Путешественник

Бенцони Жюльетта

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

БОЛЬШОЙ ДОМ

1786

 

 

Глава X

ПЕРВЫЕ ПОСЕТИТЕЛИ…

Двое мужчин и с ними молодая женщина обошли весь дом. Потом они направились к столу и привезенным из Малайзии креслам из ротанговой пальмы, стоявшим возле большого дуба. Гийом специально сохранил его, когда корчевали деревья, и теперь он украшал зеленый травяной ковер, разостланный перед входом. Впрочем, из всего сада можно было показать лишь один этот уголок, так как парк даже не был целиком спроектирован и посажен. Но этого было достаточно для того, чтобы представить себе, каким он будет.

Госпожа де Бугенвиль устроилась в кресле среди подушек из набивного кретона, разложила свое широкое белое муслиновое платье в синюю полоску, подняла очаровательный носик, склонила набок голову, желая охватить одним взглядом весь дом, и заявила:

— Очень красивый дом, господин Тремэн, искренне поздравляю. Я бы от такого не отказалась!

Ее муж засмеялся.

— Вы могли бы стать первой женщиной, которая, увидев новый дом, не захотела бы его иметь. Согласен, что этот дом соблазнителен, но у вас их уже три, и потом ведь можно перекрасить стены… Тогда желание пройдет.

Они обменялись заговорщицкими улыбками в знак полного взаимопонимания, и теперь уже Гийом им позавидовал. Какая удивительная пара! При тридцатилетней разнице в возрасте так подходить друг другу…

Свежая, словно ветка пахучей сирени, и такая же тонкая и гибкая, Флора де Бугенвиль, в девичестве де Монтандр, была поистине восхитительна: золотистые волосы обрамляли ее одухотворенное лицо и голубые, похожие на летнее небо глаза. Муж ее, казалось, был навеки защищен от старости благодаря суровой жизни моряка и привычке к физическим упражнениям. Тело его было по-прежнему послушным и крепким, молодое лицо отличалось живыми глазами, а рот был всегда готов улыбнуться, обнажая крепкие зубы. Он все еще был очень похож на того самого молодого офицера, который часто бывал в доме доктора Тремэна, странствовал по лесам и был принят за своего в индейском племени, — каким его помнил Гийом.

Правда, воспоминание его было омрачено последними проведенными в Квебеке часами, когда их насильно посадили на следовавший во Францию корабль, ведь мальчик винил в этом Бугенвиля: он считал, что друг не оправдал его доверия и что, заставив его покинуть любимую страну, он совершил плохой поступок…

Его отношение к нему проявилось на свадьбе Феликса и Розы, состоявшейся за пять дней до этого, где он столкнулся с этим бывшим адвокатом высшего суда в Париже, который стал сначала пехотным полковником, а затем, совершив удивительное кругосветное путешествие, превратился, как он того и хотел, в настоящего моряка и даже командовал эскадрой. Он заговорил с ним учтиво, но чрезвычайно холодно, тогда как Бугенвиль не скрывал своего изумления.

— Гийом Тремэн? Неужели вы тот самый мальчуган, которого я давно знал в Канаде и который так любил море? Вы удивительным образом его напоминаете, точнее, это он походил на вас, подобно тому как эскиз походит на законченный портрет.

— Я и то, и другое, сударь… и с радостью пользуюсь случаем, чтобы поздравить вас с замечательными успехами! Вы, можно сказать, полностью осуществили ваши мечты?

Бугенвиль был слишком тонок и опытен в светском общении, чтобы не уловить сухой тон, жесткую манеру и враждебность в этом особом взгляде, подобного которому никогда не встречал.

— Даже не верится, — медленно произнес он, всматриваясь в худое, будто бы вырубленное лицо, — что вы действительно тот самый привлекательный мальчик. Мы были друзьями…

— Прекрасно помню, сударь. Помню и то, что просил вас о помощи, а взамен был выставлен с матерью из Квебека без всякой надежды на возвращение.

— И вы на меня за это сердитесь?

— Да. Так же, как я сержусь на англичан; как сержусь на американцев, которые, воткнув нам нож в спину, имели наглость просить короля Франции о помощи; как сержусь на…

Бугенвиль взял Гийома за локоть.

— Успокойтесь, прошу вас! Нам следует обо всем подробно поговорить, и вы поймете, что тогда у вас и госпожи Тремэн не было другого выхода… Может быть, позже, после церемонии…

Церемония же была совершенно очаровательной и проходила на фоне замка Шантелу, погруженного в добродушную прелесть деревенской свадьбы, не лишенной, впрочем, изящества. Роза, желая еще больше понравиться тому, кого сумела завоевать в нелегкой борьбе, сделалась еще тоньше и вся сияла в короне из белых цветов, из-под которой выбивались, путаясь, небольшая кружевная вуаль и ее роскошная рыжая шевелюра. Феликс был великолепен в синей с красным форме офицера Королевского флота. Ведь именно туда он должен был скоро вернуться на службу — настоящий триумф невесты, которой пришлось принести в жертву свою любовь, чтобы уговорить его на этот поступок.

— Вы так же созданы для земледелия, как я для того, чтобы стать аббатисой! — как-то заявила она ему. — Когда вы любуетесь морской стихией, то похожи на сбившегося со следа спаниеля. Вернитесь к ней! Для меня она лучшая соперница, чем женщины, к которым вас может толкнуть разочарование.

— Вы придаете столь мало значения моей любви к вам? — спросил молодой человек, не веривший своим ушам.

Мадемуазель де Монтандр одарила его своей самой очаровательной улыбкой.

— Вы меня любите, друг мой, в этом нет сомнения, но думаю, что я вас люблю еще больше. Стало быть, мне придется следить за тем, чтобы счастье вам как можно меньше изменяло. Наше благополучие станет от этого лишь крепче.

И даже больше, чем она предполагала.

Согласившись принять на себя груз тревог и одиночества, неизбежных в жизни жены моряка, Роза навсегда завоевала любовь и уважение мужа. Пока он будет плавать, она поселится в Варанвиле, которым собиралась активно заняться, дабы превратить его в уютное гнездышко, куда ему так приятно будет вернуться, и одновременно постарается сделать имение доходным, увеличив семейное богатство. С безусловной помощью Гийома, твердо решившего заинтересовать друга своими собственными делами.

Итак, пока молодожены открывали бал под раскинутым перед замком большим шатром, Тремэн и Бугенвиль встретились в тишине розария для беседы, которую мореплаватель считал столь необходимой. Он заговорил первым.

— Мне очень жаль, Гийом, поверьте, что вы таким образом расценили мои намерения, но меня это не удивило. Тогда вы были еще ребенком, и поэтому, естественно, не могли охватить всего размаха катастрофы, постигшей Новую Францию. Впрочем, смотрите! Вашего отца только что убили вместе с его другом Адамом Тавернье, мать чудом избежала смерти. Дом ваш был разрушен…

— С моей помощью! — с чувством прервал его Тремэн. — Это я сжег дом На Семи Ветрах! Я не хотел оставлять его Ришару.

— Я вас не стану в этом упрекать, но Ришар-то жил, был заодно с захватчиками, и они брали над нами верх. Я не мог вас охранять: мне нужно было ехать в Жак-Картье, затем соединиться в Монреале с шевалье де Леви, пытавшимся собрать все наши войска. Лучше было отправить вас во Францию, куда, кстати, хотела вернуться госпожа Тремэн: рано или поздно Ришар бы вас убил…

— Это еще не известно. Там у меня оставался верный друг, человек, полный решимости отомстить за убитых и расправиться с ним.

— Вы имеете в виду Коноку, не так ли?

— Да, его.

— Он сдержал слово, и я не думаю, что ваш сводный брат еще жив. Он едва дышал, когда его обнаружили на бастионе Сен-Луи, где его настиг кинжал индейца.

— Вот видите, бесполезно было нас отсылать, — торжествовал Гийом.

Бугенвиль покачал головой и ответил не сразу. Он, не спеша, достал из футляра длинную сигару, зажег ее, предложив другую своему собеседнику, но тот отказался, и задумчиво попыхивал ею, подняв голову к звездам, мерцавшим в июньском небе.

— Вам случается изредка смотреть на них? — тихо спросил он.

— Почти каждый вечер. Я, знаете ли, тоже много плавал. Вам и без меня известно, что в открытом море нет лучших спутников. К тому же я их люблю…

— Говорят, они распоряжаются судьбой каждого из нас. Вы в это верите?

— Нет. Хотите постараться мне объяснить, что это на небесах было написано: мне не суждено жить в Квебеке?

— Может быть, но главное, я ищу способа сообщить вам новость, которую вам больно будет услышать и которую предпочел бы от вас скрыть. К несчастью, теперь это уже невозможно…

— Тогда говорите! Я давно привык к ударам судьбы.

— Догадываюсь. Так вот! Я не знаю, выжил ли Ришар Тремэн, по правде, я в этом очень сомневаюсь, но… Коноку повесили!

Гийом ощутил что-то гораздо более сильное, чем просто удар: настоящую боль и вместе с тем удивление. С тех пор как волчий коготь висел у него груди, он иногда мысленно разговаривал со своим далеким другом, задавал вопросы и сам отвечал так, как подсказывала ему мудрость индейца.

Но не было ни единого знака, никакого предчувствия, что отныне Конока охотится на богатых землях Святого духа… Несмотря на то, что он умел владеть собой, он почувствовал, как к горлу подступил комок и на глаза навернулись слезы, но он сумел их подавить: мужчина не должен показывать слез, как могла бы сделать женщина, перед лицом столь доблестного воина. Он сохранит память о нем в своем сердце и передаст ее детям, если Господь их ему даст, чтобы, превратившись в легенду, индеец не умер до конца. А пока, желая скрыть волнение, Гийом лишь произнес:

— Я бы с удовольствием выкурил сигару, которую вы мне только что предлагали… В некотором роде трубку мира!

Мужчины долго ходили вместе по аллеям, над которыми носился аромат цветов, избежавших резни, устроенной госпожой де Шантелу в честь невесты. Они курили молча, как того требовал индейский ритуал, с которым оба были знакомы, и так, постепенно между ними восстановилась нить дружбы, прерванной много лет назад… Но Гийом не испытывал прежнего дружеского тепла. Может быть, рана была застарелой? Или он уже не был уверен в том, что человек этот был достоин такого же восхищения, какое внушал ему раньше?..

Красный, как вишня, в ливрее бутылочного цвета, юный лакей (племянник только что приступившей к работе кухарки) изо всех сил пытался удержать на подносе чайный сервиз. Впервые ему приходилось накрывать в саду, да еще перед столь красивой и молодой госпожой: страшная ответственность! От волнения у Виктора перехватило дыхание, пока он старался не уронить чайник из старинного китайского фарфора на стоявшие вокруг хрупкие чашки. У него был такой несчастный вид, что красавица Флора порывисто встала, увлекая за собой муслиновое облако, и поспешила ему на помощь.

— Мадам, прошу вас! — запротестовал Гийом. — Вы заставляете меня краснеть.

— А вот и напрасно! Я очень люблю подавать чай. Ведь мальчик, по всей видимости, новичок.

— Совершенно! Он здесь всего десять дней! Ступай за пирожными, Виктор, раз уж мадам де Бугенвиль освободила тебя!.. Он очень старается, — добавил Гийом снисходительно, — и я думаю, из него получится хороший слуга.

— Убеждена в этом, только им должен кто-то умело руководить. Например… хозяйка дома! Как, впрочем, и самим домом!

— Флора! — произнес Бугенвиль с упреком. — Вам не кажется, что это уже слишком?

— Ничуть нет! Хозяин прекрасно знает, что я по дружбе…

Гийом рассмеялся и встал, чтобы взять чашку, которую приготовила для него молодая женщина.

— Приятно слышать это слово, но так ли вы уверены в том, что ваша кузина Роза не внушила вам эту мысль?

— Сейчас во всем признаюсь! И в самом деле, наша новобрачная, как, впрочем, и ее муж, очень беспокоится на ваш счет. Ни за что не поверю, что вы все это построили лишь затем, чтобы жить в одиночестве, не считая дворецкого, кухарки и юного слуги!

— Да, я хотел бы обзавестись семьей, но иногда, признаться, меня берет отчаяние…

— Отчего? Да ведь они только что роем кружили вокруг вас, и вам, похоже, это доставляло удовольствие? Ни одна из них не способна вас увлечь?

Гийом отказался от кусочка пирога, но поймал на лету щедрую руку и поцеловал кончики ее пальцев.

— Вот несчастье, мадам: среди них не было ни одной де Монтандр! Так что не стану скрывать: временами я подумываю о море!

— Замечательная мысль! — воскликнул Бугенвиль. — Мы могли бы отправиться вместе. Я мечтаю о другом кругосветном путешествии, но на сей раз — вдоль меридиана. Хотелось бы побывать в южных морях и…

— Об этом больше ни слова! — встревожилась его жена, и с ее лица исчезла улыбка. — Сжальтесь, господин Тремэн, не подталкивайте его на авантюру, если хотите, чтобы мы остались друзьями! Я… я не вынесу разлуки на два или три года! А вы, Луи-Антуан, должны помочь мне вырастить ваших сыновей!

— Господин де Бугенвиль шутит, я в этом уверен. Подобное путешествие, конечно, заманчиво, но было бы опасным! К тому же вас должен отпустить сам король, сударь. Ведь вы командуете эскадрой?

Слишком поздно спохватившись, что он говорит лишнее, Гийом замолчал и, желая отвлечь внимание, позвал Виктора, чтобы попросить свежего чаю. Он вспомнил о том, что ему недавно рассказал Феликс. Тот недолюбливал Бугенвиля, с которым встречался в Париже по возвращении из Индии, и был не слишком рад вновь обрести своего кузена. Двумя годами раньше, в тысяча семьсот восемьдесят четвертом, Бугенвиль, только что принимавший участие в боях за независимость Америки, явился в военный трибунал Л'Орьяна, чтобы ответить на обвинения адмирала Граса, героя сражения в Чесапикском заливе, утверждавшего, что он не подчинился сигналам и покинул свой пост перед лицом неприятеля.

Это произошло после крупной победы франко-американских сил при Йорктауне, ставшей возможной благодаря разгрому английского флота в устье реки Чесапик адмиралом Грасом и его эскадрами во главе с флагманским кораблем, доблестным «Виль-де-Пари». Бугенвиль вел себя мужественно. Но Англия, вынужденная смириться с независимостью государства, ставшего Соединенными Штатами Америки, не могла снести блестящую победу французов. И когда они, сопровождая караван судов, возвращались к Антильским островам, она бросила на них три эскадры — в общей сложности тридцать шесть кораблей, — которыми командовали вице-адмирал Родни и контр-адмиралы Худ и Дрейк. Со своей стороны, Грас мог выставить лишь тридцать кораблей под общим командованием находившегося во главе Белой эскадры «Виль-де-Пари», в то время как Красной командовал господин де Водрей на корабле «Победоносный», а Синей, бывшей в авангарде, — Бугенвиль на корабле «Величественный».

