к ним, как вдруг, словно в сказке, перед ним возник тот, кого он искал. С обезображенным болью и гневом лицом он волочил за собой человека в одежде рабочего с какими-то инструментами, а тот, не переставая, оправдывался:

— Поймите же, господин офицер, я не настоящий столяр. И если я что-то мастерил у сестер Святой Урсулы, то это еще не значит, что я смогу сделать гроб. Я никогда их не делал!

— Не боги горшки обжигают. И нам нужно прилично похоронить господина маркиза де Монкальма…

— Для этого есть краснодеревцы, специалисты, а я…

Бугенвиль угрожающе придвинул свой крупный нос к бороденке человека:

— Никто из оставшихся не хочет его делать! Все они жалуются, что им не по душе сколачивать доски для человека, которого они любили и уважали… что это принесет несчастье всему цеху!

— А мне, что же, это не принесет несчастья? Я тоже относился к нему с почтением и…

В этот момент довольно плотный и богато одетый человек вышел из комнаты. Гийом узнал в нем губернатора. Тот слышал разговор и посмотрел на несчастного тяжелым взглядом.

— Либо ты сделаешь, что тебе говорят, либо я брошу тебя в самую страшную тюрьму, какая у нас есть. Входи! Тебе принесут все, что потребуется. В твоих интересах подчиниться мне, Мишель Боном!

Положив на плечо несчастного руку еще более тяжелую, чем его взгляд, господин де Водрей увлек его в комнату. Бугенвиль хотел пойти за ними, но Гийом вцепился в его руку и чуть не упал — таким резким было движение офицера. Тогда он закричал:

— Мне нужно с вами поговорить! Хоть взгляните на меня!

Уронив на него усталый взгляд, офицер несколько оживился.

— Маленький Гийом! — вздохнул он. — Что ты здесь делаешь?

— Я хотел вас увидеть, потому что вы мне нужны…

— Чтобы стать моряком? — горько сказал тот.

— Нет. Потому что мне нужна помощь. Мой брат убил отца и Адама Тавернье, смертельно ранил мать, но мы с Конокой смогли доставить ее в Главный госпиталь. Дома На Семи Ветрах больше не существует, а в наш дом на улице Сен-Луи мы не можем вернуться, если хотим хоть ненадолго остаться в живых. Ришар обязательно доведет свое дело до конца…

— Боже мой!..

Офицер быстро взял мальчика за руку и отвел в сторону, к окну, где не так сновали люди. Там он наклонился к нему:

— Чего ты хочешь от меня?

— Посадите Ришара в тюрьму, чтобы он не смог больше причинить нам зла! Я хочу, чтобы его повесили! Во-первых, он предатель…

Торопясь, Гийом рассказал о том, что произошло в Фулонской бухте, и обо всем, что последовало за этим. Бугенвиль слушал, и его лицо выражало еще большее страдание, чем раньше. Замолчав, мальчик поднял на своего друга серьезные глаза, в которых не осталось ничего детского, кроме надежды.

— Вы сделаете это, правда? Его посадят в тюрьму, повесят?..

Полковник медленно покачал головой, и свет угас в глазах Гийома.

— Нет?.. Но почему?.. Он — убийца!

— Я понял… Могу лишь тебе обещать, что я проткну его шпагой, если только он мне попадется, либо прикажу своим солдатам расстрелять этого жалкого предателя. Но я не могу арестовать его, а тем более судить и казнить…

— Почему?

— Посмотри, в каком мы положении! Мы в осаде, возможно, нас скоро уничтожат, так как мы теряем силы. Он же находится у англичан, и они, разумеется, по-королевски отплатят за вероломство, ведь они получат Новую Францию, о которой так давно мечтали…

— Что же нам теперь делать?

— Ждать и молиться Богу! В нынешнем положении право возмездия следует передать ему — впрочем, оно всегда ему принадлежало.

— Я не хочу! Не хочу!.. Это слишком несправедливо!

— Я тоже так считаю, Гийом, но нужно верить. Клянусь, я сделаю невозможное, чтобы разыскать Ришара. Если потребуется, даже у англичан, когда бои прекратятся.

— Как вы это сделаете?

— Видишь ли, я знаком с Джорджем Таунзендом — он замещает покойного генерала Вольфа. Несколько лет назад мы встречались в Лондоне. Это честный человек, неспособный принять убийцу, даже если он чем-то ему обязан. Возвращайся в госпиталь, Гийом, это лучшее, что ты можешь сделать, и хорошенько присматривай за своей матерью! Теперь ты единственный мужчина в семье. Твой долг — быть рядом с ней. Как ты пробрался сюда?

Объяснения Гийома вызвали бледную улыбку на лице друга.

— Неплохая идея!.. Этот путь может пригодиться!.. А сейчас я прикажу проводить тебя до дверей интендантства, и если хочешь моего совета, побыстрее принимайся за рыбалку. Ты нашел хороший способ выйти: надо сохранить его. А главное — не вызвать подозрений! Ты мне веришь?

— Да, — ответил Гийом без малейшего колебания.

— Тогда пожмем друг другу руки, как старые друзья!

Замирая от восхищения, Гийом протянул офицеру грязную ладошку, и тот горячо пожал ее. Заметив гордость, от которой так вытянулось его худенькое детское личико, Бугенвиля охватило желание обнять этого серьезного, храброго мальчишку и поцеловать его в смуглую щеку. Но что-то подсказывало ему, что Гийом не оценит этого жеста, ведь в его глазах мог померкнуть образ человека, решившего вести себя с ним на равных…

— До скорой встречи, господин де Бугенвиль, — сказал он серьезно. — Да хранит вас Бог! У нас нет никого, кроме вас…

Спустя полчаса, подобрав по пути снасти, Гийом уже сидел в укромном месте на камне, удил рыбу и плакал, дав волю своим слезам… О гибели его страны красноречиво свидетельствовали флаги английских кораблей, стоявших у понтонного моста, связывавшего город с лагерем французской армии в Бопоре. Англичане с радостью предавались грабежу: они захватили пушки, которые не успели увезти отступавшие, и прибирали к рукам все, что было в палаточном городке… Местность, которую до сих пор щадила война, теперь была похожа на южный берег Святого Лаврентия: почерневшие селения, разоренные фермы и такая истерзанная земля, что, казалось, она никогда вновь не станет плодородной.

Погруженный в горькие раздумья, Гийом совершенно забыл, чем занимался, но в тот день некоторые рыбешки явно были охвачены странным желанием покончить с собой и вытворяли что-то немыслимое, лишь бы угодить на крючок. Благодаря этому обстоятельству мальчик в конце концов развеялся и, добыв лучший улов в своей жизни, вернулся к госпиталю с переполненным ведерком. Шотландец горячо его поблагодарил и, восхищенный его способностями, оставил ему три четверти улова. Слава Гийома в глазах работавших на кухне сестер, правда, заметно померкла, когда перед мальчиком вырос двухметровый Конока; он побледнел от тоски и никак не мог смириться с тем, что Гийом убежал тайком. Пришлось долго объясняться, пока индеец, наконец, не заявил:

— Маленький Гийом прав главная мысль, но добиться справедливость для него очень трудно. Обещать ничего больше не делать без Конока!

— Ты хочешь мне помочь?

— Совсем естественно, разве нет? Господь Бог говорит: месть — плохо, но Великий маниту говорит: есть долг воина!

— Ты выбираешь Великого маниту? — спросил Гийом, с трудом понимая, каким образом индеец умудряется сочетать разные верования.

— Да. Великий маниту довольный, потом Конока просить прощение у Господь Бог!..

Вечером того же дня, во время отпевания генерала де Монкальма, которое кое-как устроили в церкви монастыря Святой Урсулы (тело покойного с трудом уложили в ящик, отдаленно напоминавший гроб), возобновился артиллерийский обстрел. Одна из бомб упала в саду, где собирались похоронить генерала. Торопясь приготовиться к бою, солдаты опустили де Монкальма на дно воронки, три добровольных могильщика засыпали ее, в то время как все уже разбегались по укреплениям.

На следующий день господин де Водрей собрался уезжать в Монреаль, объяснив свое решение тем, что для защитников Квебека осталось мало продовольствия. Его пожилой заместитель господин де Рамсе, бодрый, но нерешительный офицер, остался командовать гарнизоном, готовым сражаться до конца. Бугенвиль поехал с губернатором, чтобы вместе со своими солдатами встретить шевалье де Леви, который должен был прибыть из Монреаля, поскольку его предупредили о разгроме. Но, к несчастью, уцелевшие горожане пришли к Рамсе и заявили, что с них довольно лишений, они и так пожертвовали своими жилищами и частью имущества и не хотят, чтобы их жен и детей перерезали во время последнего штурма, который мог оказаться страшным. Горожане добились своего, и 18 сентября Квебек сдался англичанам. Шевалье де Леви вместе с де Бугенвилем и его людьми форсированным маршем подходил к городу с войском в три тысячи человек и необходимым продовольствием, но когда ему оставалось преодолеть не более двадцати километров, до него долетело известие: город сдан. Одновременно он получил от де Водрея приказ отступать…

Массовой резни, которой все боялись, не произошло. Обрадованные тем, что им все так легко досталось, англичане вели себя сдержанно, к тому же они хотели примириться с оставшимися жителями и обосноваться надолго.

Не пострадали от расправы и те, кто находился в Главном госпитале, но для них начался новый круг ада. Попав в руки победителей, навязавших им своих раненых и больных, сестры милосердия были вынуждены по-прежнему обходиться своими скудными запасами, но их, как и личные вещи беженцев, безжалостно растаскивали. Вдобавок ко всему им пришлось найти кровати и еду для охранявших их солдат, но больше всего они страдали от того, что им мешали молиться: англичане расположились в часовне, вышвырнув оттуда больных и раненых, и начинали вслух шутить и смеяться, лишь только начиналась служба…

К счастью, Матильда чувствовала себя лучше. Жар спал, и рана быстро затягивалась. Она жила в келье сестры Мари-Жозеф с тремя другими монахинями. Гийом и Конока по-прежнему спали в риге, но им уже не было так просторно, потому что теперь там теснились больные, которых выгнали из часовни. К великому сожалению, среди них не оказалось сержанта Ла Вьолета: в ночь после капитуляции он исчез, и никто не знал, через какую щель он умудрился просочиться со своей замотанной ногой. Скорее всего, воспользовавшись похоронами двух солдат в саду небольшого монастыря, он проскользнул через ризницу: когда Гийом вошел туда, чтобы отслужить заутреню, он заметил, что склянки с яблочной водкой там не было… Нетерпеливо, как белка в клетке, Гийом слонялся по госпиталю. Погода опять испортилась. Два дня подряд дул сильный северо-восточный ветер: он окутал истерзанный город грязно-серым туманом и поднимал над долиной Святого Лаврентия тучи листьев, которые приобрели однообразный коричневый оттенок. Постепенно дымка превратилась в холодный, нещадно хлеставший дождь. Гулять было нельзя, и мальчик страдал от этого не меньше, чем от присутствия победителей — оно жгло Гийома, ведь он ощущал свое родство с предателем, и ответственность тяготила его.

Между тем жаловаться на оккупантов он не мог. Его рыжие нечесаные волосы и свирепое выражение лица даже вызывали некоторую симпатию, особенно среди шотландцев, находивших в нем сходство со своими собственными мальчишками. Несмотря на то, что он сохранял с ними определенную дистанцию, они его не осуждали, усматривая в этом несомненное доказательство его британского происхождения. К тому же он всегда был с ними безупречно вежлив.

Даже возле матери Гийом не находил утешения. Матильда оставалась безучастной к развернувшейся вокруг нее драме. С тех пор как она осознала, что ей суждено было жить, она только и думала о том, чтобы покинуть страну, которую, как вдруг обнаружил Гийом, она никогда не любила. Мальчику даже показалось, что она не слишком печалилась, потеряв мужа.

Вечером 20 сентября, когда Гийом, поцеловав мать, пожелал ей спокойной ночи, неожиданно явилась взволнованная сестра Мари-Жозеф: госпоже Тремэн с сыном нужно срочно пройти в помещение привратницы — там их ожидают.

Они тотчас отправились туда и были немало удивлены, увидев английского генерала в восхитительной красной форме с золотыми галунами, присевшего на край стола.

Настоятельница тоже была в комнате, но с появлением матери и сына молча удалилась.

Внимательно осмотрев прибывших, которые стояли, не говоря ни слова, величественная особа объявила на чистом французском языке без малейшего акцента:

— Вы госпожа Тремэн, а этот ребенок — ваш сын Гийом?

— Это так, — ответила Матильда, ограничившись коротким поклоном головы.

— Я лорд Таунзенд, в настоящее время я командую войсками, взявшими Квебек…

— …благодаря предательству моего пасынка и…

— Меня это не интересует. Сюда меня привело письмо от уважаемого мною французского офицера, в котором он обращает мое внимание на вашу судьбу. По словам господина де Бугенвиля, вы находитесь в крайне тяжелом положении. Итак, я пришел узнать, чем могу быть полезен…

Ответ последовал так скоро, что Гийом почувствовал, как краска заливает его лицо.

— Помогите нам уехать из этой страны! Я родом не отсюда, милорд, а из Нормандии, и хочу лишь одного — вернуться домой. Не могли бы вы мне в этом помочь?..

— А я не хочу! — выкрикнул Гийом, испугавшись того, чего добивалась Матильда. — Какое вам дело до нас, если вы даже не желаете знать, что обязаны своей победой убийце, человеку, который осмелился…

— Гийом! — воскликнула мать, привлекая к себе сына и пытаясь другой рукой закрыть ему рот. Но мальчик вырывался, а у Матильды почти не осталось сил. Она пошатнулась, и ей пришлось подставить табурет.

Англичанин, которого сначала позабавил резкий выпад мальчика, теперь смотрел на него строго.

— В Англии дети молчат, когда говорят старшие! Как вам не стыдно причинять боль вашей матери!

— Разве мне должно быть стыдно сказать, что это моя родина, что я люблю ее и хочу здесь остаться?

— Конечно, конечно… однако все же придется ее покинуть. Я не в силах обеспечить безопасность вашей матери, и, как мне кажется, именно о ней вы должны позаботиться в первую очередь. Таким образом, я обращаюсь именно к ней. Ваше желание вернуться во Францию, мадам, совпадает с моими намерениями. Я только что разрешил отправку одного из находящихся в порту торговых французских судов… Оно принадлежит некоему Бенжамену Дюбуа из Сен-Мало и поднимет паруса завтра утром во время прилива. Оно возьмет на борт сражавшихся здесь солдат, пожелавших вернуться домой. Я распорядился предоставить вам каюту…

— Завтра утром? — с трудом выговорил Гийом в отчаянии. — Но это невозможно. Слишком рано!

— Напротив, это единственная возможность. Пройдет несколько дней, и выйти в открытое море, может быть, уже не удастся. К тому же, мой мальчик, бесполезно спорить! Это приказ. Если вы попробуете уклониться, вас силой приведут на корабль. Мадам!

Таунзенд сухо поклонился и направился к выходу, где его ожидал небольшой отряд гренадеров. Внезапно он остановился:

— Чуть не забыл: господин де Бугенвиль приложил к письму послание для Дюбуа — кажется, это его друг и человек порядочный. Он позаботится о том, чтобы по прибытии во Францию вы смогли добраться туда, куда пожелаете…

Кровь прилила к щекам Матильды, глаза ее радостно блестели. Схватив письмо, она спрятала его под наброшенную на плечи шерстяную косынку.

— Как вас благодарить, милорд?

— Научить сына без ненависти относиться к Англии. Если он так любит Канаду, почему бы ему не вернуться сюда… через несколько лет?

Гийом не слышал последних слов: он выбежал из тесной комнаты, где только что распорядились его будущим, даже не позволив ему защитить себя. Он бежал через госпиталь не разбирая дороги и желая лишь одного — вновь очутиться в риге, в своем углу, рядом с Конокой. В этот миг он люто ненавидел любимую мать и, словно почуявший западню зверь, думал лишь о том, как избежать ловушки. Все надежды он возлагал теперь на своего индейского друга: сегодня же ночью Конока должен увести его подальше от дома, где он томился. Вдвоем они могли бы вернуться в те места, где жили абенаки: там бы их никто не стал искать, там бы он вырос и превратился в мужчину, у которого хватит сил вернуться сюда, заявить о своих правах и отомстить за убитых… В ярости мальчик забыл и про свое обещание, и про все, что связывало его с матерью, столь жестоко его разочаровавшей. Он предпочел бы ее больше не видеть, даже если бы разлука длилась годы, но не согласился бы жить в ненавистной стране…

Увы, Конока несколькими словами опрокинул прекрасный проект: о том, чтобы увести Гийома, не могло быть и речи. Во-первых, потому что он не хотел возвращаться в свое племя, и потом Гийом должен был исполнить свой долг: последовать за матерью, куда бы она ни отправилась.

— Не может быть! — закричал мальчик, глотая слезы, от которых голос его охрип. — Мой долг — отыскать Ришара и…

— Нет. Слишком молодой! Вырасти, потом делать мужское дело!

— Значит, он выйдет сухим из воды? Никто не заставит его искупить свои преступления?

— Нет. Конока! Остаться для этого, и еще чтобы сражаться. Отомстить, потом соединиться все в Монреаль…

— Возьми меня с собой! — взмолился Гийом. — Я так хотел бы попасть в Монреаль!

— Нет. Конока должен прятаться, чтобы выгонять из логова мерзкую дичь. Проститься сейчас!

— Ты даже не хочешь дождаться отплытия корабля?

Индеец заглянул в расстроенное лицо мальчика. Он любил его, и расставаться с ним было тяжело, но мужчина на перепутье должен уметь выбирать. Его дорога терялась в глубине огромной страны и должна была привести к намеченной цели. Путь Гийома проходил по морю, и ему предстояло испытать свою судьбу. К тому же, несмотря на некоторое презрение, которое он питал к женскому полу, Конока относился к Матильде с уважением и не желал лишать ее единственного близкого существа. Он опустился перед Гийомом на колени.

— Нет. Прощаться нужно коротко. Конока воспользоваться темная ночь, чтобы бежать… Надо иметь смелость, молодой волк, и подождать когти вырасти такие длинные и крепкие!

С этими словами он снял с шеи кожаную тесьму, на которой висел волчий коготь. Быстрым движением он повесил его на шею мальчика, который неожиданно покраснел, зная, как его друг дорожил трофеем.

— Ты мне его отдаешь? — выдохнул он, и глаза его вдруг заблестели от гордости.

— Да. Принесет тебе удачу! Никогда не забывать, Конока любить тебя как сын!

Неожиданно он обхватил ребенка своими длинными руками, прижал его к себе, поднялся, достал из-под соломы узелок, который, должно быть, приготовил заранее, и бесшумно словно кошка исчез в темноте. Лишь по легкому скрипу двери Гийом догадался, что он ушел. И тогда, зажав в ладони подарок Коноки, Гийом упал на солому и рыдал до тех пор, пока не устал от слез.

Еще несколько недель тому назад отправление корабля во Францию было радостным событием, которое едва омрачали (да и то среди женщин да пессимистов) опасности длительного путешествия: шторм, болезнь или пираты, в которых на самом деле никто особенно не верил. Моряки не сомневались ни в своем умении, ни в своих силах. Путешественники готовились к встрече с родиной, где их ждали родственники и привычные занятия. И все разговоры в порту и на корабле были так или иначе посвящены возвращению. Но сегодня были слышны лишь команды, шум шагов поднимавшихся на корабль солдат, да свистки рабочих: все понимали, что расставались с частью самих себя на этой земле, ставшей английской, и которую вряд ли когда еще придется увидеть.

Стоя возле матери, Гийом жадно смотрел на Квебек. Его любимый город был так болен! В районе порта столько домов было разрушено, что он едва мог различить маршруты тайных прогулок, совершенных прошлой весной. Дом господина Лекера стоял без крыши; постоялый двор «Три голубя» стал вдвое меньше; а на великолепный магазин господина Клемана словно опустился гигантский кулак… А вдали, над крепостью, реяли тяжелые флаги английского короля. Лишь доски, из которых была построена «Элиза» (так назывался флейт, увозивший Гийома), еще принадлежали Франции.

Наблюдая за молчаливым отчаянием сына, Матильда хотела привлечь его к себе, укрыв своей большой накидкой, но он отстранился. В обращенном на нее взгляде сына было столько упрека, что она устыдилась своей радости. Уронив руку, она прошептала:

— Попробуй понять, Гийом! Нас теперь двое, у нас ничего не осталось. Даже если ты не хочешь поверить, это счастье, что нам позволили уехать. Позаботившись о нас, господин де Бугенвиль поступил как добрый друг…

Гийом не ответил. Уже несколько часов его мысли крутились вокруг этого самого Бугенвиля. Ради чего он обратил внимание английского генерала на их судьбу? Чтобы защитить их… или просто покончить с неприятной историей и избавиться от неудобных людей? Он просил доверять ему, и Гийом поверил, но теперь жалел, что пошел к нему. Столько труда, и все ради приводящего в отчаяние результата: спешная погрузка на корабль, расставание с Конокой и особенно эта боль при мысли о Милашке-Мари! Еще вчера их разделяла какая-то сотня лье! И вот корабль, поднимающий один за другим свои паруса, бесконечно удлинит это расстояние до размеров огромного океана. Возможно, он никогда не увидит ямочки на ее щеках, не услышит ее смеха, не возьмет в свою руку ее нежную ручонку…

Вдруг «Элиза» пришла в движение. Город начал отступать. Сперва совсем немного, потом с каждой секундой все заметнее. Отлив увлекал корабль, спускавшийся вниз по реке Святого Лаврентия. И вдруг словно неожиданный раскат грома потряс палубу: это был мощный крик, вопль солдат, среди которых сотни тяжелораненых могли не дожить до берегов Франции. То был троекратный возглас:

— Да здравствует король! Да здравствует Франция! Смерть англичанам!