Сражение происходило близ Ле-Сент, небольшого архипелага, относящегося к Гваделупе. Оно было чрезвычайно ожесточенным, и поначалу силы противников были примерно равны, но часам к девяти обстановка уже не благоприятствовала французам, которых англичане грозили отрезать от каравана и окружить. Тогда адмирал Грас просигналил Бугенвилю, приказывая ему поворачивать через фордевинд и идти к нему на помощь. Тот не подчинился, сочтя маневр слишком рискованным. Позднее он утверждал, что не заметил сигналов, в то время как многие его капитаны просигналили в ответ, что видели их, и ожидали дальнейших приказаний своего командира эскадры. Но их не последовало. Один только капитан де Гландев, командовавший «Верховным», дважды попытался помочь «Виль-де-Пари». Но ему пришлось отказаться от дальнейших попыток, потому что он был единственным в Синей эскадре.

Флагманский корабль подвергся атаке самого Родни и защищался, как загнанный кабан. Поскольку у Граса кончались боеприпасы, он приказал расплавить столовое серебро и стрелял по англичанам серебряными пулями. К шести вечера из тысячи трехсот человек не осталось и сотни боеспособных моряков. Адмирал Грас предпочел бы подорвать корабль, чем сдаться, но на борту было много раненых, и он не захотел гибели достойно сражавшихся людей. Он сдался Родни, и тот обошелся с ним с большим уважением.

Когда Грас, пробыв некоторое время в Лондоне, вернулся в Версаль, король хорошо его принял, но некстати похвалил Бугенвиля, назвав его «вдохновенным моряком», тогда как адмирал считал, что он не способен командовать эскадрой в бою. Взбешенный адмирал обратился с жалобой в министерство флота. Ошибкой его было то, что он упомянул в ней других капитанов Синей эскадры.

Военный трибунал встал на его сторону, но благодаря своему знаменитому кругосветному путешествию Бугенвиль нравился королю. Ему лишь сделали «внушение» и, разумеется, лишили командования эскадрой. Так адмирал, которого Вашингтон считал одним из великих деятелей новой Америки, попал в немилость, а Бугенвиль сохранил доверие, поскольку Людовик XVI хоть и был добрым и справедливым, но страстно увлекался географией и естественными науками, да и королева однажды заметила, что он «забавен»…

Однако молчание не могло длиться вечно, и тогда Бугенвиль заговорил сам. Улыбнувшись краем рта, он тихо произнес:

— Похоже, вы знаете о том, что случилось у островов Ле-Сент, Гийом? Правда, в то время вы были далеко от Франции…

— Великие катастрофы, как и великие победы, похожи на отскочивший от воды камень: от них расходятся круги, и вот один дошел до меня…

Мореплаватель внезапно выпрямился. С надутой физиономией и желчным взглядом он сразу постарел лет на десять.

— Адмирал де Грас всегда меня ненавидел, — проворчал он, — потому что по происхождению я — «судейский крючок», человек без роду и племени, а он граф и…

— Вы тоже теперь граф, — прервала его жена. — А мои предки, то есть предки ваших детей, всегда служили в Королевском флоте. Стало быть, вам не на что жаловаться. Что, если мы поговорим о другом?.. Приглашаю вас, господин Тремэн, пожить в нашем доме в Ла-Бекетьер, недалеко от Гранвиля. Место красивое, из окна вы сможете любоваться островами Шозе… а в ясную погоду — даже Джерси.

Взгляд ее синих глаз умолял Гийома выйти вслед за ней на легкую дорогу светских разговоров. Ясно было, что очаровательная женщина научилась избегать малейших намеков на трибунал в Л'Орьяне и не тревожить болезненные раны человека, привыкшего к овациям и всеобщему восхищению. И Тремэн без труда вступил в игру.

— Буду счастлив, сударыня, и очень вам благодарен! Как вы только что заметили, я иногда чувствую себя немного одиноким в этом доме.

Когда он провожал их до коляски, Бугенвиль уже успокоился и, в последний раз взглянув на постройку, неожиданно спросил:

— Вы назвали ее домом На Семи Ветрах? Ведь так, кажется, звалась ферма вашего отца?

— У вас прекрасная память. В тот страшный день тысяча семьсот пятьдесят девятого года я поклялся когда-нибудь заново построить дом, который бы носил прежнее название, и был убежден, что иначе мне не видать счастья. Теперь это надо доказать!

— Приезжайте к нам! Обещаю вам целую коллекцию молоденьких очаровательных девушек, — сказала Флора, протягивая ему руку, на которой он запечатлел, быть может, слишком горячий поцелуй.

Он находил мадам де Бугенвиль восхитительной. Если бы только она была свободна, он тотчас попросил бы ее руки, но, судя по всему, ему не везло с женщинами: либо на них нельзя было жениться, либо они уже были замужем.

— Остерегайтесь, — сказал ее супруг, к которому вернулось прежнее хорошее настроение, — моя жена так снисходительна к другим, что наделяет грацией и красотой создания, которые их полностью лишены. Из самых добрых побуждений… Ах да, пока не забыл, вы будете в Шербурге на следующей неделе? Вам известно, что двадцать второго числа прибывает король, чтобы познакомиться с ходом строительства дамбы?

— Честно говоря, неизвестно. Во мне еще столько осталось от дикаря, и меня не слишком привлекают официальные торжества…

— Напрасно. Если вы желаете обосноваться в этой области, было бы хорошо, чтобы о вас узнали, чтобы вас должным образом преподнесли. Я мог бы представить вас королю, — прибавил он с наивной гордостью человека, сделавшего себе имя.

— Приезжайте! — мягко и настойчиво проговорила жена. — Вы доставите удовольствие нам обоим…

Когда они уехали, Гийом вновь уселся под дубом, чтобы выкурить трубку, послушать птиц, полюбоваться новеньким домом и вспомнить, с какой восхищенной улыбкой госпожа де Бугенвиль увидела его в первый раз. Какая, в самом деле, изысканная женщина, и до чего повезло этому весьма пожилому человеку, сумевшему ей понравиться! Как бы там ни было, обольщение всегда было свойственно его личности: оно было его лучшим оружием, и мало кто мог от него ускользнуть. За исключением, пожалуй, адмирала Граса.

Впервые Гийом серьезно задумался над тем, что произошло у островов Ле-Сент, где честь Бугенвиля была серьезно задета. Когда после их первой встречи с мадемуазель де Монтандр Феликс кратко и с возмущением обо всем ему рассказал, он лишь пожал плечами и подумал, что человек, способный через несколько часов обмануть доверие ребенка, вполне мог бросить ненавистного начальника на произвол судьбы. Поступок был бы честным в иных обстоятельствах, но только не на море, где солидарность безусловна, и тем более перед лицом неприятеля. Принести в жертву собственной обиде, сколь бы оправданной она ни была, человеческие жизни и корабли было недопустимо! У презренных англичан, которых Гийом ненавидел всей душой, одновременно признавая их отменными моряками, подобная ошибка привела бы виновного к смерти…

Теперь, когда прерванные отношения восстановились, можно было взглянуть на вещи с другой стороны, и Тремэн искренне пытался понять аргументы командующего Синей эскадры. Так или иначе, о трусости не могло быть и речи. Воспоминания детства свидетельствовали об обратном: начиная с расположения вождей племени Черепахи, которого он добился в нелегкой борьбе, и кончая глубоким уважением, которое доктор Тремэн питал к молодому офицеру. Помимо всего прочего, он обладал бесспорными достоинствами мореплавателя, иначе бы никакое чудо не позволило ему успешно осуществить свое великое путешествие. Что же тогда? Одно из двух: либо порочное желание победы англичан — довод, который, несмотря на дружеские отношения, уже давно установившиеся между соседями по Ла-Маншу, не выдерживал критики, — либо его явная некомпетентность как командующего эскадрой. Вести корабль и маневрировать флотом — вещи совершенно разные, великим стратегом можно родиться, но нельзя им стать. Между тем Бугенвиль, поднявшись из зала суда до неслыханного для людей его круга звания, должно быть, чересчур гордился достигнутым и был убежден, что принятое им самим высочайшее решение освобождало его от необходимости подчиняться приказам вышестоящих командиров. В любом случае то была его вина… тяжкая вина, но не Гийому надлежало быть ему судьей. Поскольку он принял этого человека в своем доме, то был обязан забыть давнишнюю историю, которая его отнюдь не касалась. Да и как было бы жаль превратить прелестную Флору в своего врага!.. Давно он не чувствовал, чтобы его так привлекала женщина, и новое увлечение удивительным образом освежало его — с тех пор как Агнес вышла замуж: чуть больше года назад!

Что это был за год! Если бы не страстное желание возродить дом На Семи Ветрах, Гийом, пожалуй, решил бы опять бежать — настолько тяжело переживал он горечь и унижение. До счастья можно было дотянуться рукой, но он сознательно отказался от него в силу принципов, которые теперь казались ему глупыми. Сколько бессонных ночей провел он, слушая кваканье лягушек в старом канале Варанвиля, стук дождя по крыше или завывание ветра, от которого скрежетал флюгер! Сколько упущенных ночей: нежных, пылких, страстных! Он бесконечно переживал тот самый момент, когда в своем грустном жилище девушка сказала ему: «Если бы вы меня любили, то женились бы на мне», а он ответил: «Нет». Теперь он не сомневался в том, что, если бы даже валялся у ее ног, она с презрением отвергла бы его, и поступила бы справедливо. Теперь, когда она освободилась…

И произошло это на следующий же день после свадьбы: старый дом Ла Рокьер на Турлавильских высотах, где находились супруги, посреди ночи загорелся. Слуги едва успели спасти молодую женщину, и пальцем не пошевелившую, чтобы им помочь: застыв от ужаса, она невидящими глазами смотрела на кровать, где лежало обнаженное неподвижное тело старика, которого успели вытащить из комнаты прежде, чем она занялась огнем. Тотчас позвали местного врача, и тот заявил, что господин д'Уазкур умер примерно часом раньше в результате волнения, которым часто расплачиваются за неумеренную любовь пожилые мужчины. В его судорожно скрюченных пальцах виднелись черные шелковистые волосы…

С тех пор никто не ведал, что стало с молодой вдовой. И в Валони, и в Шантелу, да и в окрестных замках о случившемся узнали, лишь когда тело покойника везли в Уазкур, где его дожидался, не особенно печалясь, единственный племянник и наследник. Агнес не пошла провожать мужа в последний путь: она еще находилась у доктора Готье, оказавшего ей помощь в ту страшную ночь и пытавшегося устранить последствия потрясения — ее молчаливое отчаяние никак не удавалось рассеять.

Разумеется, мадемуазель де Монтандр и мадам де Шантелу поспешили навестить девушку в надежде забрать ее к себе, но вернулись расстроенными и отчаявшимися.

— Она целый день сидит у окна в своей комнате, не произносит ни слова, — сообщила Роза Феликсу и Гийому, — но почти все время плачет. Бесшумно и неизвестно от чего слезы вдруг начинают катиться у нее из глаз, и она даже не пытается их вытереть: это забота Пульхерии, ее старой служанки, и лишь ей удается добиться от нее несколько слов. А нас, мне кажется, она даже не узнала. Такой ужасающей картины мне никогда не приходилось видеть.

Она и сама не скрывала сильного волнения, и, заглянув в очаровательное, омраченное горем лицо Розы, Феликс де Варанвиль понял, что любит ее. Он опустился перед девушкой на колени, и тогда Гийом, не желая мешать, незаметно удалился. Он тоже был глубоко потрясен, и назавтра, не в силах больше сдерживать себя и никого не предупредив, Гийом примчался в Турлавиль, где первый встречный указал ему на дом врача. Но госпожи д'Уазкур там уже не было: накануне вечером она неожиданно вышла из состояния подавленности, словно проснувшись после долгого сна, и осознала, где находится. Пришлось отвечать на ее вопросы.

— Я отважился говорить, — рассказывал доктор Готье, — с величайшей осторожностью, боясь, что в любую минуту она снова впадет в прострацию, но ничего подобного не произошло: она обрела покой и овладела собой…

— Вам удалось узнать, почему она так плакала?

— Нет, но уверен, что не из-за смерти мужа. Может быть, над самой собой?

— Вы хотите сказать, над тем, что она пережила?

— Возможно! Мало того, что юной девушке не доставляло радости принадлежать этому старому… козлу, мне кажется, что она пережила тяжелые моменты. Я не имею права ничего вам рассказывать, тем более что вы ей не родственник, могу лишь утверждать, что скорая смерть мужа для нее настоящее избавление.

— Не сказала ли она вам, куда пошла?

— Нет. Полагаю, что она отправилась в Валонь к нотариусу — он приезжал, чтобы оценить ущерб, и оставил для нее записку. Клянусь, я больше ничего не знаю: она потребовала коляску, села в нее вместе со своей старой служанкой и уехала…

— Не заплатив вам? Вы не обязаны были лечить ее бесплатно.

— Она заплатила мне, и хорошо заплатила. Нотариус оставил деньги. Ах! Чуть не забыл: вы знакомы с мадемуазель де Монтандр?

— Вы тоже ее знаете: позавчера она была здесь в сопровождении своей тетки, госпожи де Шантелу…

— Я так и подумал. Госпожа д'Уазкур вручила мне письмо и попросила отослать его своей подруге…

— Если вы мне его доверите, она получит его сегодня же вечером…

Весь обратный путь до Шантелу запечатанный конверт жег грудь Тремэна, боровшегося с чудовищным искушением сорвать маленькую желтую восковую печать, под которой скрывалась тайна послания. Ему удалось совладать с собой, но, добравшись до замка, он нашел девушку в музыкальной гостиной, где она рассеянно перебирала струны арфы, и буквально бросил конверт ей на колени.

— Она исчезла, оставив для вас письмо, — объявил он, не успев отдышаться. — Скажите мне, где она!

Роза и без его требования схватила конверт. Прочитав письмо, она подняла на Гийома глаза, полные слез.

— Читайте сами! Она пишет, что уйдет в монастырь, и запрещает мне, именем нашей дружбы, отправлять кого-либо на ее поиски.

— Монастырь, монастырь! Она вряд ли выбрала какой-нибудь слишком далеко отсюда? — с надеждой спросил Гийом. — Есть один, где вы вместе воспитывались, и потом…

— Нет! — прервала его девушка. — Не рассчитывайте на мою помощь. После всего, что Агнес испытала, я не хочу причинить ей новые страдания тем, что помогу вам ее найти. Если вы ее любили, — а, судя по выражению вашего лица, так оно и есть, — вам достаточно было меня послушать и вырвать ее из рук старика. Теперь больше на меня не рассчитывайте! Скажу лишь, что во Франции тысячи монастырей. Так что желаю удачи!

С этими словами, в которых прозвучал гнев, Роза вышла, оставив Гийома наедине с сожалениями и догадками, но их чуть позже постарался развеять Феликс.

— Нужно забыть эту историю, Гийом, и главное, забыть эту женщину…

— Легко сказать! Она лишила меня сна.