— Чего они хотят? — занервничала Матильда. — Чтобы нас обстреляли из пушек?

— Почему бы и нет? — бросил Гийом. — Мне все равно…

И, повернувшись, он побежал, спеша присоединиться к людям, которые, по крайней мере, увозили с собой сожаления, похожие на его собственные…

Под низкими тучами пронизывающий утренний ветер долго носил над причалами Квебека это дикое, исполненное боли прощание…

Лишь спустя два дня, когда недалеко от «Элизы», находившейся за южной оконечностью острова Антикости, поднялся выброшенный китом огромный фонтан, Гийом, наконец, осознал, что осуществилась его самая заветная мечта — плавать по бескрайним морям… Но при этом его не покидало неприятное ощущение, что судьба — или Бог — над ним смеется…

 

Глава IV

ВОЛЧЬЯ ЗАВОДЬ

Порывистый ноябрьский ветер грозил каждую минуту опрокинуть повозку. С тяжелого, свинцового неба сеял мелкий ледяной дождь, окутывая окрестности пеленой, ставшей и вовсе непроницаемой, когда поехали лесом. После Валони узкая дорога пошла вниз, за редким подъемом вновь спускалась, будто погружаясь все глубже и глубже…

Сидя на козлах между матерью и торговцем устрицами, Гийом пытался согреться. Несмотря на плотный плащ с капюшоном, шерстяную шапочку, которую он надвинул на самые глаза, и толстые перчатки (бесценные подарки добрейшей мадам Дюбуа), он чувствовал как мало-помалу коченеет и с завистью смотрел на закутанного в овчину кучера. На Матильде была длинная накидка, которую она прихватила из Квебека, под ней — одежда из добротного сукна (тоже память о хозяйке дома в Сен-Мало), так что, судя по всему, она не страдала от холода. Не замечая дождя, хлеставшего ее по щекам, она совершенно выпрямилась, будто старалась разглядеть что-то далеко впереди, за ушами крупной пегой лошади. Глаза ее блестели от радости, которую ей все труднее было скрывать, но сын едва ли мог ее разделить.

Правда, морское путешествие несколько успокоило его рану. Благодаря дувшему почти без перерыва норд-весту и вопреки довольно ощутимому шторму недалеко от Уэсана океан удалось пересечь за три недели. Довольно быстро, и даже чересчур — так показалось юному путешественнику, которого ни качка, ни большие волны не заставили даже побледнеть, в то время как у его попутчиков, особенно у Матильды, лица от всех испытаний становились зелеными. Невзирая на неудобства, запахи и скудную кормежку, он чувствовал себя на корабле как дома, а экипаж и солдаты относились к нему по-дружески. Надеясь в душе на невероятное событие, которое заставило бы «Элизу» повернуть назад в Квебек, он желал, чтобы путешествие продлилось несколько месяцев, как, впрочем, это иногда и случалось. Увы, Гийому пришлось смириться с реальностью: 17 октября флейт судовладельца Дюбуа вошел в бухту Сен-Мало и пришвартовался к пристани Сен-Луи.

От разочарования не осталось и следа: старый город корсаров, окруженный надменными укреплениями с возвышающимися над ними изящными слуховыми окнами под высокими черепичными крышами, откуда кто-то словно подглядывал за всем, что происходит в порту, с первого взгляда поразил воображение Гийома — от него веяло могуществом и богатством. Жерла пушек были во все стороны нацелены из этого удивительного города, во время прилива превращавшегося в остров. Причал, куда возвращавшиеся из Квебека ступили нетвердой ногой, ломился от разных товаров: бочонки с вином из Испании и Португалии, глиняные кувшины с растительным маслом, тюки с пряностями и даже груз индиго, который портовые рабочие сносили с большого корабля, только что прибывшего из Санта-Доминго. Стоял прекрасный осенний вечер: лучи заходящего солнца усиливали все краски и запахи, отчего мальчику показалось, что он сошел на берег какой-то волшебной страны.

Как и любой житель Новой Франции, он знал, что первооткрыватель Жак Картье был родом из Сен-Мало и что город этот был в некотором смысле матерью канадских городов. Однако очарование Гийома было на миг прервано горьким замечанием Матильды:

— Посмотри, Гийом, на все это богатство, на это изобилие!.. Неужели эти люди не могли нам немного помочь, избавить нас от голодной смерти, а ведь мы на них так надеялись!

— Мы будем жить далеко отсюда?

— Да. Тем лучше! В наших краях люди в роскоши не купаются, но зато они благороднее…

Однако прием, оказанный Бенжаменом Дюбуа и его супругой, несколько смягчил обиду молодой женщины. Письмо Бугенвиля возымело чудесное действие, так что в красивом гранитном доме, построенном в начале века недалеко от Больших ворот, да и во владении на берегу реки Ранс обоих беженцев принимали как родственников. Измученная путешествием, Матильда смогла отдохнуть и набраться сил. А Гийом, который, несмотря на лишения, умудрился еще подрасти, распускался словно цветок под лучами солнца в шумной и веселой атмосфере Сен-Мало, где большую часть времени он проводил в порту, слушая рассказы моряков, от которых веяло всеми ароматами далеких островов, Индии, Африки. Или же часами наблюдал за тем, как море то расширяло, то делало более узкой тонкую пуповину — Сийон, — эту якорную цепь, державшую город на приколе у земли Бретани. Гийом был зачарован игрой волн, и ему иногда казалось, что он видит, как рвется связь и каменный корабль выходит в открытое море, направляясь к великим южным океанам.

Увлечение его было столь явным, что, когда Матильда заговорила о скором отъезде в Котантен, господин Дюбуа предложил оставить сына ему, чтобы он научил его морскому делу, поскольку был уверен, что сделает из него капитана или даже судовладельца. Она отказалась.

— Раз он не может оставаться канадцем, пусть будет нормандцем, как его предки. Здесь вы все бретонцы…

— Не все! Один мой коллега и друг, Шарль Сюркуф де Мэзонев, родом из окрестностей Картере, в Котантене.

— Быть может, но при мысли расстаться с ним…

— Зачем разлучаться? Вы могли бы остаться здесь! Жена с вами подружилась, дом большой, а меня часто не бывает…

Матильда сжала губы — она так всегда делала, когда настаивала на своем.

— Очень любезно с вашей стороны, но мне нужно вернуться домой. Видите ли, я только об этом и думаю со дня смерти моего дорогого мужа. Кроме Гийома, у меня никого нет. Поймите, я хотела бы, чтобы он оставался со мной как можно дольше!

— Я понимаю, но получится ли? Мальчик — прирожденный моряк. Поверьте, я знаю в этом толк и не думаю, что вам удастся его долго удерживать…

— В Сен-Васт море нас окружает почти так же, как здесь. Гийом им насытится…

Бенжамен Дюбуа опустил флаг, но не сдался окончательно:

— Ладно, увозите его! Но мое предложение остается в силе. Если призвание вашего сына проявится — а я в этом уверен, — вы мне его пришлете. Тогда посмотрим, как с ним быть.

Матильда несколько поспешила проститься, и теперь надо было ехать. Чтобы поменьше колесить, решено было добраться морем до Гранвиля, так как стояла хорошая прохладная погода. Доехав оттуда до Кутанса, они пересели на дилижанс, который через Лесэ, ла Э-дю-Пюи и Сен-Совер-ле-Виконт довез их до Валони — этот красивый и богатый город с многочисленными дворянскими резиденциями и изящными монастырями прозвали «малым Версалем». Там, к великому сожалению Матильды, пришлось заночевать в скромной гостинице. Она негодовала от того, что не могла в тот же вечер добраться до дома, и, если бы погода резко не испортилась, была готова преодолеть оставшиеся четыре лье пешком.

Гийому путешествие показалось скучным, да и страна приводила в уныние. Они пересекали мрачные песчаные равнины, сине-зеленые болота, над которыми в тоске плакало небо, деревни с покрытыми соломой крышами, над которыми возвышались то шпиль церкви, то квадратная, либо зубчатая колокольня, — хмурые пустынные места, сменившиеся, наконец, глухими лесами, подступавшими к дороге черной непроницаемой стеной. Море исчезло из виду. Напрасно Матильда повторяла, что оно вновь скоро покажется — Гийом не мог поверить, что оно предстанет перед ним еще более прекрасным, чем он его видел до сих пор. Под бесконечным, пронизывающим душу дождем Гийом уже не верил, что когда-нибудь увидит морскую даль.

Продавец устриц — именно для них предназначалась его повозка — был молчалив, хотя и кидал на путешественников полные любопытства взгляды. В Нормандии люди не очень-то разговорчивы: если задаешь слишком много вопросов, можешь показаться невоспитанным. В начале пути посмотрев на Матильду, он лишь спросил:

— Не дочь ли вы солевара Матье Амеля?

— Да, действительно!

— Та, что уехала к дикарям и вышла замуж?

— За десять лет люди мало меняются, и вы сразу меня узнали, Селестен Кло. К чему же вопросы?

— Чтобы быть уверенным! Что бы вы ни говорили, за десять лет человек меняется. А малыш кто такой?

— Мой сын, Гийом Тремэн. Его отец умер, дом наш сгорел. И вот мы возвращаемся на родину.

— Увидите, что многое изменилось…

Вместо продолжения он лишь прищелкнул языком, обращаясь к лошади. Но умолк он ненадолго, ведь надо было как-то скоротать время в пути. Поэтому вскоре Селестен Кло вновь заговорил:

— В ваших краях, кажется, воюют?

— Да. Англичане заняли Квебек, и нас выгнали. А поскольку люди из этих мест нам не помогли…

— Англичане? Тьфу!.. Дурные люди!

Длинный плевок, мастерски отправленный точно в центр лужи, выразил ту меру презрения, с которым разносчик устриц относился к британской нации. Подумав немного, он бросил:

— А с какой стати было вам помогать? Будто нам делать нечего! Надо вам сказать, что в прошлом году англичане и здесь побывали…

— Англичане приходили сюда?

— Не совсем. Тем, кто живет в Шербурге, пришлось с ними столкнуться… И это было малоприятно!

— Да как же так? В городе есть пушки, редуты, он хорошо защищен!

— В том-то и дело! Редуты да батареи на каждом шагу. Только вот они не стали атаковать в лоб. Сперва высадились в Урвиле и подошли с суши. Шербург не смог себя защитить. Да еще тот, кто держал город с моря, не нашел ничего лучшего, как отступить, сметая защитников на своем пути… Умник…

— Не умник, а предатель! — возмущенно воскликнул Гийом. — Нас тоже предали. А что… они все еще там?

— Да что ты, малыш! Пробыли с неделю: вошли в город восьмого августа, а ушли семнадцатого. Но что они натворили! Мало того, что им выложили пятьдесят тысяч фунтов; они дома все разграбили, сняли все колокола в аббатстве и с церкви Троицы… кроме одного — кюре удалось его спасти.

— Это ужасно! — прошептала напуганная Матильда.

— Если бы только это! Они сожгли стоявшие в порту корабли. Разбили то, что имеет отношение к навигации, и в довершение взорвали все, что король приказал построить для оборудования порта: дамбы, большой шлюз, разводной мост, причалы. Все взлетело на воздух!..