— Она наверняка не первая, — сказал молодой человек, улыбнувшись. — И не последняя! Будет еще много других…

Других бессонных ночей, и правда, был еще не один десяток, а вот женщин, которых Гийом захотел бы полюбить, не нашлось ни одной, пока на сцену не вышла прелестная Флора, к несчастью, столь же недоступная, как планета Венера! Часто тень Агнес входила в комнату человека, который был не в состоянии ее забыть, но это была лишь иллюзия. Вокруг него никто не решался произносить имя пропавшей. Роза оставалась верна своему слову, а Феликс ни за что на свете не стал бы перечить невесте. Образ Агнес постепенно стирался в памяти людей, как она того и желала. Лишь от мадемуазель Леусуа Гийом узнал, что каждый месяц, в один и тот же день аббат де Фольвиль читал молитву за упокой души последней госпожи де Нервиль. По-видимому, он получил на то распоряжения и соответствующую плату, но отказывался отвечать на вопросы. Гийом осмелился, несмотря ни на что, его расспросить; аббат не скрыл своего недовольства.

— На что вы рассчитываете, господин Тремэн? Что я стану бросать на ветер то, что мне доверяют люди? Мои молитвы вас не касаются, так же как и личность человека, который о них просит.

— Вы прекрасно знаете, что мною движет не праздное любопытство. Я серьезно виноват перед мадемуазель де Нервиль и лишь хотел бы получить у нее прощение.

— Терпение не в числе ваших главных добродетелей, не так ли? Однако вам придется им запастись, потому что я ничего не скажу. Глубокие раны заживают долго. Пусть время сделает свое дело! Таков мой совет.

Гийом принял сказанное к сведению, но каждый месяц в назначенный день, рано утром спускался в Сен-Васт и присутствовал на службе в напрасной надежде увидеть в тени колонны коленопреклоненную стройную фигуру в черном.

В ярком небе, покрытом золотистой глазурью, солнце клонилось к закату. Гийом любовался им, продолжая думать о своем, как вдруг перед ним возник темный силуэт — к нему подошел господин Потантен.

— В чем дело? — спросил Гийом.

— Мне чрезвычайно жаль прерывать ваши размышления, сударь, — произнес он, как всегда напыщенно, — но мадам Белек хотела бы знать, почему вы не оставили гостей поужинать?

— С чего бы я стал их задерживать? Мы об этом и не договаривались. Во-первых, господин и госпожа де Бугенвиль уже приглашены сегодня вечером, и, во-вторых, наш дом еще не совсем готов к настоящим приемам.

— Я так ей и сказал, но, по-видимому, у госпожи Белек другое мнение на сей счет. Она полагает, что у нас есть все необходимое и что она в состоянии принять самого короля, если у него возникнет фантазия к нам заглянуть. Сегодня, например, она приготовила круглый пирог с рябчиками и…

— Вот и чудесно! Мы съедим ее пирог! Или ты не любишь?

Потантен закатил глаза к небу.

— Я с ума от него схожу… но мадам Белек…

— Пойдем к ней!

В сопровождении мажордома, который из-за своей торжественной походки с трудом приспосабливался к широкому шагу хозяина, Гийом отправился на кухню, вверенную заботам искусной в своем деле дамы, Клеманс Белек, — недавно Потантен лично доставил ее в дом На Семи Ветрах. Оба родом из Авранша, они были земляками и родились лет пятьдесят назад в этом красивом, расположенном на холме городке, достаточно большом, чтобы они там ни разу не встретились. Их пути сошлись на берегах Ранс, когда Тремэн, вернувшись из Индии, купил там домик, который должен был стать его портом приписки, а также сейфом. И доверил все это проницательному и преданному Потантену Пупинелю.

В то же самое время Клеманс Белек томилась в соседнем доме после смерти мужа, державшего в Сен-Серване пополам с младшим братом постоялый двор «Серебряный якорь». Когда старший брат отправился к праотцам, младший, не долго думая, «высадил» невестку, с которой ни он сам, ни его жена не могли поладить. Чтобы откупиться, он выделил ей старую ферму и незначительную долю прибыли. Клеманс пришлось довольствоваться и этим, но теперь у нее не осталось других дел, кроме домашнего хозяйства и сада, а смотреть, как растет капуста да как течет река, ей быстро наскучило. Появление Потантена внесло приятное разнообразие в ее бесцветное существование.

Вдове трактирщика понравились густые, черные с проседью усы нового соседа. Они гордо закручивались кверху, как у Великих Моголов, благодаря особому рецепту, который он держал в тайне. Потантен Пупинель хоть и был сыном белокурой Нормандии, но не отличался высоким ростом и странным образом походил на человека латинского типа, имел темно-каштановые волосы и мог сойти за флибустьера благодаря квадратному подбородку, сломанному носу и свирепому виду, если бы не его детский, как у певчего мальчика, взгляд лазоревых глаз, казавшийся особенно обворожительным под громадными бровями. Достаточно широкий для своего роста, он никогда не горбился, был силен, как турок, и нежен, как поэт, на все смотрел проникновенным взглядом и прогуливался величественной походкой махараджи. В общем, мужчины лучше него не было на всем свете, даже несмотря на то, что под действием вина он нередко впадал в сокрушительную ярость. Тремэн знал его на протяжении пятнадцати лет, очень любил его, ценил его мудрость и всегда и во всем на него полагался, как, впрочем, и Жан Валет.

Между тем вид у него был довольно жалким, когда сильный шторм выбросил его на берег недалеко от Порто-Ново, прямо к дверям Валета: он еще прижимал к груди осколок рангоута от затонувшего португальского галиона, где служил одновременно метрдотелем и телохранителем капитана.

Его подобрали, вылечили и утешили, и он сразу привязался к гостеприимному жилищу и его обитателям. Решив, что довольно плавал по семи морям, он попросил остаться, ему охотно предоставили эту возможность, чему впоследствии были чрезвычайно рады: в атмосфере роскошного, но организованного дома, где многочисленные слуги выполняли каждый свою задачу, талант Потантена распустился, как цветок под солнцем. Он умел делать все и в доме, и на корабле, и в саду, и в фехтовальной комнате, и даже в церкви, где пел как никто другой. Больше всего, естественно, он привязался к Гийому, и тот платил ему любовью. После смерти Жана Валета они, с обоюдного согласия, решили вместе вернуться во Францию.

Обосновавшись около Сен-Сервана, Потантен оказал соседке несколько мелких услуг и в ответ получил приглашение к столу, за которым и открыл ее фантастические кулинарные способности: лишившись ее присутствия в «Серебряном якоре», деверь сделал большую глупость.

— По правде говоря, — призналась по этому поводу госпожа Белек, — он всего не знал. При жизни мужа, а он был слабого здоровья, я готовила лишь то, что нравилось посетителям, и не стремилась улучшить репутацию заведения: рано или поздно Огюстен умрет, и меня едва ли там оставят. А помогать этим людям разбогатеть у меня не было ни малейшего желания!

Госпожа Белек, разумеется, могла обзавестись и своим трактиром, но не могла решиться на подобное предприятие без помощи мужчины. Поэтому она вскоре возложила большие надежды на столь любезного и интересного человека, как господин Пупинель. Кроме того, что он был холостяком, у него имелись и другие достоинства. Однако госпожа Белек была достаточно умна, чтобы не торопить события. Она почувствовала, что привести его к нотариусу и к священнику удастся нескоро и что прежде ей следует завязать с ним крепкую дружбу. Тем более, что она знала о существовании Гийома и догадывалась, что в один прекрасный день он потребует Потантена в свой новый дом.

Постепенно у нее зародилась мысль поступить на службу к богатому Тремэну, как когда-то ее мать, от которой она унаследовала свои кулинарные способности, служила в замке Торини у графа де Матиньон. И тогда она решила показать своему соседу — и Гийому, когда он провел там несколько дней после исчезновения Агнес, — все, на что была способна. Результат оправдал ее ожидания: после отъезда хозяина Потантен долго ходил вокруг да около, извинялся и осыпал ее бесконечными комплиментами, пока, наконец, в один прекрасный день не отважился спросить ее сначала, что она думает о Тремэне, а затем, как бы она отнеслась к предложению взяться за приготовление пищи в доме На Семи Ветрах.

Она, конечно же, вела себя сдержанно, попросила дать ей время подумать (все было так неожиданно!), но заявила, что господин Тремэн, бесспорно, самый обворожительный мужчина, каких она когда-либо встречала, — действительно мужчина! Настоящий! И как держится! В конце концов она не смогла устоять перед его натиском, собрала пожитки, заперла дом и в сопровождении Потантена поехала в Ла-Пернель.

Дом к тому времени только что закончили: традиционный букет украшал высокую синюю крышу всего пять дней, а внутри еще работали маляры. Но госпожа Белек призналась, что очарована новым жилищем: оно словно улыбалось ей своими большими окнами с белыми ставнями, красовавшимися, словно ажурная вышивка на прекрасном кремовом, с розовым оттенком камне, на котором так чудно отражался алый свет золотых зорь. От дома веяло радостью бытия, щедро распространявшейся вокруг. И в то же время было что-то неустрашимое в том, как он взирал на бескрайнюю картину моря и его берегов, словно бросая вызов вихрям, бессильным перед его мощью. Он был так крепко сложен, что прошлой зимой, еще во время строительства устоял, не уронив ни одного камня, под двумя или тремя сильными ураганами, невзирая на волнение своих создателей. Окруженный деревьями, словно гвардейцами, он был похож на короля, требующего от своих подданных почтения, но готового дать им взамен любовь и покровительство.

Увидев кухню, ее будущая хозяйка была сражена. Там было все: двойной очаг, занимавший весь угол, большие шкафы, этажерки с оловянной утварью и замечательным руанским фаянсом, длинный стол со стульями и даже двумя маленькими деревянными креслами с красными подушками, но главное, новенькие медные кастрюли всех размеров, прекраснее которых еще никогда не делали в Вильдье-де-Пуаль.

Посреди этого дворца «госпожи Тартинки», наполнявшегося каждый день сладостными ароматами, Гийом и Потантен и обнаружили его хозяйку, строго глядевшую на большой пирог, вылепленный из теста, словно резной аналой в церкви. Клеманс не решалась поставить его в печь. В своем нормандском кружевном чепце из тонкой, привезенной из Фландрии ткани, белизна которого контрастировала с ее загорелым лицом, госпожа Белек выглядела выше (по приезде она обнаружила в своей комнате три чепца, один краше другого, которые ей в честь приезда преподнес Тремэн) и напоминала волшебницу, недовольную результатом своего заклинания.

— О-о! Как пахнет! — воскликнул Гийом, входя в комнату. — И надеюсь, будет еще лучше, когда его испекут! Или вы не собираетесь поставить это чудо в духовку, мадам Белек?

Она устремила на него грозный взгляд.

— Я и так раздосадована, да еще вы, господин Тремэн, меня огорчаете! Ведь я, кажется, вас просила называть меня просто Клеманс!

— Не обижайтесь! Это всего лишь знак уважения, но раз вы настаиваете. Так вот, Клеманс, отчего вы сомневаетесь и не отправляете его в духовку?

— Оттого, что он слишком велик! Когда вы мне сказали, что ожидаете гостей…

— На чай, Клеманс, и вы испекли нам замечательные пирожные. А по поводу пирога не расстраивайтесь! Обещаю вам, что от него ничего не останется, когда вы всех угостите…

— Если бы вы позволили мне вам помочь… — послышался мелодичный голосок, который раздавался, казалось, из шкафа, потому что именно за ним сидела Адель Амель. Гийом нахмурил брови. С тех пор как они с братом поселились в Ридовиле, Адель довольно часто поднималась в дом На Семи Ветрах. Сначала во время строительства, чтобы навестить Адриана, но потом, после приезда госпожи Белек он замечал ее здесь, по крайней мере, в четвертый раз. Он испытывал к ней определенную жалость, но по-прежнему не чувствовал симпатии, хотя Адель всегда была исполнена кротости и благодарности. Пожалуй, даже слишком! Она приходила узнать, не возникла ли в ней нужда, и, судя по всему, горела желанием попасть в большой дом.

— Что у вас опять стряслось, кузина? Вам что-нибудь нужно?

Именно такой предлог она часто использовала. И никто не попадался на крючок, ведь путь от Ридовиля до Сен-Васт был лишь ненамного длиннее, и дойти туда было легче, чем карабкаться в Ла-Пернель. Вот и сейчас:

— Да, брату нездоровится. Он очень беспокойный, у него жар. Я приходила спросить у мадам Белек, нет ли у нее немного липового цвета и еще меду…

— Что же вы не обратились к мадемуазель Леусуа? Она бы охотно вам помогла, если у вас нет верных соседей, что, впрочем, было бы странно.

На невыразительном лице Адель появилось выражение бесконечной меланхолии:

— Ох, соседи! Вы знаете, каковы люди! Им непонятно, почему мы с Адрианом ушли от матери…

— Неужели они больше роялисты, чем сам король? По-моему, ваша мать не стала возражать?

— Она просто нас прокляла, — сказала кузина с неприятной ухмылкой, — но на самом деле она рада, что ей не нужно больше нас кормить. Что касается мадемуазель Леусуа, то я не уверена, что она нас любит.

— Она не слишком экспансивна, но никогда не отказывается выручить человека из беды. Впрочем, вы, кажется, нам только что предлагали помочь справиться с пирогом? Ваше отсутствие не покажется брату слишком долгим?

— Так или иначе оно покажется ему долгим, — вздохнула она. — Ему выходить можно, а я должна постоянно сидеть дома…

— Тем более не стоит его расстраивать, раз он нездоров! — вмешалась Клеманс. — Вот! Здесь в корзиночке пучок липы, горшочек меда и бульон, который я приготовила утром. Вам останется лишь взбить в нем одно или два яйца, и ваш больной сразу повеселеет!

После того как ее всем обеспечили, Адель смирилась с необходимостью покинуть свое место. Она, поблагодарив, взяла корзинку, но остановилась перед Гийомом, одарив его сладкой улыбкой.

— Я пошутила, когда сказала про пирог, но все-таки странно, что мы еще ни разу не разделили трапезу, хотя мы и родственники.

— Разве я не пригласил вас к столу на постоялом дворе в Кетеу?

— Это не то же самое, что вместе поужинать. Например, здесь… или у нас?

— Вы только что слышали, что я не любитель приглашать к себе, даже госпожа Белек меня в этом упрекает, — сказал Тремэн, начинавший терять терпение. — А насчет того, чтобы пойти к вам, посмотрим! Благодарю за приглашение, — через силу добавил он.

Когда Адель выходила из кухни, Клеманс проводила ее жалостливым взглядом.

— Бедная девушка! — вздохнула она. — Не сказала бы, что она интересна, но мне ее жаль. Должно быть, у нее не слишком радостная жизнь. Потому она сюда и приходит, чтобы не быть одной…

— Ее всегда удовлетворяло общество брата-близнеца: они неразлучны, — возразил Гийом. — Во всяком случае, доставляйте ей маленькие удовольствия, которых она пожелает, Клеманс, но не поощряйте ее к более частым посещениям и, главное, никогда не просите ее вам помочь! Иначе мы от нее никогда не избавимся. А как наш пирог?