— Да они просто бандиты! — воскликнул Гийом. — Когда я вырасту, они у меня попляшут! Клянусь!

— Довольно, Гийом! — оборвала его мать. — О таких вещах нельзя говорить вслух!

— Можно, если о них думают. И я буду верен клятве. Пока буду жив!.. Скажите, месье Кло, зачем же англичане приходили в Шербург, если они там не остались?

— Чтобы остаться, им потребовалась бы оккупационная армия. И потом они просто хотели разрушить построенные королем сооружения, благодаря которым Шербург наконец превратился в настоящий порт для кораблей хоть немного крупнее, чем рыбачьи лодки. Двадцать лет труда! Вот ведь ужас!.. Слушайте, а вы случайно не из Акадии?

— Нет, — ответила Матильда. — Мы из Квебека. Акадия тоже в Канаде, но довольно далеко от нас. Еще несколько лет назад англичане захватили ее и выселили оттуда всех жителей…

Селестен опять сплюнул и похлопал рука об руку, пытаясь их согреть.

— По-моему, эти собаки-краснокафтанники еще не все вернули, потому что в январе они тут выбросили на берег человек с тысячу бедных людей, полумертвых от болезней и нищеты, да еще в Шербурге, где есть было нечего, да еще после случившегося несчастья выдалась особенно суровая зима…

— Акадийцы? Здесь рядом? — обрадовался Гийом. — Вы слышите, мама? Есть друзья, может быть, двоюродные братья дядюшки Адама… Нам нужно будет с ними встретиться…

— Успокойся, Гийом! Нам следует позаботиться о нашем собственном будущем. Позже, конечно, попробуем к ним съездить, — рассеянно добавила Матильда, думая о другом…

— Тем более что вам, пожалуй, не легко будет их разыскать! Добрая половина померла, едва приехав. Другие перебиваются как могут…

— Значит, для них тоже ничего не сделали? — промолвила Матильда с горечью.

— Когда у самого ничего нет, много ли отдашь? — строго поправил Селестен. — Жителей Шербурга не в чем упрекнуть! Они вели себя по-христиански и поделились с беднягами всем, чем могли… Нехорошо так судить! Тем более что по вашему виду не скажешь, что вы в таком же положении, как несчастные акадийцы.

На сей раз Матильда не стала возражать. Она знала, что жена Селестена — страшная болтунья, и не желала больше откровенничать. Гийому тоже больше не хотелось разговаривать, и, прижавшись к матери, он постарался уснуть. Прямая, однообразная дорога представлялась ему бесконечной. И все меньше ему хотелось увидеть то, что их ожидало в конце пути.

Однако от вырвавшегося у матери восклицания он открыл глаза, и ему показалось, что он грезит. Повозка поднялась на последнюю возвышенность, стоявшие плотной стеной деревья неожиданно расступились, и открылся необъятный вид на море: ненадолго очистившееся от серых влажных лохмотьев небо придавало ему перламутровый оттенок. Дорога пошла вниз, будто спешила погрузиться в эту отливающую жемчугом бездну, у края которой вытянулся городок. На фоне моря и неба, слившихся воедино в мерцающем свете, ненадолго выступили мачты кораблей и позолоченные конусы сторожевых башен. Потом все исчезло. Порыв ветра грубо надвинул огромное серое облако, словно хозяйка, перекинувшая через веревку мокрое одеяло. Волшебный пейзаж исчез.

— Ты видел, Гийом? — ликовала Матильда, не скрывавшая больше своей радости. — Ты видел, какая красота?

Утверждать обратное означало бы кривить душой, но мальчик не успел ничего сказать, так как спутник вновь заговорил:

— А где мне вас высадить? У солеварни?

— Конечно. Мы, естественно, пойдем к отцу.

— Его нет в живых, мэтра Матье…

— Я знаю. Квебек отсюда далеко, но мы все же получали довольно регулярные известия. Мой брат, надеюсь, примет нас…

— Его тоже нет! Со дня Святого Михаила!..

Матильда побледнела и посмотрела на соседа с выражением ужаса. Он объявил ей новость так же бесстрастно, как мог бы сообщить, почем были устрицы на последнем базаре.

— Что произошло? — спросила она.

Человек пожал плечами, и голова его словно зарылась в овчину.

— Грибы! Огюст их слишком любил! Набрал их недалеко отсюда со своим сыном. Так вот неудачно вышло…

— Отравился грибами? — вскричала Матильда, давая выход своему горю. — Это невозможно! Огюст разбирался в них так же хорошо, как доктор Тостен.

— Я говорю, что знаю. Конечно, это большое горе, но я всегда думал, что пища эта не лучшая из того, что дал нам Господь. Надо остерегаться, а Огюст, в общем, не придавал этому значения.

— А другим ничего не было?

— Вроде бы Симона немного приболела, но, надо думать, она меньше съела. А малышам хоть бы что!

Матильда закрыла глаза, пытаясь совладать с собой. Она очень любила старшего брата, который всегда был добрым и ласковым, пока не зашла речь о браке с человеком из-за океана. Бог свидетель — она рассчитывала на него тогда, надеясь, что он защитит, помешает отцу отправить ее в Канаду, но, как ни странно, Огюст сделал все наоборот, так что Матильде пришлось противостоять воле обоих мужчин. Ей даже показалось, что и отец, и сын желали ее скорейшего отъезда, и никогда она так и не поняла, почему перед самым отъездом, горячо прижав ее к себе, брат шепнул ей на ухо: «Знаю, что ты разочарована, но когда-нибудь ты поймешь, что мы согласились расстаться с тобой только ради твоего блага…»

Расспрашивать было некогда. Матильде оставалось довольствоваться этим слабым утешением. Ответа она не нашла, а теперь и вовсе не от кого было его ждать. Поразмыслив, Матильда пришла к выводу, что речь шла об очень простой вещи — все объяснялось положением того, за которого ее выдавали замуж, ведь стать женой врача, человека обеспеченного, в глазах родственников сулило счастье. Тем более что доктор не просил приданого, и поэтому наследство мэтра солевара в целости и сохранности переходило Огюсту: в то время он собирался жениться на дочери пекаря из Барфлера, в которую влюбился на ярмарке в Кетеу.

Свадьбу брата сыграли примерно через полгода после того, как Матильда вышла за доктора в Квебеке, и тогда она даже была рада, что не присутствовала на ней. Не то чтобы Симона Амет ей не нравилась — она была с ней едва знакома. Просто между ними не было той симпатии, которая притягивает одну девушку к другой, такой же молодой. Тогда это не имело значения; главное, чтобы Огюст был счастлив, и письмо, которое он прислал, было тому подтверждением.

Лишь теперь, по мере того как поворачивались колеса повозки, Матильда чувствовала, как незаметно угасал ее восторг, вернуться к брату и неожиданно свалиться на голову его жене, почти для нее чужой, — далеко не одно и то же. Правда, существовала давняя традиция гостеприимства, уважаемая по всей Нормандии, и прием ей был обеспечен, но это совсем другое дело.

И еще она думала о брате. Боль утраты сжимала ей сердце. Святой Михаил — это 29 сентября; значит, все произошло совсем недавно, когда они с Гийомом еще плыли на корабле… Что ожидает ее в доме, который раньше был ей родным?

Внезапная молчаливость матери, ее бледность беспокоили Гийома; его мучил вопрос, что они собираются делать в этой стране, где ничего или почти ничего не осталось от их семьи. Он вдруг схватил ее за плечо.

— Вернемся в Сен-Мало, мама. Там у нас есть друзья!

— В Сен-Васт у твоей матери тоже есть друзья, мальчик, — отрезал продавец устриц. — Вполне понятно, что она хочет здесь побывать. Тут, знаешь, все немного родственники. Ей здесь будет привычнее… да и что ей делать среди бретонцев!

Матильда ответила бледной улыбкой.

— Он прав, Гийом! Я привезла тебя сюда, чтобы ты смог вновь обрести корни нашей семьи. Вот увидишь, тебе здесь понравится…

Понимая, что делать нечего, мальчик отстал. Запустив руку под куртку, затем под рубашку, он нащупал подаренный Конокой коготь. Гийом привык так делать, когда вдруг чувствовал, что теряет мужество, или просто хотел заплакать. Он еще не знал, что с того момента, когда паруса «Элизы» со скрипом взлетели на мачты, в голове Матильды постоянно крутилось имя Альбена — мужчины, которого она никогда не переставала любить и на встречу с которым так надеялась…

Когда повозка подъехала к порту, опустилась ночь. Из-за плотного, как туман, моросящего дождя нельзя было ничего толком разглядеть. Три-четыре фонаря плясали на ветру, ничего не освещая. Прошли два солдата — голова втянута в плечи, треуголка на носу, — и их силуэты исчезли словно привидения. Огни, правда, светились в редких окнах низких домов, многие из которых были простыми хижинами. За исключением кабачка, где было посветлее, жизнь, казалось, покинула небольшую набережную, рядом с которой едва видневшиеся корабли со скрипом натягивали перлини (некоторые из них привязали к стоявшим тут же пушкам). Сен-Васт был всего лишь небольшим рыбачьим поселком. Море отвоевало у него часть суши, и почти вся земля принадлежала королю, распорядившемуся укрепить Ла Уг и остров Татиу. Всего тут было около двух тысяч душ, которые подчинялись одновременно Королевскому флоту, Фекамскому аббатству и местному кюре.

Проехав через порт, повозка выехала на дорогу, защищенную насыпью из земли и камней, сложенных вдоль залива, где находились соляные рудники. Соль, так же как и устрицы, была основным богатством городка Сен-Васт. Все, что там добывали, делилось пополам между Фекамским аббатством и несколькими частными владельцами. Жители затерянного на краю света порта могли гордиться тем, что употребляли в пищу лишь белую соль (полбуасо в год на человека!), которую добывали на двадцати двух рудниках, между поселком и Ридовилем. Оставшуюся соль продавал «приемщик с безменом», удерживавший четверть дохода в пользу короны.

Проехали еще немного, обогнули стену замка и, наконец, достигли края соляных копей, возле которых возвышался дом под красивой сланцевой крышей. Позади него виднелся небольшой сад.

— Вот вы и вернулись! — объявил Селестен. — Теперь я с вами прощаюсь, а то мне тоже хочется поскорее в тепло. Что-то вдруг стало свежо.

И вправду, подул ветер. Он разогнал тучи, но воздух сделался заметно холоднее.

Селестен помог Матильде спуститься, а Гийом уже спрыгнул на землю, с недоверием покосившись на мерцающие в темноте копи. Затем он помог продавцу устриц снять чемоданчик и положить его у двери. Жестом матроны Матильда протянула ему монету, на что человек ответил было отрицательным жестом, но все же положил деньги в карман. После чего решил еще немного постараться для своих пассажиров и постучал в дверь…

— Эй, Симона Амель! К вам приехали.

Не дожидаясь ответа, он вскарабкался на свою тележку, развернул лошадь и растворился в сырой ночи. Некоторое время не было ничего слышно, кроме шума моря, хотя после того, как дядюшка Кло позвал хозяйку, в доме раздался какой-то звук, но потом все стихло. Внутри горел свет, значит, кто-то был дома.