— Я ставлю его в печь, но вы должны все съесть! Даже если у вас будет несварение..

— В таком случае вы будете меня лечить! Надеюсь, у вас осталась липа?

Однако в тот вечер Потантену явно было суждено поставить на стол лишний прибор. Уже собирались ужинать, когда в запряженной ослом маленькой повозке, которую ей подарил Тремэн, приехала мадемуазель Леусуа. Ей предстояло провести ночь в одной из расположенных неподалеку хижин, так как дочь ее давнишней подруги собиралась рожать. Это был первый ребенок, трудиться будущей матери предстояло долго, и мадемуазель Леусуа воспользовалась случаем, чтобы навестить Гийома и оставить у него осла, к которому сильно привязалась. Кроме всего прочего, ей нужно было кое-что ему сообщить, и, попробовав произведение Клеманс, она поведала любопытную новость.

— Вчера у меня были дела в Морсалине, где доктор Тостен попросил меня сделать перевязку одному раненому дровосеку. И тот сказал, что замок Нервиль собираются сносить.

Гийом со звоном положил нож и вилку на свою тарелку.

— Сносить? Зачем?

— Дровосек этого не знает. В тот день, когда он поранился, он рубил дерево недалеко от замка. Там последний лакей Габриэль разговаривал с приехавшим из Шербурга человеком. Это подрядчик. Они договорились, что ломать начнут послезавтра… Я еще возьму пирога, он замечательный.

Она положила себе большой кусок. У Гийома пропал аппетит. То, что замок его врага будет повержен, не могло его не радовать, но его беспокоили причины подобного решения. И кто мог его принять?..

У него мелькнула мысль, что с молодой вдовой произошло несчастье и что новый наследник взялся уничтожить презренное жилище. От такого предположения у Гийома защемило сердце, но дело, вероятно, было в другом. Гораздо удобнее подождать, пока он сам развалится, коль скоро завещанное имущество многого не стоит! И потом он был почти уверен в том, что, если бы с Агнес произошло несчастье, он бы это почувствовал. В один миг благодаря волшебству ее имени, произнесенного Анн-Мари, исчезло приятное воспоминание о госпоже де Бугенвиль: она, и лишь она притягивала Тремэна…

Не переставая есть, акушерка наблюдала за узким лицом сидящего напротив, над которым так хорошо поработали резцом. Она догадывалась, что он думает о госпоже д'Уазкур, и хотя его привязанность была ей не по душе, мудрость подсказывала ей, что тайна и разлука, пожалуй, лучшие союзники любви. Пока он не узнает, что стало с Агнес, пока не увидит ее в монашеском платье или в любом другом, слишком заурядном виде, чтобы больше не превращать ее в мечту, он от этого наваждения не избавится. Поэтому после целой ночи раздумий она решилась сообщить ему эту новость.

— Ну что? — спросила она, наконец. — Что ты об этом думаешь?

— Честно говоря, не знаю. Мне непонятно… Зачем, интересно, мадемуазель де Нервиль…

— Госпоже д'Уазкур, — мягко поправила мадемуазель Леусуа.

— Если угодно. Так вот, к чему ей разрушать дом своих предков? Чтобы построить другой на его месте? Это кажется правдоподобным, учитывая воспоминания, которые у нее остались о прежнем жилище. Но в то же время, если она ушла в монастырь, к чему ей новый дом?

— Я думаю, что Габриэль может что-нибудь знать. Он предан ей, как верный пес. Подобная преданность способна вызвать доверие.

— А что говорят в Морсалине?

— Много всякой чепухи, потому что никто ничего толком не знает. Только языками болтают, так что скоро и в Кетеу, и в Сен-Васт все будут в курсе. Кумушки посплетничают вволю…

— Не сомневаюсь. Впрочем, это не имеет значения, ведь с ними ничего не поделаешь. Интересно было бы узнать имя подрядчика. Назначив хорошую цену, можно было бы заставить его заговорить…

— Попробую узнать. А теперь попроси, пожалуйста, госпожу Белек приготовить мне немного кофе. Мне пора возвращаться к Мартен.

— Почему бы не бросить столь изнуряющее занятие? — спросил Гийом. — Вы постоянно в дороге, а могли бы спокойно жить здесь, радоваться жизни и управлять домом…

— Для этого у тебя есть все, что тебе нужно… не говоря о молодой хозяйке дома, которая однажды появится. А я люблю так жить; сама выбрала и собираюсь продолжать в том же духе, пока есть силы. Позже, может быть…

Она замолчала, поставила пустую чашку, поднялась и с улыбкой посмотрела на хозяина.

— Ну, что? — спросил тот.

— Может быть, когда буду на последнем издыхании, приду к тебе умирать… Должно быть, так чудесно угаснуть в роскоши!

— Тогда как можно позже…

Потантен начал убирать со стола, Клеманс принялась за посуду, а Гийом вышел из столовой — одной из трех или четырех вполне законченных комнат. Здесь все дышало уютом: на фоне деревянной обшивки стен бледно-серого цвета прекрасно смотрелись большие занавески и обтянутые ярким желтым бархатом стулья, коллекция китайского и японского фарфора и, разумеется, изделия от Индийской компании, выставленные в больших посудных филенчатых шкафах по последней моде, в стиле Людовика XVI. Гийом любил современную мебель за чистоту линий, изящество и внешнюю простоту, поскольку ее роскошь заключалась лишь в выборе редких пород дерева и в бронзовых украшениях.

Гийом прошел через две гостиные, где из обстановки были пока лишь прекрасные старинные ковры, несколько кресел и многочисленные марины на стенах. «У меня нет ни одного портрета моих предков, чтобы повесить на стену, — сообщил он как-то Феликсу. — Пусть этим займутся мои потомки, если они у меня будут». — «Но им нужно помочь! Тебе следовало бы заказать живописцу свой портрет». — «Потом посмотрим!»

Наконец он вошел в библиотеку, где больше всего любил находиться. Его жена, если ему удастся жениться, на свой вкус обставит гостиные и спальни, выглядевшие пока весьма скромно. Но эта угловая комната прежде всего должна была стать местом, где он мог бы поработать, отвлечься или поразмышлять. Поэтому ее отделке он уделил особое внимание, продумав деревянную обшивку стен из американской сосны теплого красного тона, гармонирующую с рубиновым бархатом кресел и такими же занавесками, а также подобрав большой письменный стол. Книжные полки, заполненные лишь наполовину, обступали широкий камин из черного мрамора и расположенную в углу винтовую лесенку, по которой можно было подняться на выходивший на обе стороны балкон и добраться до других стеллажей с книгами. Легкие пилястры поднимались к высокому потолку. Неяркий золотистый отблеск бронзовых украшений гармонировал с переплетами уже расставленных книг.

Вернувшись во Францию, Гийом был охвачен настоящей лихорадкой познания, и он покупал множество самых разнообразных мемуаров и книг, посвященных истории, географии, литературе, естественным наукам, даже поэзии, — желая восполнить большой пробел в его душе, начиная с того дня, когда он покинул коллеж в Квебеке, и вплоть до того времени, пока он не поселился сначала в Пондишери, а затем в Порто-Ново. Конечно, ему чуть ли не все было известно о море, навигации, судостроении, о флоре и фауне стран, в которых жил раньше, но, вернувшись в страну высокой цивилизации, он чувствовал, что ему недостает многих элементов культуры. Серьезный недостаток для мужчины, который хотел добиться успеха.

По правде сказать, дорогая его сердцу библиотека еще была почти не разобрана как раз потому, что он решил сам навести в ней порядок. У входа на лестницу лежали еще забитые ящики, а возле полок высились стопки новых книг. Но в этот сумеречный час детали исчезали в растущих тенях от длинных свечей, горевших в канделябре и ласкавших мягким светом кожу, дерево и бархат. Не обращая внимания на ночных мотыльков, летевших на свет пламени, Тремэн устроился в обтянутое черной кожей большое кресло, в котором любил сидеть Жан Валет, и обхватил своими большими руками головы слонов, вырезанные на подлокотниках — так часто делал его приемный отец, когда какая-нибудь проблема занимала его ум. Затем он ощутил покой, навеваемый вечерней порой и любимым местом.

Через высокие окна, открытые ночному звездному небу, в комнату проникал вечерний воздух, напоенный резким ароматом свежескошенной травы. В деревне послышался лай собаки, ближе, раздался голос Потантена — он отчитывал юного Виктора. Гийом мысленно перенесся через леса и поля на Морсалинские высоты, в замок, которому предстояло умереть. Ему необходимо было узнать причину. Завтра он поедет туда и станет искать Габриэля до тех пор, пока тот не покажется. Он, скорее всего, будет молчалив, как камень, но, может быть, он все же сумеет хоть что-нибудь из него вытянуть. Самый простой и наверняка самый лучший способ справиться с недоверчивым цербером — схлестнуться с ним в кулачном бою, потому что о деньгах не могло быть и речи. Подкупить этого парня, пожалуй, просто невозможно.

 

Глава XI

ВОЛШЕБСТВО ЛЕТНЕЙ НОЧИ…

Шум камня, выкатившегося из-под копыта лошади, вывел Габриэля из задумчивости. Он лежал на траве и в последний раз не спеша разглядывал старый замок, который завтра обрушится и превратится в бесформенную массу, словно смертельно раненный человек, когда у него подкашиваются колени и он падает на землю, чтобы никогда уже больше не подняться. Кто-то приближался.

Габриэль тотчас вскочил и насторожился. При приближении человека у него всегда возникало желание убежать, но, завидев рыжего всадника, он пересилил себя. В нем он узнал последнего посетителя мадемуазель Агнес, после отъезда которого она столько проплакала, что Пульхерии пришлось несколько часов подряд промывать ей глаза.

Сам не зная почему, Габриэль питал отвращение к этому человеку с лицом святого, словно вырезанным из дерева кривым садовым ножом и в котором, несмотря на его худобу, чувствовалась опасная сила. Если Агнес плакала, значит, он был ей интересен, и этого было вполне достаточно, чтобы вызвать ненависть у ее слуги. В его представлении Тремэн шел сразу же за стариком Уазкуром, и хуже него был лишь сатана! Да и мог ли он не быть демоном, имея такого великолепного, черного как ад, коня, которому Габриэль завидовал больше, чем всему остальному богатству.

Подумав, что враг наверняка хочет проникнуть в дом, куда путь ему был заказан, он не выдержал и в три прыжка встал на полпути и, раскинув руки, перегородил дорогу.

— Куда вы идете? — проговорил он сурово.

— Эта дорога ведет лишь к одному месту.

— Тогда что вам нужно?

— Вы. Я хочу с вами поговорить.

— А я нет!

Спокойно Тремэн спешился и бросил поводья: он знал, что Али не двинется с места. Его глаза сощурились, а рот изобразил насмешливую улыбку.

— Вы не обязаны мне отвечать, но думаю, что будете не правы. Речь идет о делах.

Не ожидав услышать подобное, Габриэль несколько успокоился.

— О делах? Между вами и мной?

— Почему бы и нет? Я узнал, что замок хотят разрушить. А сам только что построил дом и приехал выяснить, как владелец распорядился насчет деревянных стенных панелей, которые я хотел бы купить. Готов предложить хорошую цену.

Габриэль был сбит с толку. Судя по всему, он был не в курсе.

— Не знаю, что вам ответить. Внутри пока ни к чему не прикасались. Кроме мебели, конечно, — ее вынесли.

— Кто этим занимался?

— Нотариус госпожи баронессы.

— А о панелях и каминах речи не было?

— Бог мой… нет!

— Было бы жаль их поломать: прекрасные вещи, а я не терплю, когда уничтожают красивые вещи… — сказал Гийом строго и задумчиво, и это подействовало.

— Да, а как вы узнали, что будут сносить?

Тремэн и не подумал раскрывать свои источники. Он непринужденно пожал плечами.

— Совершенно случайно. Вчера я заезжал в Шербург за покупками после посещения зеркальной фабрики в Турлавиле и встретил подрядчика, который взялся разрушить замок. Господина…

Нахмурив брови, он сделал вид, что вспоминает фамилию, как будто она вертелась у него на языке, и его собеседник, разумеется, попал в ловушку.

— Господина Ванье?

— Его самого. Он-то мне и сообщил, что завтра начнут крушить стены, но ничего не мог сказать о судьбе панелей. По его словам, владелец, наверное, уже распорядился об этом, но поскольку он не был уверен, я примчался сюда в надежде на удачу. Придется съездить к нотариусу и разузнать. Хотя… может, вы знаете, не собираются ли перестраивать замок в другом стиле? Тогда было бы разумно сохранить внутреннюю отделку и использовать потом…

— Я ничего не знаю, сударь. Мне велено наблюдать за работами…

— Хорошо! Благодарю вас, — вздохнул Гийом и повернулся, собираясь поставить ногу в, стремя, но не спешил подняться в седло и задумчиво посмотрел на молодого человека.

— Вам, наверное, тяжело будет смотреть, как погибает этот старинный дом? Я знаю, что это такое.

Тот тряхнул плечами, словно желая избавиться от груза.

— Да, немного, но моего мнения не спрашивают. Я делаю то, что прикажут, и меня это устраивает.

Тремэн кивнул, и, решив не давать монеты, которую бы с презрением отвергли, опустился в седло.

— Приветствую вас! Вы, несмотря ни на что, мне нравитесь. Когда-то я видел, как горел дом моего отца, и знаю, каково это.

Кивнув на прощание, он развернул Али и, весьма довольный встречей, ускакал галопом в редкий лесок. Завтра на рассвете он отправится в Шербург, куда король приедет лишь к вечеру. У него будет время разыскать господина Ванье, от которого он без особого труда рассчитывал кое-что узнать: ведь даже состоятельному антрепренеру не помешают несколько золотых…

Гийому нравился Шербург с его низенькими домами и светлыми улицами, проложенными менее ста лет назад, с его черепичными или тяжелыми сланцевыми крышами, будто начищенными сильными ветрами. Приютившийся у подножия горы Руль в изгибе широкой бухты, глубины которой хватало даже для самых крупных кораблей, городок не мог защитить их во время жестоких штормов, пока Людовик XVI не приказал построить большую дамбу. Лишь мелкие рыболовные и торговые суда заходили в небольшой порт, расположенный в устье реки Ивет. Когда-то в Шербурге были крепость, ощетинившаяся дюжиной башен, и солидный земляной вал, но его сровняли по приказу короля-Солнце в надежде заменить красивыми укреплениями, спроектированными господином де Вобаном, да так их и не построили. За просторным рейдом наблюдали лишь два оборонительных сооружения, на стенах которых играли блики и причудливые волнообразные тени. В древности крупным портом был Барфлер, именно там высаживались английские короли, приходившие с войной на землю Франции. Они завидовали красоте Шербурга, открытого всем ветрам, но он был для них лишь «козлом отпущения». Здесь, на глазах у жителей города, выбежавших из Троицкой церкви, где они молились за спасение порта, английские брандеры подожгли и взорвали «Королевское Солнце» — флагманский корабль господина де Турвиля, красивее которого никогда еще не строили. Вместе с ним погибли «Победоносный» (его выбросило на мель у входа в порт) и «Великолепный» (под Турлавилем), как раз накануне того дня, когда в Ла-Уг разбились еще тринадцать кораблей, — все они были непобедимы, но из-за отсутствия на Ла-Манше защищенного порта им негде было укрыться…

Историю эту Гийом теперь хорошо знал, проведя не одну бессонную ночь с аббатом де Ла Шенье; трагическое сражение при Ла-Уг было его страстью; отныне оно увлекало и его молодого друга… Каждый раз, завидев Шербург с дороги, Гийом словно наяву видел как в радужном небе пылает золотисто-голубой королевский корабль. Он слышал, как кричали раненые, которых, рискуя жизнью, пытались спасти рыбаки, и как молились женщины. Пылавший в его воображении огонь еще больше подогревал его ненависть к англичанам, и теперь он радовался, наблюдая за кипевшей работой, которую начали еще три года назад, надеясь превратить стоящего на передовом посту часового Франции в надежный и неприступный порт, каким он заслуживал стать.