Подождав немного, Матильда постучала сама.

— Откройте, пожалуйста! Это я, Матильда, сестра Огюста…

На сей раз послышался угрюмый голос:

— Кто это?

— Матильда Тремэн, урожденная Амель… Я ваша золовка, Симона, и вернулась из Новой Франции…

На сей раз послышался возглас, однако в нем не было ничего радостного. И опять тишина, от которой терпение путешественницы лопнуло.

— Ну откройте же, наконец! Почему вы не открываете?

Звякнула щеколда. Красный отблеск света изнутри упал на прибывших. Перед ними стояла женщина небольшого роста со светлыми волосами, насколько можно было разглядеть из-под широкого чепца. Возле нее стояли дети, мальчик и девочка, похожие на близнецов: одинакового роста, с одинаковыми золотистыми волосами и глазами цвета голубого фарфора. Они крепко держались за руки.

Женщина могла бы показаться весьма красивой, если бы выражение ее лица было мягче, но в таких же голубых, как у детей, глазах, устремленных на путешественников, странным образом отсутствовало тепло.

— Кто, вы сказали, такая?

— Сестра Огюста. Матильда Тремэн. Это мой сын Гийом.

Через приоткрытую дверь Симона Амель спросила:

— А зачем вы сюда приехали? Новая Франция далеко…

— Но не настолько, чтобы вы не знали о том, что там произошло! Страной завладели англичане, а я, к несчастью, потеряла мужа. И вот я вернулась к брату в надежде, что он нам поможет…

— Смотрите: мы все в трауре! Он покинул нас два месяца назад…

— Я знаю. Селестен Кло, который привез нас из Валони, сказал нам. Мне очень тяжело из-за всего, что произошло, но разве поэтому нас нужно держать на пороге дома, принадлежавшего моему отцу?

— Теперь он мой и моих детей. Что касается вас, то никак не пойму, с какой стати вы вернулись. Разве вы мало причинили зла?

— Я? Зла?.. Но кому?

— Не прикидывайтесь! Вы прекрасно знаете, почему отец отдал вас замуж за того приятеля и отправил к дикарям. Хотя это и не принесло ему удачи, несчастному!

— Да о чем же вы говорите? — воскликнула ошеломленная Матильда, начинавшая терять терпение. — Мы будто говорим на разных языках.

— Может, и так, но я не желаю вас видеть у себя в доме. Я потеряла моего Огюста. Не по вашей вине, согласна, но если люди узнают, что вы находитесь у меня, нам, пожалуй, не легко будет остаться в живых, ни мне, ни моим детям! Так что убирайтесь отсюда!

Матильда понимала все меньше и меньше. По всей видимости, гнев женщины происходил от глубокого, чуть ли не животного страха, который неизвестно отчего передавался путешественнице и делал ее беззащитной. Если она была в деревне столь нежеланным гостем, то почему же Селестен Кло ничего ей не сказал?

— Вы хотите, чтобы мы ушли? — наконец выговорила она с трудом. — Но куда же мы пойдем в такую погоду?

— Это меня не касается. Есть гостиница, прошу вас, уходите!

— У нас, — вставил Гийом, — никогда не отказываются впустить путешественников!..

— У тебя, сорванец, как я погляжу, хорошо язык подвешен! — сказала Симона. — Даже слишком хорошо для твоего возраста. Как бы там ни было, я делаю то, что мне нравится, и не хочу, чтобы вы здесь оставались!

Прежде чем те, кого она прогоняла, успели произнести хоть слово, госпожа Амель уже закрыла дверь. Щелкнул замок, потом повернули ключ, и до них долетел детский голос:

— Это злые люди, мама?

На что мать уверенно отвечала:

— Да, люди, которых лучше не принимать, и я надеюсь, что они уйдут. Но все равно я запрещаю вам рассказывать кому бы то ни было о том, что они приходили! Вы меня поняли?

Бешенство овладело Гийомом. Со всей силы он набросился на дверь и стал колотить по ней кулаками.

— Это вы — злые люди! — крикнул он. — И когда-нибудь об этом пожалеете!

Потом он повернулся к матери — ноги ее подкосились, и она упала на старую каменную тумбу, прислоненную к стене.

— Пойдемте, мама! Здесь нельзя оставаться — слишком холодно!

— Куда же мы пойдем?

— В гостиницу, конечно. Дождь перестал, но дует ветер.

— У нас мало денег, ты знаешь?

— На одну ночь наверняка хватит, а завтра посмотрим.

Он был прав, и Матильда это знала. Однако она была не в силах покинуть дом, воспоминание о котором поддерживало ее после смерти мужа. Приехать из такой дали, чтобы тебя выбросили на улицу словно нищенку! Хуже всего было то, что она ничего не могла понять, ведь, сколько она себя помнила, Матильда никогда никому не причинила ни малейшего зла. И вот какая-то Симона обошлась с ней, как с чумной или прокаженной!

Она больше не двигалась, тогда Гийом наклонился и взял ее под руку, пытаясь приподнять. Безуспешно: силы и мужество, казалось, и вовсе покинули ее. Но надо было уходить! На кого она была похожа, сидя прямо на земле перед дверью, которую ей не захотели открыть? Мальчик был в гневе, он злился на скверную женщину, ведь она, увы, приходилась ему еще и теткой, хотел он этого или нет. Ее дом был столь же неприступен, как и высокие башни, очертания которых он заметил еще из порта. Оставив Матильду в изнеможении, он ухватился за одну из ручек сундучка, собираясь потянуть за нее, но он оказался слишком тяжел для девятилетнего ребенка.

— Ну и оставайтесь здесь, на этом камне! — строго заявил он. — Я ухожу. Я не хочу, чтобы нас здесь увидели. Мне было бы стыдно! Завтра мы вернемся в Сен-Мало!

Скрип дерева по застывшей земле отвлек Матильду. Вздохнув, она с трудом поднялась и взялась за ношу. Почувствовав, что она ухватилась за другую ручку, Гийом улыбнулся:

— Мы обязательно найдем, где укрыться! Вам нужно поесть горячего супа… а потом отдохнуть!

Новые интонации сына рассеяли мрак тоски и разочарования, в котором Матильда двигалась словно в дурном сне. Он рассуждал как человек, решивший взять все в свои руки, и от этого ей стало легче: неожиданно она почувствовала себя под защитой покровительственной силы, хотя и ругала себя за минутную слабость.

Они прошли вдоль соляных копей, добрались до деревни и, наконец, достигли улицы Гран-Рю, служившей продолжением дороги из Валони и пересекавшей городок из конца в конец до самого моря. Они уже собирались повернуть за угол, как вдруг Матильда, едва волочившая от усталости ноги, споткнулась о камень и упала на колени, застонав от боли.

Ее неловкое падение напугало Гийома больше, чем недавние слезы: он вдруг осознал, до чего тяжело было страдание матери, и каким неподъемным казался ей маленький чемоданчик, который измученная женщина несла словно крест. Будучи не в силах поставить ее на ноги, мальчик поискал глазами вокруг. Он собирался уже позвать кого-нибудь на помощь, как вдруг из темноты площади показалась женщина в длинной черной накидке и направилась к ним. Гийом вежливо снял шапку:

— О, мадам, помогите мне, пожалуйста! Боюсь, как бы моя мать не заболела…

Матильда по-прежнему стояла на коленях, как будто собиралась тут остаться навсегда. Незнакомка, чье лицо скрывалось под большим капюшоном, посмотрела сначала на худого мальчика с диким и умоляющим взглядом, затем на обессиленную женщину в неясном свете фонаря у соседней таверны.

— Куда это вы идете с вещами?

— В гостиницу. Мать надеялась остановиться у своего брата, там, возле копей, но он недавно умер, а его жена вышвырнула нас вон. Мы издалека…

У женщины вырвался возглас удивления, она наклонилась и откинула прикрывавший ее лицо капюшон.

— Матильда! — выговорила она в крайнем изумлении. — Боже мой, это Матильда! Да что же ты здесь делаешь?.. А ты, мальчик, должно быть, Гийом?

— Да. Вы нас знаете?

— Разве мать никогда не говорила тебе о своей кузине Анн-Мари Леусуа?

— Да, конечно, — согласился Гийом, припоминая.

Анн-Мари действительно была в числе людей, о которых Матильда иногда вспоминала с некоторой тоской. Он знал, что они писали друг другу примерно раз в год, и теперь, заметив добрую улыбку на лице двоюродной сестры, понял, чем объяснялась привязанность Матильды.

— Ее надо увести отсюда, — сказала она. — Похоже, она даже не слышит, что ей говорят. Подожди немного!

Матильда и в самом деле по-прежнему не двигалась. Из ее широко раскрытых глаз медленно текли слезы, и она не слышала ни звука. Анн-Мари поднялась, без колебания зашла в таверну и через минуту вышла в сопровождении двух крепких рыбаков:

— Надо отнести ее ко мне! Надеюсь, она ничего себе не сломала…

— Вам можно доверять, Анн-Мари! — согласился один из мужчин. — Она как нельзя кстати попала к вам в руки. Так это та самая дочь Матье Амеля, что уехала к дикарям?..

Постоянная презрительная ссылка на страну, которую он горячо любил, наконец вывела Гийома из себя.

— Мы не дикари! — возразил он. — А Квебек — город, настоящий, большой… куда более красивый, чем эта затерянная дыра! Сразу видно, что вы ничего о нем не знаете!

Тот, к которому мальчик столь яростно обратился, не обиделся, а, наоборот, засмеялся:

— Уж ты-то, конечно, большой знаток, внучок Матье! У того тоже был противный характер. Ладно, не обижайся, мальчуган!

С этими словами он взвалил Матильду к себе на спину, словно это был мешок с мукой, а его приятель захватил вещи.

— У нее, во всяком случае, все цело! — заметил он, поскольку Матильда никак не стала возражать против такого способа переноски.

Через пять минут добрались до дома. Мадемуазель Леусуа (она была старой девой) жила на улице Помье рядом с кузницей братьев Креспен, в крепком одноэтажном доме, построенном из сланца и им же покрытом, отчего в хорошую погоду он сверкал на солнце многочисленными вкраплениями слюды. У нее тоже был сад: его окружала живая изгородь из терна и тамарина и защищал ров.

Небольшая процессия прошла в просторную комнату с красным мощеным полом. Сильный огонь полыхал в камине под котелком, а возле него, словно часовые, стояли лопатка, щипцы и мехи. Всю заднюю часть комнаты занимала большая кровать под балдахином из ситца, на котором были изображены различные фигуры. Два высоких шкафа, украшенные резьбой в форме букетов роз, с медными замочными скважинами, большой сундук, ларь, длинный стол с плетеными стульями, — все было до блеска начищено и составляло убранство комнаты, дополняемое настенными часами с медным маятником, блестевшим в полутьме словно маленькое солнце.

Когда Анн-Мари с помощью головешки зажгла масло в лампе, Гийом увидел на стене пеструю коллекцию весело расписанных тарелок и заметил два ружья, висящих крест-накрест на колпаке над камином, украшенном медными подсвечниками. Около двери был такой же медный сосуд для воды, а под ним две-три пары сабо.

Матильду уложили на кровать: она дрожала всем телом, а сын крепко держал ее за руку. Анн-Мари, отблагодарив добровольных носильщиков стаканчиком яблочной водки, выдворила их в потемки, после чего предложила то же самое лечение Матильде. Оно пошло ей на пользу: Матильда тотчас вышла из транса, в который была погружена, и, узнав свою двоюродную сестру, упала к ней на руки в безудержных рыданиях. Почувствовав облегчение, Гийом оставил женщин и придвинулся к огню, подставив ему спину и ноги. Вес чемодана все еще жег ему ладони, и это было единственное место во всем теле, где он ощущал тепло. Он весь продрог. И проголодался: поднимавшаяся из котелка струйка пара щекотала ему ноздри, заставив чихнуть несколько раз подряд, и хозяйка тотчас всполошилась.

— Уж не простудился ли ты, мальчик? Сними-ка все эти мокрые тряпки: от тебя дым идет, как из трубы…

В один миг она освободила его от промокшей одежды, развесила ее сушиться на двух стульях, укутала его длинное худое тело в шерстяную шаль, завязав концы, сунула его посиневшие ноги в устланные соломой сабо, усадила его за стол и начала накрывать, не переставая разглядывать своего гостя:

— В кого это у тебя такая красная грива? Прямо как морковка!

— В отца. Вам помочь?

Она тепло улыбнулась, и тотчас засияло ее лицо, лишенное красоты, но отнюдь не характера. Анн-Мари было лет сорок, у нее был крупный нос с горбинкой, как у Людовика XIV, под ним — изогнутый рот с белыми ровными зубами. Она была высокой и крепкой и обладала особым естественным величием, которому ее улыбка или движение нервных рук вдруг придавали неожиданную грацию.

— Нет, — сказала она, — но очень приятно, что ты предложил свою помощь. Сейчас будем ужинать. Сначала я подам твоей матери…

Но Матильда уже вполне пришла в себя, поднялась с кровати и вместе с ними присела к столу.

— Всю дорогу, — прошептала она с извиняющейся улыбкой, — я мечтала об этих минутах: сесть у жаркого огня, среди своих, с миской супа в руках…

— Итак, объясни мне, почему, когда Селестен рассказал тебе о том, что случилось с бедным Огюстом, ты не пришла прямо ко мне? — спросила мадемуазель Леусуа, нарезая хлеб толстыми ломтями.

— В последнем письме, еще в прошлом году, ты сообщила, что собираешься пожить некоторое время в Шербурге и ухаживать там за своим престарелым дядей Себастьеном, чтобы не отправлять его в приют. Когда мы сегодня проезжали мимо, огня в твоем доме не было. Я решила, что ты еще не вернулась.

— Я возвратилась полгода назад, радуясь, что смогла скрасить последние минуты бедного дядюшки. И еще мне было приятно вернуться потому, что ведь здесь я всегда кому-нибудь нужна. А сегодня вечером помогала Мари Валет, она родила мальчика, правда, его отцу едва ли будет приятно об этом узнать: больше двух лет он находится в плавании на корабле Индийской компании…

— Известно, кто отец?

— Один солдат из Ла Уг. Но нам не следовало говорить об этом при мальчике…

По правде, из всего разговора Гийома заинтересовал лишь один момент: кузина лечила людей, как раньше его отец.

— Вы доктор? — спросил он с ноткой уважения в голосе, заставившей Анн-Мари улыбнуться.

— Не совсем, но от моего отца, который был аптекарем — царство ему небесное! — сказала она, быстро перекрестясь, — я многому научилась. Потом, у знатных дам в Валони, где, как надеялся бедный батюшка, я должна была стать настоящей барышней, я научилась другому. Так что ко мне часто заходят за целебным отваром или за советом, а когда доктор Тостен слишком занят, на помощь зовут меня. По-моему, со временем я стала довольно хорошей акушеркой.

— Она умеет почти столько же, сколько умел твой отец, Гийом, разве что ее никогда не просили ампутировать ногу или сделать трепанацию черепа… А почему ты так и не вышла замуж? Ведь я знаю, тебе делали предложения!

— Может, кто-нибудь и позарился бы на мои несколько экю! Достаточно взглянуть в зеркало, чтобы увидеть, что я дурна… нет, не спорь! Мне это известно, и, если хочешь, скажу откровенно: теперь я даже довольна — по крайней мере, живу спокойно.

Немного помолчали, затем Матильда, поколебавшись, затронула, наконец, мучившую ее тему:

— Нам надо все же поговорить о Симоне. Отказавшись впустить нас в наш дом, она кричала, что я причинила немало зла и что она не желает нас видеть…

— Она так сказала?

— Да, и я до сих пор пытаюсь понять, в чем моя вина.

— Ни в чем, можешь спать спокойно… а не следует ли нам отправить мальчика в кровать?

— Нет, — сказал Гийом. — Я не хочу спать, а если вы уложите меня, то я все равно буду подслушивать под дверью.

Вызывающий тон Гийома позабавил мадемуазель Леусуа.

— Ну что ж, по крайней мере, ты откровенен. Тогда оставайся! Ты не услышишь ничего, что заставило бы краснеть твою мать.

Затем она вновь повернулась к молодой женщине:

— Ты помнишь тот день, когда тело маленькой Луизы Симон было обнаружено недалеко от ворот дамбы в зарослях тамарина в Волчьей Заводи?

Лицо Матильды смертельно побледнело. Разве могла она забыть тот весенний вечер, когда руки Альбена в последний раз обнимали ее?

Любовь их с самого начала наталкивалась на серьезные препятствия. Матильда о них все знала, потому что ее друг был от природы человеком слишком открытым, чтобы от нее таиться. Он знал, как нелегко ему будет добиться от своего отца разрешения жениться на дочери солевара, поскольку тот вынашивал более радужные планы.

Никола Периго не принадлежал ни к аристократии, ни к судейскому званию: он был всего лишь управляющим графа де Нервиля, замок которого возвышался на Морсалинских высотах, но обитатели поместья (с тех пор прошло больше ста лет) воздали должное верной службе этого семейства, уступив ему дом и немного земли из собственных владений. К тому же, поскольку мать Альбена вскормила грудью юного виконта Рауля, существовали и новые узы, объединявшие Никола с родом Нервиль (и он ими весьма гордился). Вот почему он надеялся укрепить свое положение, женив Альбена на единственной дочери Мишеля Лезажа, бальи из Морсалина, с которым был в дружбе.

Если бы молодой человек не влюбился в Матильду, он бы не отверг этот план, ведь та, что ему предназначалась, обладала особым девичьим нежным очарованием. Но с тех пор, как в канун Вознесения на процессию в церкви Кетеу собрались жители окрестных сел, он ни о ком не мог думать, кроме Матильды Амель, о ее голубых глазах и о прекрасном свете, которым они озарились при его приближении. Они полюбили друг друга с первого взгляда и даже не пытались помешать своему чувству, так как счастье, которое они ощутили в один и тот же миг, казалось естественным, уготованным и навеки начертанным рукою Бога. Но это не означало, что их семьи воспримут случившееся таким же образом, и поэтому, сердцем чувствуя, что, объявив во всеуслышание о своей любви, они вызовут громы и молнии, молодые люди с обоюдного согласия решили молчать. Однако они слишком любили друг друга, чтобы лишать себя встреч, и виделись украдкой, на закате дня, всегда в разных местах, чтобы не привлекать внимания.

Свидание было коротким: лишь несколько минут побыть вместе, прижавшись друг к другу, произнести нежные слова, попытаться заглянуть в будущее, которое при каждой встрече все более от них ускользало… Им требовалось немало благоразумия, чтобы не дать воли своим объятиям. Альбен обожал Матильду и ни за что на свете не хотел, чтобы на нее обрушился гнев отца, который мог быть страшен.

Однако бесконечно оставаться в таком положении было невозможно. Дважды юноша предлагал бежать, уехать вместе, куда они еще и сами не знали, и, скорее всего, так бы им и пришлось поступить, если бы семья Амель не получила письмо от Гийома Тремэна.

В тот вечер Матильда первая явилась на свидание, назначенное в том месте, где им больше всего нравилось встречаться: в укутанной кустарником бухточке у входа на длинную дамбу, соединявшую Сен-Васт с фортом Ла-Уг. На узкой полоске берега, исчезавшей во время прилива, влюбленным казалось, что они одни на белом свете, укрыты ветвями, а море — их единственный свидетель.

Девушка пробиралась через спасительные заросли, как вдруг услышала стон, или вернее хрип, от которого она застыла на месте, и у нее перехватило дыхание. Она подумала, что Альбен в опасности, и раздвинула густые ветви. От картины, представшей ее глазам в синем сумеречном свете, у нее чуть было не вырвался крик: мужчина, склонившись над лежащей у его ног женщиной, душил ее.

Голова жертвы со спадающей прядью светлых волос моталась из стороны в сторону под бешеными толчками убийцы, сжимавшего ей горло. Женщина уже не пыталась оторвать от себя руки, лишавшие ее жизни, и безвольно обмякла словно тряпочная кукла… Убедившись в том, что она мертва, убийца оттащил тело к воде и бросил его там.

Внезапно осознав, что она наедине с опасным незнакомцем — в наступившей темноте было невозможно рассмотреть его лицо, и она заметила лишь сапоги и одежду, похожую на костюм рыбака, — Матильда решила уйти, но поскользнулась на песке, упала навзничь на выступавший из земли корень и от удара потеряла сознание.

Когда она открыла глаза, Альбен держал ее на руках и прикладывал мокрый платок к ее вискам. Ощущение счастья тотчас покинуло ее, как только она вспомнила разыгравшуюся у нее на глазах драму. Обезумев, Матильда выпрямилась, указала пальцем на почерневшую воду и хотела что-то сказать… Но Альбен быстро зажал ей ладонью рот.

— Молчи!.. Ради Бога, ты ничего не видела…

— Но…

— Если ты меня любишь, не спрашивай ни о чем! Скажи только: ты можешь идти?

— Да… кажется…

— Тогда скорее возвращайся домой! Я пойду следом, чтобы быть уверенным, что с тобой ничего не случилось. Потом я приду поговорить с твоим отцом.

Глаза Матильды наполнились ужасом.

— Ты с ума сошел?

— Нет, но на этот раз я должен с ним поговорить!.. И нам некогда спорить.

Он поднял ее, отряхнул платье от песка и помог взобраться на поросший кустарником склон. Когда они вышли на дорогу, он прижал ее к себе в долгом поцелуе.

— Теперь ступай! И не задерживайся по дороге!