Сегодня Шербург был празднично убран в ожидании августейшего посетителя, развернув на входе, как в средние века, яркие полотнища, куски шелка и даже несколько старинных гобеленов. Их было немного, так как в городе насчитывалось лишь семь знатных фамилий, чьи представители во главе с герцогом Бевронским, Анн-Франсуа д'Аркуром, должны были собраться для встречи короля. Ожидали кого-то из де Мортемер и де Буажлен, а также еще несколько человек, — все они обычно составляли некое подобие двора в прекрасной резиденции губернатора (в прошлом аббатство Нотр-Дам), с ее садами, сбегавшими к подножию холма, на котором расположен Октевиль. Но рожденная в недрах торговли буржуазия окрепла и стремилась заявить о себе. Повсюду виднелись флажки, вымпелы, всевозможные знамена и стяги, потому что каждый хотел выразить признательность доброму королю, который превратил едва залечивший свои раны, немного сонный городок в гигантскую стройку, где, не покладая рук, трудились восемьсот плотников со всей Франции, не считая теснившихся в бухте бесчисленных судов для перевозки материалов. Завтра, когда Людовик XVI посетит порт, он будет идти по ковру из живых цветов…

Очутившись в городе, Тремэн объехал стороной роскошную гостиницу «Дюк де Норманди» и прямиком отправился туда, где обычно останавливался, — в уютное кафе «Уистр», расположенное на улице Кэ-дю-Бассен. Оно было любимым местом встречи буржуа, но дворяне и даже знатные дамы с удовольствием заходили туда поиграть в биллиард. Говорили, что герцогиня Бевронская обещала как-нибудь сыграть партию… Словом, кафе не было похоже на матросский притон.

Когда Тремэн вошел, он увидел много посетителей, в основном мужчин, которые была хорошо одеты и громко разговаривали в просторном, отделанном дубом зале — от времени он стал того самого оттенка, который наш канадец сравнил бы с цветом кленового сиропа. За ним располагались еще два помещения, обшитые более светлым деревом, — там стояли биллиардные столы. В первом же зале, сообщавшемся с кухней, публика наслаждалась устрицами и омарами, запивая их вином, сидром, пивом, водкой или старым ромом — им из-под полы снабжали шербургские пираты, привозившие его с Ямайки. То была вечно процветающая корпорация, которой шербургские коммерсанты во многом были обязаны своим благополучием.

Оглядев зал, Гийом тотчас нашел того, кого искал — адвоката Жозефа Ингу: с ним он познакомился благодаря одной сделке по продаже бумаги в Л'Орьян (Гийом приобрел несколько мельниц на реке Сэр). С тех пор они поддерживали дружеские, хотя и не бескорыстные отношения, поскольку для успешного продвижения своих дел Тремэну был необходим человек, прекрасно знавший законы.

Лавируя между столами, он пробрался к подавшему ему знак человеку: тот ловко расправлялся с омаром, наливая себе из бутылки белого вина. Если бы не нервный тик, время от времени искажавший его лицо, этот молодой холостяк тридцати пяти лет казался бы миловидным. У него были красивые, живые, искрящиеся черные глаза, а под белым париком скрывался тщательно выбритый череп, в другие времена зараставший лохматыми, густыми, черными как смоль волосами. Всегда безупречно одетый, Жозеф Ингу был в Шербурге авторитетом по части изысканности, он никогда не отставал от моды, а его пошитые в Лондоне наряды привели бы в восторг самого Браммеля. Таланты его не ограничивались вкусом в одежде: будучи всегда в курсе всех новостей, он, бесспорно, был наиболее информированным человеком во всей Нормандии и наиболее сведущим во всем королевстве. Помимо этого, он обладал воодушевляющим красноречием и был дьявольски хитер, за что его с полным основанием боялись противники. Да еще владел шпагой и пистолетом так же свободно, как диалектикой.

Прежде чем Гийом успел к нему подойти, он заказал омара и еще одну бутылку вина.

— Прекрасная мысль — со мной позавтракать! Я попросил для тебя то же самое, — добавил он, показав на свою тарелку.

— Правильно сделал: я умираю от голода! Как дела?

Костлявые, но белые и ухоженные руки, выглядывавшие из безукоризненных белоснежных муслиновых манжет, вновь принялись разламывать омара.

— Как всегда прекрасно. Каким ветром тебя занесло в наши края? Приехал посмотреть на короля?

— Я не собираюсь задерживаться до его приезда. Я ищу одного человека.

— Со времен Диогена это весьма достойное занятие. А кого?

— Некоего Ванье, подрядчика на королевской стройке.

— Тебе не придется далеко ходить…

Повернувшись на стуле, Жозеф хлопнул по плечу сидевшего к ним спиной человека, одетого в сукно шоколадного цвета. Он был крепкого сложения, вдвое шире адвоката, но когда повернул к ним свое любезное красное лицо, оно расплылось в улыбке.

— Приветствую, мэтр Ингу! Простите, что не поздоровался с вами раньше, я вас не заметил.

— Пустяки, я пришел позже вас. Это мой друг, господин Тремэн, он из Сен-Васт и хотел бы с вами поговорить.

— Весьма охотно. Вы желаете сейчас же?

— Если ты предпочитаешь разговаривать с глазу на глаз, я ненадолго вас оставлю, — обратился Жозеф к другу.

— Ты не помешаешь, как раз наоборот.

Антрепренер развернулся и подсел к их столу, поздоровавшись с Гийомом по всем правилам.

— Я весь к вашим услугам, сударь!

— Мне просто нужно кое-что узнать, господин Ванье. Вы, если не ошибаюсь, должны сносить замок Нервиль, что на Морсалинских высотах.

— Верно. В эту минуту мои люди уже работают.

— Так вот мой вопрос: как вы поступите с камнем? Будет ли он использован для нового строительства?

— Нет. О строительстве нового здания речи нет.

— Значит, вы его продадите, могу ли я его купить?

— Что ты собираешься построить из камней, многие из которых пролежали со времен завоевания Англии? — спросил Жозеф.

Но Ванье покачал головой.

— Их все равно нельзя купить, потому что они предназначены для другого.

— Если не секрет, для чего?

Подрядчик ответил не сразу. Он немного подумал, потом пожал своими тяжелыми плечами.

— Поскольку меня на сей счет ни о чем не предупреждали, то мне нет причин от вас скрывать, хотя это и довольно странно: камни привезут сюда, чтобы использовать их в качестве балласта для огромных конусов, на которые будет опираться дамба…

Наступило молчание, так как Тремэн просто остолбенел, и ему потребовалось несколько секунд для того, чтобы осмыслить новость.

— Вы хотите сказать, что госпожа д'Уазкур сносит замок своих предков, чтобы утопить его в море?

— Не знаю, она или нет. Я имел дело лишь с нотариусом. Признаться, такое не часто случается: в здании есть старые камины, древние скульптуры, которые заслуживают того, чтобы их сохранить…

Антрепренер покачал головой с видом человека, который сожалеет о том, что вынужден делать, но не собирается спорить.

— Очень жаль! Но на меня не рассчитывайте, ничем воспользоваться не удастся: дерево сожгут, камень потопят. Все должно исчезнуть, даже служебные постройки… Кроме одного…

— Чего?

— Старой часовни, где покоятся прежние графы де Нервиль и, конечно же, последняя графиня.

— Часовня? Я ее не заметил, когда ездил в Нервиль.

— Потому что она в стороне, почти на краю парка. Как вам объяснить?.. Вы знаете, где находится дом Периго, тот, что еще давно был отдан управляющему замка и который у него забрал граф Рауль, когда его последнего сына сослали на галеры?

— Я слышал о нем, но никогда там не бывал. Все равно, ваши объяснения мне не пригодятся, ведь вы, наверное, и его разрушите?

— Кому бы он ни принадлежал теперь, нотариус приказал мне его не трогать, также как и часовню: она больше не относится к постройкам Нервиля. А теперь прошу прощения, мне пора ехать в порт…

Когда он удалился, Тремэн и Ингу некоторое время ели молча. В душе первого назревала гроза, и наконец он отодвинул свою тарелку, где, впрочем, не осталось ничего, кроме пустого панциря.

— Куда же, черт возьми, могла подеваться эта женщина?.. Нотариус, нотариус! К кому бы я ни обращался, все только о нем и твердят! А я даже не знаю, о ком идет речь. Впрочем, я мог у него спросить…

— Тебе бы это мало что дало. В силу своего занятия нотариус — человек скрытный и, так же как и адвокат, обязан хранить профессиональную тайну. Если ты, как я полагаю, имеешь в виду юную госпожу д'Уазкур, ту, что неудачно вышла замуж и так быстро испарилась, то лучше как следует поразмыслить.

— Над чем? Она в монастыре, уж это наверняка. Я так же не могу туда вломиться, как заставить говорить кого-нибудь из твоих коллег. Странно, что ты, который всегда все знаешь и мог бы даже открыть бюро расследований, ничего о ней не слышал. Между тем интересный случай для таких любознательных, как ты.

Жозеф Ингу потребовал новую бутылку вина и яблочный пирог, отведал и того, и другого, обслужил Гийома, потом, глядя на свой стакан, который он подставил под упавший сквозь открытое окно солнечный луч, наконец произнес:

— Что ты собираешься делать? Вернешься к себе или останешься взглянуть на нашего доброго короля?

— Было бы странно, если бы ты не сменил тему разговора! Я намерен вернуться и никого не хочу видеть. Даже Бугенвилей, которые приглашали меня к себе.

Адвокат подскочил на стуле, чуть не перевернув свой стакан.

— Черт меня побери вместе с судейской шапочкой моего отца! Ты знаком с прелестной госпожой де Бугенвиль и молчишь? А я-то два дня, потеряв голову, ищу, кто бы мог меня ей представить! Она самая изысканная женщина из всех, что я видел, самая свежая, самая…

— Бесполезно перечислять эпитеты! Обойдешься и без меня. Я возвращаюсь в дом На Семи Ветрах…

— Не делай этого! Послушай, предлагаю тебе сделку: останься до завтра… мне хватит времени, чтобы поцеловать ее восхитительную ручку, а я обещаю тебе обыскать все монастыри Котантена!

— Каким образом тебе удастся это сделать? — спросил Гийом, которого позабавила тоска друга, обычно бесстрашного, непринужденного и даже холодного. Очаровательная Флора решительно опустошала сердца…

— У меня в епископстве есть родственник. За бочонок-другой его любимого вина он мне поведает, где находится юная вдова.

— А если она не в Нормандии?

— Вряд ли этот пресловутый нотариус получает распоряжения издалека. Если хочешь знать мое мнение, она, возможно, даже ближе, чем мы думаем. По рукам?

Отказать было трудно. Гийом согласился переночевать у Ингу, жившего в красивом старом доме на площади Голгофы. Гувернантка, еще менее приветливая, чем судебный следователь, но умевшая готовить, гладить и изумительно вышивать, великолепно содержала холостяцкое жилище. Поскольку ее достоинства заметно превосходили обслуживание в лучших гостиницах, Тремэн смирился с этим без особого труда. Вечером, когда все собрались, чтобы увидеть шествие короля, Жозеф, одетый в безукоризненный ярко-красный фрак, как нельзя лучше подходивший к его черным глазам, наконец-то смог поклониться даме своей мечты под слегка насмешливым взглядом Тремэна. Последний неожиданно для себя освободился от чар молодой женщины, во власти которых находился после их первой встречи. Он был слишком поглощен новой, поставленной Агнес задачей, чтобы ухаживать за кем-либо еще. По-прежнему восхищаясь очарованием и красотой Флоры, он смотрел на нее более отстраненно.

Король прибыл на закате солнца и проехал через триумфальную арку высотой двенадцать и шириной одиннадцать метров, построенную специально для него и замечательно украшенную. Он уверенно и ловко держался на высоком крепком коне, который мог бы выдержать рыцаря его роста и комплекции. Это был человек высокий и плотный, казавшийся старше своих тридцати двух лет, но ежедневные занятия охотой и верховой ездой уберегли его от полноты. Его лицо с выделявшимся крупным носом Бурбона было улыбчивым и приветливым, хотя на нем и были заметны следы забот. Они мучили государя — и супруга — с тех пор, как из-за печальной истории с украденным колье ему пришлось прямо в Версальском дворце, пятнадцатого августа, перед началом службы приказать арестовать кардинала Луи де Роана — придворного духовника, чуть было не ставшего обладателем сердца королевы.

Всю зиму история с бриллиантами ювелиров Бомера и Басанжа, предположительно купленными Роаном (его считали подставным лицом Марии-Антуанетты), но на самом деле украденными интриганкой королевских кровей графиней де Ла Мотт Валуа, живо обсуждалась в салонах Валони и по всей Франции, разделившейся на сторонников кардинала и тех, кто поддерживал королеву. Газеты раскупали нарасхват, а их чтение часто приводило к семейным ссорам, так как вызывало противоречивые мнения, весьма далекие от того, как происходящее представляли себе парижане. В Валони, этом «малом Версале», по-прежнему почитали королеву, тогда как в столице ее ненавидели и поносили.

В последние три недели страсти разгорелись с новой силой. Парижский парламент, призванный в соответствии с решением короля рассмотреть это дело (что было ошибкой, поскольку он, как раз, не был благосклонен к монархам), 31 мая вынес приговор, в котором осудил воровку и полностью оправдал кардинала и авантюриста Калиостро, но главное, оскорбил королеву и осквернил трон. Тем самым он наносил жестокий удар по Марии-Антуанетте, у которой кончался срок беременности. Король, прежде чем отправиться в Нормандию, изменил приговор парламента, сослав кардинала и прогнав Калиостро. Но зло было причинено, оно потрясло королевскую власть, а королеву сделало еще более непопулярной.