Наблюдая за тем, как Матильда пошла, Альбен подождал немного под прикрытием тамаринов, затем отправился следом, не теряя ее из виду. Это было нетрудно, пока она шла рядом с дамбой. Возле канатной мастерской Альбен повстречал знакомого солдата, и они тепло поздоровались. Тот выходил из портовой гостиницы и не мог видеть Матильды, спешившей по направлению к дому. Она вошла в него раньше, чем вернулись отец с сыном. Они всегда работали до наступления ночи, даже когда был прилив и на копях нечего было делать, так как решили смастерить лодку и отдавались этому занятию всей душой… Теперь Матильда могла видеться со своим возлюбленным два или три раза в неделю. В остальные дни она по вечерам ходила в церковь, чтобы люди привыкли видеть ее на улице в столь поздний час. Должно быть, Альбен поджидал возвращения мужчин, так как он постучал в дверь вскоре после того, как они пришли. Матильду с братом попросили удалиться: юноша желал переговорить с солеваром с глазу на глаз. Час спустя он покинул дом на соляных разработках… и Матильда больше его никогда не видела. На следующий день отец объявил, что выдает ее замуж за врача в Новой Франции, и тотчас отправил ее к тетке в Гранвиль, где она должна была дожидаться отплытия в Квебек. Ни слезы, ни мольбы девушки не поколебали решения Матье Амеля, который для пущей безопасности послал Огюста сопровождать Матильду, наказав ему не возвращаться в Ла-Уг, пока тот не дождется отплытия корабля…

Молодой женщине потребовалось всего несколько мгновений, чтобы мысленно пережить эту драматическую историю: ровно столько, сколько длилось молчание, пока Анн-Мари внимательно смотрела на нее в ожидании ответа. Наконец Матильда заговорила.

— Я ничего не забыла, — прошептала она, — но это не объясняет поведения невестки.

— Тебе так и не стало известно имя убийцы?

— Каким образом? Ведь я не узнала человека: было уже темно, а одет он был, насколько я могла разглядеть, как любой обеспеченный человек. Или как офицер в гражданском платье.

— Отец твой знал. Ему Альбен сказал. Думаю, что именно поэтому он и умер.

— А ты знаешь?

— Да. Я лечила Матье, и перед смертью он назвал мне его, желая облегчить совесть, но заставил поклясться, что я не буду тебе писать об этом, чтобы не нарушать твою новую жизнь…

— Да как же преступление, совершенное незнакомым человеком, могло меня побеспокоить? А его не нашли, этого злодея?

Мадемуазель Леусуа встала, подбросила хворосту в угасающий огонь. Гийома поразили выражение ее лица и исполненный жалости взгляд, который она обратила на Матильду, возвращаясь к столу.

— Человека арестовали…

— Кто он?

На этот раз акушерка отвела глаза, догадываясь, какой страшный удар должна нанести.

— Альбен Периго…

Матильда онемела. Она открыла рот, но, как ни старалась, не смогла издать ни звука и даже покраснела…

— Мама! — воскликнул Гийом, бросившись к ней и обхватив ее руками.

Она машинально прижала его к себе, положив ему руку на голову. Вдруг послышался жалобный стон, и слезы брызнули у нее из глаз, заливая лицо. Наконец она смогла говорить, вначале тихо, потом с силой, которую придавал голосу растущий гнев:

— Но он ничего не сделал!.. Он невиновен!.. А вы знали это и ничего не сказали?

— Успокойся, прошу тебя! Я ничего не знала. Даже о том, что ты встречалась с этим несчастным! Что касается твоего отца, то он молчал, чтобы не подвергать опасности своих близких. Убийца принадлежал к семье, которая была слишком могущественна по сравнению с ним. И потом, после всех пересудов о Сэрском монахе в какой-то момент и я, признаться, поверила тому, что говорили.

— А что говорили?

— Что все было против Альбена. Какой-то военный видел, как он в тот вечер шел от бухты. Потом поползли слухи, распространяемые неутомимыми языками: его видели с Луизой Симон.

— Это было невозможно, потому что он встречался со мной.

— Матильда! Если у тебя есть золото, то свидетели всегда найдутся! Тем более что у жертвы была не лучшая репутация…

— А Альбен? Он ничего не сказал? Не защищался?

— Конечно, защищался, но никто не мог ему помочь. Один против всех…

Молодая женщина закрыла лицо руками. Она больше не плакала, но рыдания душили ее:

— Его осудили… и, разумеется, казнили?

— Да, осудили, но не повесили. Граф де Нервиль, человек влиятельный, предпочел пожалеть своего управляющего. Альбена отправили на галеры. На двадцать лет!

Галеры! Матильда никогда не видала эти вытянутые, как сабли, корабли, которые превосходили в скорости любой парусник, но знала, что мужчины там испытывали адские муки и на скамье гребцов долго не выживали.

— И сколько он уже там? — выдавила она наконец.

— Как раз десять лет.

— Значит, он погиб! Я слышала рассказы старых моряков. Пять лет — и то слишком много! Мужчины умирают от тяжелого труда либо погибают от рук пиратов берберов, когда те нападают на корабли…

Анн-Мари схватила Матильду за руки, оторвала их от ее лица и заглянула в него.

— Неужели ты думаешь, что я не пыталась узнать, что с ним стало, после того как твой отец мне все рассказал? Жителей этих мест отправляют не на Средиземное море, а в Брест, что на краю Бретани. В Бресте есть каторжная тюрьма, и осужденные работают в порту. Нет никаких галер. Эти корабли слишком легки для громадных волн, которые там бывают. Кстати, по-моему, в 1748 году наш король их упразднил. Правда, оставил несколько на юге Франции, чтобы гоняться за неверными. Так с чего бедному парню умирать? Он крепкий…

Матильда словно вернулась к жизни. Она даже слабо улыбнулась, заметив:

— Да ты, оказывается, все знаешь! Кто тебе это рассказал?

— Начальник форта Ла-Уг. Я как-то помогла ему избавиться от подагры, вот мы и поговорили… По-моему, малышу пора готовить постель. Мы уложим его здесь. В соседней спальне слишком холодно: я там храню яблоки…

Анн-Мари принесла походную кровать (подарок начальника форта), с помощью которой она могла теперь иногда лечить у себя бедных больных. Затем она разложила ее с другой стороны камина, предварительно достав простыни и одеяла из шкафа, откуда донесся аромат ириса. Матильда пошла ей помочь, а Гийом тем временем подсел к очагу. Разворачивая простыню, она сказала, понизив голос:

— Ты только что произнесла одно имя, и теперь я, кажется, знаю, кто убийца…

— Нехорошо давать волю своему воображению.

— Да ладно! Проявив такое великодушие, господин граф де Нервиль, должно быть, имел на то причины: наверняка виновен его сын, виконт Рауль, который к тому же не пользуется доброй репутацией. А расплачивается за молочного брата Альбен…

— Ради Бога, замолчи! Даже по прошествии стольких лет есть имена, которые опасно произносить…

Женщины думали, что их не слышат. Но они не учитывали, что слух у Гийома был почти как у индейцев, да и разговор увлек его настолько, что он был весь внимание. Из беседы он узнал даже, почему мать не была счастлива с его отцом. Иначе и быть не могло, раз она любила Альбена, к которому Гийом невольно испытывал сильное сострадание. О галерах же он раньше ничего не слышал, но теперь понимал, что это, должно быть, что-то ужасное…

Устроившись в кровати, он никак не мог уснуть, несмотря на то, что постель была уютной и мягкой. Он думал о матери и о Милашке-Мари, проводя параллель между тем, что произошло с ним самим, и всем, что случилось с его матерью: у них обоих отняли любовь, и это причиняло такую боль! Даже теперь, после увлекательного путешествия по морю, после того как он открыл для себя Сен-Мало, он не мог думать о малышке без слез. Он будет так несчастлив, если не сможет когда-нибудь ее вновь увидеть!..

На следующий день мадемуазель Леусуа удалось убедить кузину остаться дома, чтобы та смогла отдохнуть, но еще и потому, что ей самой необходимо было послушать, а чем судачат городские сплетницы. Например, нужно было узнать, заставит ли страх молчать Симону Амель (можно было не спрашивать, от кого она обо всем знала, ведь ее дурачина-муженек от восхищения не закрывал рта со дня свадьбы!) или, наоборот, заставит ее кудахтать как бешеную курицу? Да если бы она была одна! Селестен Кло, продавец устриц, конечно, не преминет сообщить все жене. Ну а уж если его «Клота» возьмется за дело, то вся округа узнает о возвращении Матильды.

— Хочешь пойти со мной? — предложила она Гийому. — Я иду за рыбой… Увидишь, как красив наш Сен-Васт!..

Полюбивший Сен-Мало квебекский эмигрант был настроен скептически, несмотря на посетившее его вчера яркое видение, когда повозка достигла высот Кетеу. Но мысль размять ноги пришлась ему по душе. Он быстро справился со своей миской супа, натянул блузу, нахлобучил шапку и заявил, что готов идти.

Его приятно удивила хорошая погода. Вместо мокрой грязи вчерашнего дня он увидел красивое бледно-голубое, промытое небо, по которому плыли мелкие облака, похожие на перья ангела. Сидя дома, трудно было догадаться, как хорошо на улице, поскольку окна были маленькими — четыре стеклышка вокруг толстого переплета за складчатыми ситцевыми занавесками. И еще его поразил сад. Хотя до Рождества оставался всего месяц, на герани еще сохранились цветы замечательного ярко-красного оттенка; не сбросили листья и большие яблони и груши. Кроме них, Гийом заметил кусты с толстыми глянцевыми мясистыми листьями, которые, по словам Анн-Мари, покрываются ранней весной цветами без запаха, напоминающими розу, только плоскую, и называют их камелией.

— Ее много растет у нас в садах, — объяснила акушерка. — На ней зарабатывают те, у кого нет другого добра: цветы продают красавицам и в богатые особняки Валони…

— Вы тоже продаете?

— Нет. Оставляю себе. Люблю срезать веточку и поставить на стол в красивый фаянсовый горшок…

— А от снега они не померзнут?

— У нас его почти никогда не бывает. Здесь, на краю земли, стоят мягкие зимы, потому что в море есть таинственные течения, приносящие тепло. Самый большой враг — это ветер, буря: шторм тут бывает страшен, темными ночами корабли нередко разбиваются на отмелях, потому что вокруг нашей большой и величественной бухты волны очень опасны…. В ночь под Рождество я расскажу тебе несколько историй. Например, о «Белом корабле», на котором плыл юный английский принц…

— И что с ним случилось? — спросил Гийом, в глазах которого вдруг загорелась надежда. — Он разбился?..

— Да. Все утонули и…

— Тем лучше! Чем больше несчастий выпадет на долю зверей-англичан, тем лучше…

Внезапный порыв ненависти мальчика озадачил старую деву. Людей, живших по другую сторону залива, здесь недолюбливали, но ни разу ей не приходилось сталкиваться со столь резким выражением чувств. Когда она решила продолжить разговор, Гийом уже думал о другом: его очаровал порт, к которому они приближались. Вместо заброшенной, мрачной декорации, каким он был вчера, мальчик увидел бойкое место, где кипела жизнь и было даже весело от крылатых чепцов женщин, их ярких юбок и косынок, видневшихся из-под красных или синих передников. Среди них мелькали длинные блузы и полосатые хлопковые шапки мужчин, белая с красными отворотами униформа солдат форта, горделиво ступавших в своих белых гетрах и треуголках, лихо надвинутых на один глаз. Сам порт показался мальчику небольшим, так как его глаза привыкли к просторному устью Святого Лаврентия, но в нем теснились многочисленные корабли. Кроме двух линкоров, стоявших на рейде, это все были рыболовные суда. Некоторые из них, довольно крупные, стояли в ремонте — они совсем недавно вернулись с Новой Земли с опасного промысла трески. Их матросов было легко узнать по линялым фуфайкам, потрескавшейся от соли коже, по тому превосходству, с которым они держались, а также по длинным трубкам, которые они доставали, заходя в кабачок. Они олицетворяли особый мир, и к нему относились с уважением.