О чем король Франции думал в тот прекрасный вечер двадцать второго июня тысяча семьсот восемьдесят шестого года, когда в сопровождении губернатора, мэра и эшевенов он шел по направлению к ратуше через восторженную толпу? О возгласах такой же толпы, приветствовавшей кардинала де Роана и Калиостро, когда они выходили из Бастилии? Или о любимой жене, которую памфлетисты оскорбляли день ото дня, предполагая, что отцом будущего ребенка является граф де Ферзен? Или же об этой подлой женщине, Жанне де Ла Мотт, которую двумя днями раньше секли обнаженную на ступенях его дворца в Сите, потом клеймили каленым железом и отправили отбывать наказание за решетками Сальпетриер?

На удивление, Ингу ответил на вопрос, мучивший Тремэна:

— Ла Мотт следовало повесить! Король слишком великодушен! Надеюсь, он за это не поплатится слишком дорого…

— Мы, кажется, думали об одном и том же? Лицо его не выражает счастья, однако приветствия и крики «ура», должно быть, согревают ему душу…

— Он по-прежнему очень популярен. Лишь королеву ненавидят, и ему тяжело это переносить. Надеюсь, однако, что он с радостью проведет три дня, которые решил нам посвятить: он обожает географию, морское дело, мореплавателей. Не так ли, господин де Бугенвиль?

Но тот не слышал: он переминался с ноги на ногу в нетерпении подойти в ратуше к Людовику XVI.

— Пойдемте, Тремэн, пойдемте! Я вас представлю!

— Ступайте без меня! Я к этому не стремлюсь.

— Вот тебе раз! Вы не хотите подойти к нашему государю?

— Я помчался бы к нему, если бы ему угрожала опасность, но, слава Богу, в этом нет нужды. Простите меня! Я, видите ли, существо дикое, и у меня плохо получаются всякие курбеты и реверансы. Я уверен, что благодаря вам буду обязательно хорошо принят: заслужу улыбку или несколько любезных слов, но меня бы весьма удивило, если бы мое скромное имя запечатлелось в светлейшей памяти. И минуты не пройдет, как король про меня забудет. Да и может ли быть иначе, когда вокруг такая толпа? И потом, я приехал в Шербург по делам и не одет, как подобает для приема…

— Это не важно! Король — человек, проще которого не сыскать на всем свете. Пойдемте же, Тремэн!..

Тут вмешалась его жена:

— Не настаивайте, друг мой! Тем более что господин Тремэн прав…

— Прав? Вы смеетесь надо мной! Прав, что не желает пойти со мной?

— Совершенно верно, да и вам следовало бы остаться! У губернатора я слышала, что большого приема сегодня вечером не будет. Король будет ужинать в тесном кругу и рано ляжет спать. Он специально просил об этом, чтобы подняться до рассвета и успеть к утреннему приливу… в полпятого утра! Поверьте мне! Давайте поужинаем вчетвером, если, разумеется, господин Ингу согласен с нами остаться. Это было бы очень приятно, а завтра сколько угодно встречайтесь с его величеством…

Мореплаватель неохотно поддался на уговоры, правда, ужин во главе с очаровательной женщиной оказался от этого не менее прелестным. Адвокат был на седьмом небе и каждый раз, взглянув на соседку, словно улетал на розовом облачке. Позже он выразил Тремэну бесконечную признательность…

Но тот думал о другом. Он не особенно верил в связи Ингу в религиозных кругах и жалел, что поддался на уговоры, так как им внезапно овладела потребность как можно скорее вернуться домой. Рассеянность его была столь очевидна, что он заслужил упрек улыбнувшейся ему милой соседки.

— Вам скучно с нами, господин Тремэн?

— Если вам так показалось, то покорно прошу прощения, сударыня. Признаться, меня беспокоит одно дело, но обещаю вам, что не буду больше о нем думать, пока мы не расстанемся…

Все были довольны проведенным вечером, и Гийом, пройдя по многолюдным улицам, где продолжали веселиться жители Шербурга — многие изрядно захмелели, — смог, наконец, добраться до любезно предоставленной его другом спальни, предварительно уложив его самого, поскольку тот так блаженствовал, что несколько перебрал шампанского.

Однако, надеясь спокойно уехать из города, он ошибался. Горожане, судя по всему, и не ложились спать, потому что в три часа ночи вакханалия еще продолжалась. Тогда Тремэн смирился и решил подождать в порту, пока король не сядет в красивую позолоченную лодку, специально доставленную из Бреста. В конце концов такого он больше не увидит никогда в жизни!

Был день большого прилива, и им решили воспользоваться, чтобы облегчить установку только что законченного девятого конуса… Конусы эти, точнее, усеченные конусы, представляли собой огромные дубовые и буковые ящики, имевшие в диаметре сорок пять метров в основании и двадцать — в вершине. К месту установки их доставляли вплавь с помощью прикрепленных к ним изнутри и снаружи бочек, а затем топили, наполняя камнями через предусмотренные со всех сторон отверстия.

К четырем часам утра Людовик XVI, одетый в великолепное красное, шитое золотом платье (этим он хотел оказать честь флоту и Шербургу), предварительно прослушав молебен, уже находился на пляже Шантерен. Он осмотрел место грандиозного строительства в сопровождении инженера де Сесара — это он задумал удивительную конструкцию дамбы и был хорошо известен, так как работал в портах Руана, Дьепа, Гавра и Трепора, а также построил большой мост в Сомюре. Под звуки артиллерийского салюта король поднялся на корабль «Патриот», замечательное, совершенно новое судно, вооруженное семьюдесятью четырьмя пушками и представлявшее собой последнее слово техники, так как имело двойной корпус и было скреплено медными гвоздями. С борта «Патриота» он должен был наблюдать за погружением уже спущенного на воду огромного ящика, рядом с которым прибывшие в честь короля военные корабли казались совсем маленькими… В лучах восходящего солнца зрелище было величественным и впечатляющим.

Тремэн, стоя на берегу, наблюдал за происходящим со странным чувством. Похожий на деревянный собор, гигантский ящик медленно плыл по спокойной зеленой воде в окружении многочисленных рыбачьих баркасов, с которых сняли бушприты, чтобы удобнее было перевозить предназначенные для балласта камни. Он был как родной брат похож на другой, еще не законченный ящик, которому предстояло погрузиться на дно вместе со старым замком и его долгой историей… Кому, кроме горстки посвященных, через несколько лет придет в голову, что какая-то молодая женщина могла отправить жилище своих предков на морское дно, превратив его в задуманную королевскими инженерами четырехкилометровую дамбу? И как, оказывается, они с Агнес были похожи! Он один мог по-настоящему ее понять, ведь не так уж много времени прошло с тех пор, как он, еще ребенком, сжег дом На Семи Ветрах, желая превратить его в могилу своего отца и помешать предателю завладеть им…

У него возникло непреодолимое желание вновь увидеть ее, разыскать ее, и теперь он был уверен в том, что никакая другая хозяйка не годится для его нового дома На Семи Ветрах.

Оставив наконец Шербург в разгар веселья и короля, которого на вершине одного из конусов ожидал завтрак, Тремэн отправился к дому, который с каждым днем разлуки становился ему все дороже.

Но проехав пригороды и синие башни Турлавиля, куда являлись призраки проклятых любовников, всадник ненадолго остановился, чтобы дать передохнуть Али, прежде чем пустить коня по тенистой долине Сэры. Тот настолько хорошо знал все ее изгибы, что можно было отпустить поводья и в свое удовольствие помечтать, глядя на старые мостики, тенистые заросли ольхи, мельничные водопады, заросшие тростником укромные заводи и веселые перекаты шаловливой реки, в прозрачной воде которой изредка темной молнией проскакивала черная форель. Зная, что ни Потантен, ни госпожа Белек не станут волноваться из-за того, что он не вернулся накануне вечером, Тремэн решил доставить себе еще одно удовольствие, остановившись в Сен-Васт, где Сэра течет степенно, в окружении больших деревьев, а ландшафт становится похожим на голландский, и полакомиться чудесно приготовленной форелью и яичницей с салом. Заехал он и в Варанвиль — молодая чета еще не вернулась — просто ради удовольствия обнять Мари Гоэль и выпить стаканчик сидра с Фелисьеном. В маленьком замке так же пахло сырым гипсом и краской, как и в доме На Семи Ветрах. Бывшая мадемуазель де Монтандр решила поселиться там на все время и устраивалась уютно, но с чувством меры: она отдавала строжайшие распоряжения, требуя полного соблюдения архитектурных и семейных традиций, чем давно заслужила любовь обоих старых слуг.

— Наша молодая госпожа, — ликовала Мари, — это благодать Божия! Благодаря ей дом возродится, а еще мы так надеемся, что она подарит нам много крошек, которые будут похожи на нее и на Феликса…

Славная женщина вовремя остановилась, чуть было не пожелав того же самого «господину Гийому», к которому относилась с не меньшим почтением, чем к своему хозяину. Какая жалость, что такой прекрасный дом — ее возили взглянуть на него, — был, судя по всему, построен лишь ради удобства холостяка, но ей была понятна сдержанность Тремэна перед наивными многообещающими подмигиваниями и улыбками местных красавиц. В то же самое время Мари про себя радовалась тому, что выбор мадемуазель де Монтандр пал на Феликса, который был далеко не так обеспечен, как его друг… Ведь у того было целое состояние, и он был способен основать целую династию.

Вернувшись к себе, Гийом попросил Клеманс принести ему в библиотеку большую кружку кофе и стал раздеваться… День был жарким, и ему хотелось освежиться. Поэтому он снял сапоги, всю одежду, погрузился в ванну, налив туда три ведра холодной воды, а затем облачился в наряд, который охотно носил дома, когда жил в Индии: узкие панталоны из белой хлопчатобумажной ткани и подобие халата. Он застегивался на правую сторону и был перехвачен полосатым поясом, отчего смахивал на юбку, но ходить в таком наряде было удивительно прохладно. Потом, не пожелав надеть тапки, он босиком отправился пить кофе.

Когда госпожа Белек впервые увидела его в таком наряде, она была поражена и даже вскрикнула: у него была почти такая же медная кожа, как и его шевелюра, из-за чего он походил на одного из принцев-варваров, которых она видела на картине, висевшей в спальне хозяина. Однако она скоро согласилась с тем, что подобный костюм был особенно практичен в жару, потому что его ничего не стоило выстирать. Зато босые ноги ей очень не нравились, и она не стала скрывать своих мыслей на этот счет.

— Одни нищие ходят без башмаков, господин Гийом! — заявила она. — Что подумают люди, если увидят, как вы ходите по дому?..

— И по саду, не забывайте! Уже много лет, моя милая Клеманс, я ношу лишь сапоги да «ботинки новорожденного». Придется вам привыкнуть. И другим тоже!

— Но ведь вы можете пораниться?

— Нечего бояться! У меня не подошвы, а панцирь!

Госпожа Белек отступилась, пробормотав, что, дескать, еще наступит возраст, когда будет приятно сунуть ноги в тапочки, и удалилась на кухню.

Вернувшись в свою любимую комнату, Тремэн упал в одно из кресел, стоявших по обе стороны камина, в котором не горел огонь, и, положив свои длинные ноги на подставку для дров, на несколько мгновений с наслаждением расслабился, попивая кофе. Благодаря предусмотрительному Потантену, с утра державшему ставни закрытыми, в доме было прохладно. Скоро, когда солнце сядет, их раскроют настежь, и напоенный всевозможными ароматами вечерний ветер завладеет жилищем. Гийом пойдет любоваться морем, угасающим днем и огнями Гатвиля и островов Сен-Маркуф на краях огромного морского горизонта.

Еще ни разу он не отказывал себе в этом удовольствии с тех пор, как жил в «своем» доме. Но сегодня он не заметил, как стемнело. Неподвижный, словно белый призрак в наступающей ночи, он забыл, где находится, словно его дух покинул тело и блуждал в пространстве в поисках преследовавшей его тени, от которой уже не мог оторваться. Где она скрывалась? Над этим вопросом Тремэн бился со вчерашнего дня, но не находил мало-мальски удовлетворительного ответа. Расспрашивать нотариуса было бесполезно: он заговорил бы лишь в том случае, если бы ему поджарили в камине ноги. Что касается сведений, которые ему пообещал Ингу, то чем больше Гийом о нем думал, тем меньше верил в успех: в каком бы монастыре Агнес ни укрывалась, было бы весьма трудно заставить ее выйти оттуда по собственной воле, а может, и вообще невозможно. Выкрасть ее? В силу своего характера Гийом с удовольствием бы так поступил, но мало того, что он произвел бы грандиозный скандал: ничего не говорило о том, что подобное насилие заставило бы покориться женщину, которой достало решимости потопить свой замок. Но отступиться Тремэн не мог…

Появление Потантена, пришедшего раскрыть ставни, вывело его из задумчивости. Дворецкий зажег целый букет свечей и заметил мрачное лицо Гийома.

— У вас такой вид, будто поездка в Шербург была неудачной. Вы не узнали того, что хотели? Нервиль будут строить заново?

— Нет. Его швырнут в воду.

И он рассказал о своей беседе с Ванье. Когда он закончил, мажордом немного подумал и состроил ужасную гримасу.

— Чудно! Ломают все, кроме дома каторжника?

— Тут нет ничего странного: госпожа д'Уазкур наверняка считает, что это строение ему никогда не принадлежало, поскольку дед графа Рауля подарил его семье Периго. Потому она его и не трогает.

— Вот мне и непонятно, почему. Ни одного Периго не осталось в живых, чтобы им воспользоваться. С другой стороны, даже если ее отец поступил нехорошо, он все же забрал дом после того, как умер отец каторжника. Значит, она по-прежнему является его хозяйкой. На вашем месте…

— Что? — спросил Гийом.

Приставив указательный палец к кончику носа и нахмурив брови, Потантен смотрел невидящими глазами, словно находился в каком-то божественном трансе. Такую позу он принимал всегда, когда хотел, чтобы его словам придали значение. Вот и сейчас он заставил дожидаться ответа, будто прислушивался к доносившемуся откуда-то голосу.

— Ну что? — повторил Тремэн с нетерпением, которое отнюдь не передавалось его собеседнику.

Тот выждал еще несколько секунд, прежде чем заключил, расплываясь в улыбке:

— На вашем месте… я бы съездил к этому домику… На мой взгляд, там вас могут ожидать сюрпризы.

— Ты думаешь?

— А что стоит туда заглянуть? Возможно, я и ошибаюсь, но если госпожа д'Уазкур решила окончить свои дни в монастыре, то к чему ей оставлять себе этот дом.

— Может быть, для того, чтобы часовня не казалась столь одинокой?

— Часовня, где лежит ее мать? Хороша будет компания, когда дом просто развалится, если никто не станет за ним смотреть. Почему бы вам не предложить и его купить?.. Так что, мне сказать госпоже Белек, чтобы она подавала ужин, а то вдруг вы захотите отъехать?

Гийом рассмеялся и похлопал по спине мудрого Потантена.

— Никто меня не знает лучше, чем ты, правда? Сейчас я оденусь. Скажи Клеманс, чтобы она была готова, а потом запрягай двух коней… Может быть, ты захочешь сам увидеть, что там и как?