У небольшой лестницы, скользкой от водорослей, только что пристал шлюп. Его желтый грот еще хлопал на ветру, выделяясь на серебристо-голубом горизонте, где виднелась розово-серая масса укреплений и заостренных башен, некогда возведенных господином де Вобаном. Нацелив крупные бронзовые пушки в открытое море, они напоминали о том, что здесь властвует король.

Улов был превосходным. Трюм заполняла плотная и текучая перламутровая масса, к которой, желая помочь, устремились мужчины в синей шерстяной одежде. Женщины уже выбирали, показывая пальцем на рыбу. На ужин сегодня вечером во многих домах будет сельдь.

Как и предполагала мадемуазель Леусуа, самые отъявленные в городке сплетницы набросились на нее, словно, чайки на рыбью требуху. Особенно интриговал их Гийом, его взлохмаченные рыжие волосы, прихваченные на затылке черной лентой, золотистые глаза и значительный вид, заставлявший мальчика держаться прямо и делавший его взрослее. Он прибыл из страны еще более далекой, чем Новая Земля, таинственной и немного пугающей, о которой ходило столько легенд. Поскольку слово «дикари» произносилось слишком часто, Гийом в конце концов нырнул в гущу пухлых сплетниц и скрылся, предоставив Анн-Мари самой выбираться из толпы.

Слегка запыхавшись, она нагнала его на углу площади, где он поджидал ее, немного смущенный тем, что бросил одну в беде, но она только посмеивалась.

— Пусть твоя мать не выходит еще несколько дней. Я сказала им, что она больна. Так она сможет хоть какое-то время отдохнуть спокойно. Иначе бы они штурмом взяли мой дом.

— Вам не кажется, что нам лучше уехать? Здесь она никогда не будет счастлива, зато в Сен-Мало у нас есть хорошие друзья, и они ни о чем не расспрашивают…

— А я разве не друг? Впрочем, ты, возможно, и прав… Мы об этом поговорим позже: пусть она совсем оправится!

Когда они вошли, Матильда протирала прекрасную белую фаянсовую посуду с зеленой и красной росписью, красовавшуюся в шкафу. Она держала в руках бледный керамический кувшинчик с легким подтеком зеленой эмали у самого горлышка, будто кто-то неосторожно подлил чудесного ликера, который готовили послушницы Фекамского монастыря Святого Бенуа и который в Сен-Васт можно было найти в каждом мало-мальски обеспеченном доме…

— У моего отца было два точно таких же, — сказала она задумчиво. — Один их них мог быть моим…

— Как и другие вещи тоже! Нужно сходить к нашему нотариусу мэтру Лебарону и узнать, не принадлежит ли тебе что-нибудь. Может быть, Симона из-за того так и трясется, что хочет все оставить себе. Через некоторое время мы к нему зайдем…

Несмотря на опасения мадемуазель Леусуа, Матильда с легкостью согласилась посидеть дома. Она проводила долгие часы, сидя у огня в одном из небольших плетеных кресел, и вязала Гийому чулки. Но лишь ее пальцы проворно шевелились на длинных самшитовых спицах; мысли ее были далеко и постоянно возвращались к человеку, платившему ужасную цену за их невинную любовь.

Гийом тем временем обследовал Сен-Васт и его окрестности, каждый раз находя что-то интересное, особенно сегодня утром, когда, отправившись за хлебом, неожиданно увидел большой голубой фрегат с серо-золотистым отливом, который бросил якорь на рейде и удивительным образом украсил его. Люди часто заговаривали с ним, спрашивали о здоровье матери; всем он отвечал очень вежливо, но кратко, давая понять своей сдержанностью, что не желает продолжать разговор. В доме Гийом ходил за водой, приносил дрова, помогал матери разматывать клубки с шерстью, убирал постель либо отправлялся поработать в саду, но его немного беспокоило то, что он ни разу не слышал разговора о будущем: неужели мать собиралась провести в кресле всю свою жизнь? Может быть, ему самому проявить инициативу и предложить обсудить этот вопрос?

В первых числах декабря погода переменилась: сильная буря пронеслась над городком, который выстоял, пожертвовав лишь одной соломенной крышей, потому что все остальные были сложены из тяжелых сланцевых пластин. Гийом не устоял перед желанием вновь взглянуть на громадные волны, столь поразившие его воображение, когда он плыл на корабле. Уцепившись за лафет пушки, до которого ему пришлось добираться чуть ли не ползком, он провел добрых полчаса под хлеставшими его брызгами, наблюдая за тем, как вспенившееся зеленоватое море в бешенстве кидалось на дамбу. Как и его мать, он любил ветер. Быть может, даже сильнее, потому что с особым удовольствием любовался разбушевавшейся стихией… Он даже не моргнул, когда по возвращении ему пришлось иметь дело с обезумевшей от тоски матерью…

— Обещай мне, что никогда больше не будешь так делать… никогда не заставишь меня испытать подобный страх!..

Гийом обещал скрепя сердце… и скрестив два пальца за спиной. Раз он собирался стать моряком, Матильде волей-неволей придется привыкнуть…

Ураган утих в канун Святого Николая, а на следующий день, к вечеру, Матильда вдруг решила пойти в церковь помолиться за спасение душ. Зная, что мать была не слишком набожна, Гийом удивился и хотел ее проводить. Она отказалась:

— Лучше останься здесь. Наша кузина пошла к цирюльнику — его жена должна родить. Возможно, она вернется поздно, и нужно, чтобы кто-нибудь был дома. К тому же идет дождь, — добавила она, беря большой зонт, всегда стоявший у входа рядом с сабо, — а ты немного простудился, когда ходил любоваться на волны…

У Гийома и правда был насморк, и он, не переставая, чихал. Но у него ничего не болело, к тому же ему был не по душе этот визит на исходе дня, который слишком напоминал ему все, что он услышал в первый вечер. Ведь именно церковь служила Матильде предлогом, когда она встречалась со своим другом Альбеном.

Не став спорить, он подождал, пока она уйдет, но, когда она вышла за ворота и исчезла в серых сумерках, в которых растворялся веселый зеленый купол сада, он решил пойти за ней, спешно оделся и выскользнул из дома, стараясь держаться середины улицы.

Гийом сразу же понял, что Матильда направляется не к церкви: вместо того чтобы свернуть влево, она продолжала идти вперед. И тогда у него неприятно защемило сердце: чем дальше шла Матильда, тем очевиднее было, что она направляется к дамбе. Вскоре она ее достигла и пошла по ней. В сгущавшейся тьме свет фонаря на остроконечной башне напоминал чей-то указующий перст. Гийом ускорил шаг, увидев, что мать уже бегом спешила к месту прежних свиданий. Но зачем ей понадобилось вернуться туда именно сегодня вечером? Может быть, ее толкала непреодолимая потребность освежить старые воспоминания? О свидании не могло быть и речи, раз несчастный Альбен все еще работал под плетью надсмотрщика…

Неожиданно сложив зонт, Матильда исчезла в глуши ветвей. Тогда Гийом решил снять башмаки, чтобы не шуметь, и побежал. Потом он бросился на колени под кустарник и стал пробираться примерно в том месте, где в него углубилась Матильда. В тот же миг придушенный крик заставил его сердце сжаться, и, перестав прятаться, он бросился вперед.

— Мама! Мама!.. Я здесь!

И тогда он увидел то, что Матильда видела десять лет назад: черный силуэт мужчины, который душил стоящую перед ним на коленях женщину — только теперь это была его мать… Он не успел приблизиться; отпустив жертву, убийца выхватил из-за пояса нож и нанес удар. Матильда рухнула в тот самый момент, когда Гийом с ревом набросился на незнакомца…

Но все продолжалось недолго. Кинжал вновь взлетел вверх, ударил еще, и Гийом, вскрикнув от боли, упал на тело матери, а убийца скрылся из виду…

Внезапно наступила полная тишина, затем послышались шуршание набежавшей волны и крик морской птицы. Из глубины жгучей боли Гийом издал стон, потом застонал еще…

Вдруг показался человек — на крупной лошади он ехал по дамбе по направлению к форту. Едва различимый жалобный стон заставил его остановиться. Он слез с лошади, отцепил от седла фонарь и, в свою очередь, пересек узкую полоску тамаринов. От увиденной картины у него вырвалось возмущенное ругательство. Он поставил фонарь, наклонился, увидел, что женщина мертва, но что мальчик еще дышит…

Тогда он отыскал рану и, как человек, привыкший за свои долгие путешествия ко всяким неожиданностям, смотал тампон из косынки умершей и с силой прижал его, чтобы остановить кровь. После этого он с минуту поколебался посмотрев в сторону Ла-Уг с выражением ненависти, и лишь первые звезды могли быть тому свидетелями. Наконец он принял решение, взял Гийома на руки и, не обращая больше внимания на Матильду, вернулся на дорогу, положил свою ношу на коня, поднялся в седло и медленно повернул назад…

Человека звали Жан Валет. Проплавав три года на корабле Индийской компании, он несколько часов тому назад вернулся домой и обнаружил жену с новорожденным. Она была так напугана, что ему без труда удалось выяснить имя соблазнителя, и теперь он ехал в форт, чтобы излить на обольстителя свой гнев. Только что сделанное открытие заставило его резко изменить свои намерения: к чему ему неверная жена и тем более чужой ребенок, когда он так давно мечтал о сыне…

В лежавшем перед ним без сознания мальчике Жан Валет увидел знак неба, ведь он был человек верующий и боялся Бога. Теперь любовник Марии мог спать спокойно, да и она сама тоже. Она уже наказана тем, что ни гроша не получит от кругленькой суммы, которую ему удалось заработать. Ну а он, если Богу будет угодно, чтобы мальчик остался жив, сделает его своим сыном…

Жан Валет опять заколебался, выбирая направление. Сначала он думал отвезти мальчика к доктору Тостену, но гнев снова овладел им: как и многие жители Сен-Васт, доктор наверняка знал о причине его позора, так что он не хотел краснеть ни перед кем в этой деревне, которую теперь решил покинуть навсегда.

Барфлер был недалеко. Там жил служивший на флоте старый хирург, которого он давно знал. Если он еще жив, то сумеет вылечить спасенного.

Получше укутав мальчика, тихонько стонавшего в его большом плаще, Жан Валет выехал на только что выбранную им дорогу и пустил лошадь рысью. Скоро он проехал мимо последнего дома в Сен-Васт и исчез во тьме…

ПРОШЛИ ГОДЫ…