— Как раз собирался вам предложить. Дело в том, что я точно знаю, где находится дом.

И в самом деле, удивительный персонаж этот обладал редким свойством. Куда бы он ни поехал, ему достаточно было провести всего несколько дней в новом городе или неизвестной местности, чтобы узнать о них все: обычаи, нравы, топографию, фауну, растительный мир, а также легенды и даже последние сплетни. Помимо всего прочего, он обладал способностью находить себе друзей повсюду, к какой бы расе, вере и общественному слою они ни принадлежали, не говоря уже о цвете их кожи. Это объяснялось его дипломатичностью и врожденной потребностью интересоваться новыми людьми. При всем этом он обладал истинным благородством и никогда не терял присутствия духа. Вот и этой ночью он вновь продемонстрировал свое ценное качество, приведя Гийома точно к цели.

Всадники пересекли Морсалин, уснувший у подножия старинной церкви, и поехали по дороге, поднимавшейся к уступу под названием гора Эмери, мимо нескольких обнесенных изгородью участков и утопавших в зелени крыш. Внезапно Потантен протянул руку с сторону невысокого шпиля часовни, выделявшегося на фоне темно-синего неба: оно было огромным и сверкало бесчисленными звездами, словно приколотыми божественной рукой, — таким его изображают на восточных миниатюрах.

— Дом за пригорком, — тихо проговорил он.

Они обнаружили его за поворотом, наполовину спрятавшимся под сенью старых деревьев, а перед ним — сад с огородом, как во многих мелких крестьянских усадьбах. В саду был полный порядок: грядки с овощами обсажены грушей и кустами смородины, вдоль дорожек — тимьян и майоран, которые растут в здешнем умеренном климате (Котантен известен страшными бурями, но зима здесь мягкая), а на фасаде — гигантская цветущая фуксия, каких можно много увидеть вокруг Сен-Васт.

Видно было, что в нем живут: из трубы поднималась белая струйка дыма, а пробивавшийся изнутри свет рисовал сердце на плотно закрытых ставнях первого этажа. На втором — окна были широко распахнуты навстречу легкому ветерку, который постепенно свежел.

— Ну? Что вы скажете? — торжествующе пропыхтел Потантен.

Тремэн пожал плечами.

— Ответ прост. Держу пари, что здесь живет Габриэль. Вот и все… Он должен наблюдать за сносом замка. Надо же ему где-то жить.

— Можно пойти и посмотреть! Вы уже достаточно большой, чтобы подглядывать сквозь ставни, и собаки нет, чтобы предупредить хозяев.

Не ответив, Гийом пересек калитку и пошел по ведущей к двери песчаной дорожке, потом свернул влево и прямо через салат шагнул к освещенному окну и слегка привстал на цыпочки. Его глазам предстала комната, каких он видел уже немало, например, у мадемуазель Леусуа или в доме Кантен, и все они различалась лишь обстановкой: высокие, тщательно натертые воском шкафы, выделявшиеся, словно колонки текста, на белой странице оштукатуренных стен, большой камин, под которым статуэтка Девы Марии мирно соседствовала с двумя мушкетонами с медными стволами, занавески из красного ситца и за ними — широкая кровать. Все было знакомым и вселяло уверенность, но наблюдавшему из-за окна Гийому этого совершенно не требовалось. Он испытал лишь разочарование от того, что оказался прав, а Потантен ошибался. В комнате были двое, они сидели под лампой, стоявшей на длинном столе: пожилая женщина вязала — это была Пульхерия, а мужчина — Габриэль — резал по дереву. Желтый свет падал на их заскорузлые руки, смягчал их очертания и играл на массивном потертом золотом кольце на пальце женщины. Тремэн заметил лишь, что на сей раз она была одета в красивое тонкое сукно, а ее высокий чепец (совершенно белый!) украшало кружево.

Наблюдавшему эту простую картину стало ясно, почему бывшее жилище Периго избежало кирки рабочих: госпожа д'Уазкур подарила его своим верным слугам, а то, что Пульхерия была здесь вместе с этим парнем, лишь доказывало, что там, где молодая женщина теперь находилась, она не имела права прибегать к чьим-либо услугам; это мог быть лишь суровый монастырь.

С опустившимся сердцем Гийом покинул свой наблюдательный пост и поискал глазами Потантена, чтобы поделиться с ним своими соображениями, но не нашел. И когда уже хотел вернуться к лошадям, вдруг услышал, как тот шепотом позвал его из-за угла дома. Потантен прижался к стене, а глаза его блестели от удовольствия.

— Посмотрите-ка в ту сторону! — шепнул он.

Гийом вытянул шею, и его охватила радость: там, перед ним, длинная черная женская фигура медленным шагом направлялась к уступу, на котором стояла часовня, — видимо, туда вела тропинка…

— Подожди меня у лошадей! — прошептал он и проскользнул вдоль боковой стены дома.

Началось молчаливое, неторопливое преследование. Гийом приспособил свой шаг к походке молодой женщины, прекрасно зная, что его сапоги, мягкие, как перчатки или как индейские мокасины, ни малейшим шумом не выдадут его присутствия; он сдерживал дыхание, как только мог. Сейчас Гийом еще не знал, когда подойдет к Агнес. Момент наступит сам собой, ему не было смысла торопить события, и он испытывал спокойную радость охотника, уверенного в том, что больше не упустит свою дичь.

Когда молодая женщина стала подниматься по склону, он увидел ее в профиль: в руках она держала букет белых цветов. Значит, Агнес и в самом деле направлялась к часовне… На миг ему показалось, что он потерял ее из виду, так как она скрылась за деревьями, но вскоре опять заметил силуэт, подходивший к скромной церквушке. Войдет внутрь?.. Нет. Она прицепила букет к железной оправе двери и опустилась на колени. Гийом тоже остановился и замер, не подавая никаких признаков жизни: так умеют делать индейские охотники — он научился этому еще в детстве, у Коноки. Но таково было лишь внешнее впечатление: сердце его бешено колотилось.

Окончив молитву, госпожа д'Уазкур не стала возвращаться в дом, а углубилась в густые заросли, бывшие некогда парком Нервиль. Тремэн вновь пошел следом, догадываясь, куда она идет. Сегодня рабочие Ванье должны были приступить к разрушению замка: возложив цветы на могилу матери, дочь Элизабет де Нервиль хотела взглянуть на первые раны…

Молодая женщина остановилась на опушке. Старая постройка возвышалась перед ней, она была почти нетронута и даже, как ни странно, казалась живой: внутри мигали огоньки, скорее всего, зажженные рабочими, — они укрылись в ней на ночь, пока это еще было возможно. Но посередине, на открытом месте виднелась большая куча деревянных панелей, сложенная в форме пирамиды, — к ней-то и направилась Агнес. Наблюдавшему за ней было видно, как она медленно обошла ее кругом, прижав руки к груди и придерживая развевавшуюся на ветру черную вуаль, покрывавшую ее волосы. Потеряв наконец терпение, Гийом вышел из-за ствола дуба и направился к молодой женщине. К мерцанию звезд прибавился свет убывавшей луны, так что его вполне можно было узнать.

К его великому изумлению, Агнес, заметив, что он подходит, ничуть не была удивлена, как будто его присутствие здесь в этот час было естественным. В свою очередь, Тремэн обратился к ней, забыв про все условности, и так просто, словно они виделись лишь час назад.

— Зачем вы это делаете? — спросил он, показав на кучу разбитых деревянных панелей, полок и всевозможной облицовки, которым грозило уничтожение…

Она пожала плечами.

— Габриэль сказал мне, что вы интересовались старым деревом. К несчастью для вас, вы опоздали. Завтра вечером я сама их подожгу.

— Завтра? Почему завтра?

— Потому что наступит Иоанн Креститель, и во все времена в эту ночь на этом месте зажигали огонь, и то же самое произойдет во всех замках и селениях. Но теперь в последнем костре из замка сгорит больше, чем когда-либо. А затем и его не станет…

— Вам так ненавистно это жилище?

— Еще больше, чем вы думаете! Моя мать там мучилась и была убита. Да и я не припомню, чтобы хоть один день прожила счастливо! Так что для меня он — лишь ненавистная фамилия…

— Разве люди, которые его построили, жили в нем, не заслуживают снисхождения? Ведь это известная фамилия, вы мне сами говорили…

— С них довольно и часовни, а многие и этого не заслужили. Путь Нервилей устлан трупами и залит кровью, и я лишь разрушаю логово разбойничьих сеньоров, которые больше пеклись о своих лошадях и собаках, чем о своих женах.

— Вы их не любите?.. Я имею в виду собак и лошадей?.. — спросил Гийом уклончиво.

По-видимому, Агнес не была склонна шутить. Ее тон сделался резким.

— Люблю, только не терплю, когда их слишком много. Но вам-то какое до всего этого дело?

— Самое непосредственное! Не сердитесь, прошу вас! Я так счастлив, что наконец нашел вас, и теперь вам будет трудно от меня ускользнуть…

— Однако все же придется: между нами больше ничего не может быть общего…

— Общего — возможно, но необычайного, исключительного, фантастического у нас, я думаю, может быть очень много.

— Опять будете предлагать мне стать вашей любовницей? — произнесла она с величайшим презрением.

— Нет, и я еще раз прошу меня простить. Я был безумен, а главное, слеп…

— Полноте! Вы бы слепым и остались, не так ли, если бы я не открыла вам тайну своего рождения?

— Хотите услышать правду? Я в это не верю! Вы рассказали мне эту басню лишь для того, чтобы наказать меня и причинить мне боль.

— Басню? Вы считаете меня способной унизить мать подобной ложью?

— Я не вижу тут никакого унижения. Быть женой Рауля де Нервиля — вероятно, такой кошмар, что она пошла на все, иначе бы ее раздавило тяжкое горе. Любовь для того и окрыляет, чтобы можно было взлететь и вырваться из самой жуткой трясины. Ну а вы слишком жестоки, чтобы можно было поверить, что вы не дочь графа!

Она в бешенстве передернула плечами.

— Вы ничего не знаете о моих родственниках по материнской линии. Да будет вам известно, господин Тремэн, что в роду Ландемер были не менее честные и великие люди, чем среди Нервилей, и при этом они были не менее суровыми, так вот я похожа на них. А что касается моего настоящего отца… то я так и не узнала его имени.

После этих слов, произнесенных натянутым голосом, Агнес осеклась: чувствовалось, что она глубоко сожалеет. Гийомом овладела нежность, он почувствовал потребность противопоставить свою силу смертоносным ураганам, перед которыми не желала склоняться эта хрупкая молодая женщина. Он придвинулся на шаг, не осмеливаясь подойти ближе из страха, что она убежит.

— Я не вправе упрекать вас в желании отомстить, ведь я сам долго ждал того же, — произнес он с неожиданной мягкостью. — Но когда вы покончите с Нервилем, когда последний камень ляжет в основание дамбы, как вы распорядитесь своей жизнью, Агнес?

Вздрогнув, она резко отступила.

— Я не разрешаю вам называть меня так!

— Ну и что: никогда я вас не называл иначе во время бессонных ночей, которыми вам обязан. Уже давно я признался вам в любви, только слишком неловко сказал об этом… наверное, потому, что мне это непривычно.

— Сколько вам лет, господин Тремэн?

— Тридцать шесть! Почему вы спросили?

— Вы думаете, я поверю, что за все эти годы ни разу не сказали женщине, что любите ее?

— Никогда, как ни странно вам это покажется! Кроме… одного раза!

— Его достаточно, чтобы нельзя было сказать «никогда».

— Вы считаете? Мне было семь лет, а моей возлюбленной — четыре…

Ему показалось, что она улыбнулась.

— Вы, вероятно, до сих пор ее любите?

— Всю жизнь любят то, что связано с воспоминаниями детства, особенно если они прекрасны, но та нежная девочка принадлежит навсегда ушедшему времени.

— Как ее звали?

— Мари… я прозвал ее Милашкой-Мари.

— Очаровательно. Однако говорят, что мужчины всегда остаются верны определенному типу женщин, а во мне мало нежности.

— Но и она тоже не была по-настоящему нежной, лишь внешне: волосы, личико, улыбка. Образ радости и жизненной силы, но она, видимо, сильно изменилась, — заключил он беспечным тоном, прогоняя воспоминания.

Агнес молчала, не зная, что сказать, и тогда он сам восстановил нить разговора:

— Вы не ответили на мой вопрос. Что вы будете делать, когда здесь ничего не останется? Вы же не собираетесь жить в доме Периго?

— Почему бы и нет? Я прожила там полгода, и моего присутствия, как я и хотела, никто не заметил…

— Это невозможно! Вы приговорили замок за совершенные в нем преступления, но как же вы можете жить в стенах, видевших столько страданий?

— Кто знает, может быть, это хороший способ их искупить…

Внезапно Гийома охватил гнев: он не мог допустить, чтобы женщина, с которой и так жестоко обошлась жизнь, принесла себя в жертву богу мести, ведь он сам никогда не желал в него верить. В порыве чувств он кинулся к Агнес и обхватил ее плечи своими крепкими руками.

— Перестаньте бредить! Вам ведь нечего искупать. А ваш предполагаемый отец уже заплатил за свои преступления.

Она вывернулась, пытаясь освободиться, но не смогла.

— Отпустите меня! Слышите? Я вам приказываю меня отпустить!

— Нет. Вы напрасно вырываетесь: я больше никогда вас не отпущу, Агнес! Я преследовал вас лишь затем, чтобы сказать вам об этом…

— Придется. Вы говорили о преступлениях. Кто вам сказал, что у меня нет греха на душе?

— Правда это или нет — мне все равно! Я хочу вас, слышите? Я хочу, чтобы вы стали моей женой и хозяйкой дома На Семи Ветрах. Дом дожидается лишь вас, чтобы начать жить…

Ее надтреснутый смех не выдержал подступивших рыданий.

— Вы хотите, чтобы ваш дом зажил благодаря мне?.. Которая разрушает вот этот? Которая… подожгла Ла-Рокьер?

— Вы?

— При помощи Габриэля, но это я приказала. Я не смогла бы пережить другие ночи, похожие на мою первую брачную ночь!

— Но вы чуть не погибли в огне!

— Я так и надеялась… Помните? Вы сами мне рассказывали о юных индианках, которых бросали на ложе старого раджи, а потом им приходилось сопровождать его в костер? Тогда я вас спросила, так ли вы уверены, что некоторые из них не совершали этого по доброй воле, чтобы огонь навсегда избавил их от воспоминания, от оскверняющих отвратительных ласк. Именно этого я хотела, слышите? Я хотела сгореть вместе с ужасным стариком… Вы и теперь осмелитесь сказать, что хотите на мне жениться?

Гийом отпустил плечи молодой женщины, но лишь затем, чтобы обнять ее: он крепко прижал Агнес к себе и нежно погладил по непокорной голове.

— Больше чем когда-либо, любовь моя, — прошептал он, прижавшись губами к шелковистым волосам, которые пахли вереском и папоротником после дождя.

Агнес плакала, отдавшись наконец нежности, которую уже никогда не надеялась ощутить.

— Вам не в чем себя упрекнуть, разве что в желании умереть в тот момент, когда судьба вас освободила: тот человек был мертв, когда его обнаружили…

— Да… мертв на мне… во мне! Как, вы думаете, я могла жить после подобного ужаса… смотреть в глаза людям… и, быть может, в ваши глаза? О-о, Гийом… я вас так любила и так от этого страдала!..

Теперь она вся содрогалась от рыданий и была близка к нервному припадку, освобождаясь от накопившегося напряжения, унижений, оскорблений, страданий и презрения, — всего, что ей пришлось пережить.

Обеспокоенный и в то же время счастливый, Гийом долго ее успокаивал, как ребенка, шептал нежные слова, прикасаясь губами к ее глазам и ко лбу, пока приступ не утих, и тогда он нашел ее дрожащие, мокрые от слез губы и поцеловал их нежно и бережно, словно помятый бурей цветок, прежде чем страстно завладеть ими. И молодая женщина так же пылко ему ответила.

Когда они, задыхаясь, наконец разомкнули губы, Агнес обхватила руками его лицо.

— Вы на самом деле хотите на мне жениться? Вы не боитесь скандала?

— Какого скандала?

— Сын Матильды Амель берет в жены дочь ее убийцы… Все в округе взвоют от ужаса.

— А когда это произойдет? Я готов сразиться с любым, кто посмеет лишь заикнуться об этом. Впрочем, я думаю, вы ошибаетесь: никому никогда не приходило в голову думать о вас так же, как о вашем так называемом отце… Вы только скажите, хотите вы такого простолюдина, как я?

Она протянула к нему обе руки, и он сжал их в своих ладонях.

— Вы же знаете, что да. В остальном, возможно, вы и правы, и если нам удастся приучить людей к мысли, что мы должны пожениться, то, может быть, через несколько недель…

— Несколько недель? Вы шутите! Вы станете моей женой этой же ночью.

Испугавшись, она попыталась высвободить руки, но он крепко держал их.

— Сегодня ночью? Но…

— Никаких но! Я сказал, что больше никогда вас не отпущу, я слишком боюсь, что, если оставлю вас одну на два или три часа, вы возьмете и передумаете. Поехали!

— Куда?

— В Сен-Васт! Через час аббат де Фольвиль соединит нас во имя всего лучшего и худшего…

— Худшего? — удивилась она.

Гийом рассмеялся, и Агнес увидела, как в узком луче лунного света заблестели его белые зубы.

— Разве не так? Ведь нам предстоит жить вместе, Агнес, а с нами ужиться не легко. Нас ожидают трудные дни, но в том, что зависит от меня, обещаю, что счастливых будет намного больше. Пошли! Мы и так слишком много потеряли времени!

Час спустя необычная группа собралась в небольшой церкви Нотр-Дам, где служка (он был так взволнован, что надел наизнанку свой белый стихарь) торопился зажечь свечи. Помимо будущих супругов и, как всегда, невозмутимого Потантена, там был и Луи Кантен — его не пришлось будить, так как он месил тесто в своей пекарне, — и мадемуазель Леусуа, которую Мари, дочь пекаря, чудом обнаружила дома спящей, и та вмиг собралась, надев юбку поверх ночной рубашки, чулки, башмаки и длинную накидку с капюшоном: Тремэн потребовал их в свидетели, и было видно, что они восхищены оказанной честью.

Когда Тремэн свалился на голову старику, сообщившему, что собирается жениться на Агнес де Нервиль, тот лишь обрадовался.

— Лучшего вы не могли и придумать, милый Гийом! — заявил он, ничуть не удивившись. — Несчастная мать бедняжки сможет наконец покоиться с миром!

Анн-Мари Леусуа, как только сообразила, о чем идет речь, обняла Мари Кантен, угостила ее рюмкой старой яблочной водки, чтобы легче было бороться с ночной прохладой, оставаясь при этом верной своему гостеприимству, и не переставала благодарить Господа за то, что он позволил соединиться двум существам, «созданным друг для друга».

Аббат де Фольвиль поначалу просто отказался вылезать из постели, где так сладко спал, но довольно быстро уступил настойчивым мольбам человека, к которому испытывал настоящую привязанность, хотя и упрекал его в заметно прохладных религиозных чувствах. Это почувствовалось в его первой реакции на новость:

— Чего это вам взбрело в голову жениться именно сегодня ночью? Мы, кажется, не на пожаре? Или же… и в самом деле нельзя отложить? — прибавил он с подозрительным видом, заставившим Гийома улыбнуться.

— Причина не та, что вы подумали, господин кюре! И все же я очень тороплюсь…

— Тороплюсь, тороплюсь! Вы всегда спешите. Скажите прежде, почему вы приехали именно за мной? Разве в Ла-Пернель нет господина де Ла Шенье, ведь он вас так любит, что даже не догадывается, что вы почти что нечестивец?

— Во-первых, он все эти дни отсутствует, и потом, учитывая его возраст и слабое здоровье, я не осмелился бы поднять его с постели посреди ночи.

— А меня, значит, можно? Ну ладно, хоть честно признались…

— Какой же скверный у вас характер, аббат! Неужели вы мне откажете в помощи?

— Дело не в моем желании… ну, да ладно, я сделаю то, что вы просите. По крайней мере, буду иметь удовольствие услышать вас на исповеди. Как, впрочем, и вашу будущую жену.

Тремэн об этом не подумал и поморщился.

— Исповедоваться? Вы думаете, это так нужно?

— Необходимо, друг мой! Без исповеди брака не будет! Так требует наша церковь. Опуститесь-ка на колени вон на ту скамеечку для молитвы, пока я буду одеваться, и постарайтесь как следует очистить передо мной свою совесть!

Гийому пришлось повиноваться.

И вот теперь, стоя у подножия алтаря, аббат любовался необычной, но в то же время прекрасно составленной парой, которая казалась элегантной, несмотря на запыленную одежду: новобрачная во всем черном, с букетом роз, который только что сунула ей в руки Мари Кантен, бледная и красивая, вся светилась благодаря своей прозрачной коже и большим затуманенным глазам, в которых заря неожиданного счастья разбросала мерцающие блестки. Она слегка опиралась на Гийома, а он рукой поддерживал ее под локоть, немного наклонив свое худое мускулистое тело в нежной покровительственной позе. Его глаза, глаза хищника, блестели от счастья и гордости, в которой чувствовался вызов: через несколько мгновений на свет появится Агнес Тремэн, и вместе они заложат основу еще одной династии на земле и на море, и ее здоровая кровь придаст еще больше силы и мощи целой стране…

— Возьмитесь за руки! — приказал священник. — И повторяйте за мной!..

Под римскими сводами, почерневшими от времени и сырости, раздались священные слова, согласно которым два существа отныне и вовеки объединялись в одно целое, пока смерть не вернет каждому из них его индивидуальность. Произнесенное Гийомом «да» прозвучало как удар гонга, и Агнес ответила ему, словно эхо, охрипшим от волнения голосом. Кольцо, которое он надел на обнаженную руку своей жены (на следующий день после смерти Уазкура Агнес бросила в колодец символ ненавистного брака и отослала наследнику сардоникс с гравировкой, подаренный в день помолвки), дала ему мадемуазель Леусуа. Оно досталось ей от матери и было велико, но Агнес, порозовев от радости, тотчас предусмотрительно положила на него другую руку, будто хотела защитить жизнь слабой птицы. Такое же кольцо, принадлежавшее когда-то покойному Леусуа, молодая женщина надела на безымянный палец Гийома, и оно ему прекрасно подошло.

— Я так счастлива, — произнесла старая дева, смахивая слезу. — Пусть это будет моим свадебным подарком, так мне еще больше кажется, что вы мои дети.

— Других нам не нужно, — сказал Гийом, обнимая ее. — Я попрошу уменьшить кольцо Агнес…

При выходе из церкви молодоженов ожидал сюрприз: рыбаки, собиравшиеся с началом прилива выйти в море, устроили им неожиданную овацию, разбудив жителей соседних домов. Скоро в порту появилось немало шерстяных косынок, накинутых поверх ночных рубашек, и наспех нахлобученных чепцов, из-под которых на плечи выбились косы. Все собрались в наспех открытом трактире, чтобы выпить за здоровье молодых.

— Странную свадьбу я вам устроил, милая, — сказал Гийом, сажая Агнес позади себя на коня и отправляясь вслед за Потантеном, чтобы отвезти ее в дом На Семи Ветрах. — Вам, наверное, хотелось бы соблюсти декорум?

— Вроде того, что я уже пережила? О нет, Гийом, ни за что! Сегодня ночью у нас был настоящий праздник!

Под приветственные возгласы гостей, которых Тремэн позвал на новоселье, сонный конь тихо повез молодых супругов по ночной прохладе, ступая по разбитой дороге живой изгороди из ежевики, жимолости и зарослей розовой наперстянки. В этот предрассветный час почти ничего не было видно, и повсюду, близко и совсем далеко, хрипло перекликались петухи.

Обхватив Гийома за талию, Агнес закрыла глаза и положила голову на крепкое плечо, с наслаждением испытывая такое сильное ощущение счастья, что у нее захватывало дух. Он время от времени поворачивал голову, чтобы ощутить на щеке ласковые шелковистые волосы, которые скоро распустит, вдохнуть легкий аромат тела, которым будет владеть. Чувство переполняло его, комок подступал к горлу, а в голове крутились два слова, словно мелодия музыкальной шкатулки: «Моя жена… моя жена…». Ритурнель зачаровывал его, так как в нем была заключена и пьянящая победа, и сознание бесценного приобретения…

Дом На Семи Ветрах показался за поворотом дороги в тот самый момент, когда утренняя заря прорвала предрассветную мглу. Он гордо возвышался посреди густой зелени навстречу восходящему солнцу, его черепичная крыша, словно голубиная грудь, отливала розовым перламутром, светлые стены розовели, как живая плоть, а в бесчисленных гранях небольших окон отражалось пурпурное небо, — прекрасный дом словно вобрал в себя сияние летнего утра.

Гийом придержал коня и обернулся к Агнес.

— Вот твой дом, любовь моя! Ты будешь его любить?

— Это у него нужно спросить… Он прекрасен и горд, как принц. Вдруг я ему не понравлюсь?

— Ты ничего не поняла! Тут лишь одна принцесса, только она еще не проснулась. Ты дашь ему жизнь. Как ему не полюбить столь очаровательную мать?.. Через секунду ты войдешь на порог и увидишь, как он тебе улыбнется.

Гийом снял ее с лошади и внес на руках в просторную переднюю, где Клеманс Белек, в накрахмаленных шуршащих юбках, встретила их красивым поклоном и широкой улыбкой. За короткое время, которым она располагала после того, как в дом влетел Потантен, ей при помощи юного Виктора удалось совершить чудеса: предназначенная для супруги комната, оборудование которой было еще далеко не закончено, приняла приветливый вид благодаря наспех приколоченным драпировкам, кое-какой мебели, кровати, устланной самыми красивыми простынями, и охапке цветов — они были повсюду расставлены в вазах и благоухали, подставляя свои головки первым лучам солнца. И, конечно же, благодаря обильному завтраку, (его хватило бы на четверых), который Потантен принес сам после того, как Гийом привел жену в ее будущие владения.

— Много еще предстоит сделать, — сказал он, показывая на голую деревянную обшивку, в которой, как в раме, белели стены, — но я хотел, чтобы вы сами выбрали ткани, аксессуары и колорит…

Вместо ответа Агнес подошла к нему, обвила его шею руками и припала к губам мужа в горячем поцелуе, который тотчас разжег в них страсть. И тогда Гийом вновь поднял ее на руки, чтобы вместе с ней упасть на кровать, но она легонько отстранила его и улыбнулась.

— Комната замечательна, любовь моя… но в ней слишком светло…

Гийом засмеялся и пошел закрывать ставни.

Было уже поздно, когда они, обнявшись, подошли к окну и распахнули ставни, чтобы полюбоваться бездонным небом в ночь на Иоанна Крестителя — единственную ночь когда земля отражает свет звезд. Помимо вспышек маяков, вся местность была размечена световыми вехами — то были огни костров, их зажгли даже в самых скромных деревушках, чтобы танцевать вокруг и прыгать парами через пламя. Некоторые были слишком далеко, и музыка была не слышна, но из Ридовиля и Сен-Васт она доносилась вполне явственно…

Прижимая к груди простыню, которая вместе с длинными черными волосами была ее единственной одеждой, молодая женщина прислонилась спиной к загорелому торсу мужа, и он крепко обхватил ее руками, будто опасаясь, что она выпорхнет и улетит через кружевные перила балкона…

— Как красиво! — прошептала она. — Никогда раньше я не замечала, какое здесь чудное место!

Гийом не ответил. Он скользил губами по ее тонкому уху и нежной атласной шее. Оба были в изнеможении, насытились ласками и поцелуями, но чувствовали, как в них вновь рождалось желание. Агнес повернула голову, и губы их сомкнулись в поцелуе. Гийом сорвал простыню и увлек свою подругу в темноту спальни, едва смягченную золотистым светом ночника…

Забившись в кусты с наступлением ночи, Адель Амель еще глубже впилась ногтями в ладони. Едкие слезы ревности жгли ей глаза, но она была не в силах оторвать их от широко раскрытого окна, за которым она и раньше воображала самые чудесные наслаждения, пока слишком прекрасная пара не выставила ей напоказ свою страсть, с бесстыдством людей, не замечающих никого на свете. Со дня первой встречи с Гийомом, с того момента, как заложили первый камень дома На Семи Ветрах, Адель хотела этого мужчину и этот дом. Теперь она знала, что не отступит ни перед чем, лишь бы получить и то, и другое, что это будет трудно и, возможно, потребует много времени, но ненависть вооружит ее терпением…

А там, южнее, Габриэль с факелом в руке взирал на гору досок, которую его возлюбленная хозяйка уже не придет зажечь теперь, когда она счастлива. Он не ощущал обиды или ненависти, лишь душевную рану, которая наверняка никогда не заживет. Только что Потантен приезжал в коляске, чтобы увезти Пульхерию в дом На Семи Ветрах, но он отказался ехать с ними. В слишком новом доме ему не нашлось бы подходящего места, там не будет прежней задушевности, которая была возможна лишь в обедневшем Нервиле…

Когда Агнес выходила замуж за Уазкура, то просила его поехать с ней. Ей было страшно, она была несчастна, и он оставался ее единственным защитником. Отныне он больше для нее не существовал, ведь был мужчина, который ее любил и мог за нее заступиться. А ему следовало уйти, и поскольку дом каторжника теперь принадлежал ему, он будет жить там. Он не так уж далеко, и она всегда сможет его позвать в трудную минуту: в любой семье такое случается. Он тоже умеет ждать…

Он посмотрел в сторону замка, который казался еще больше обтесанным со всех сторон, в то время как рядом росла гора камней. День за днем он будет уменьшаться, пока не исчезнет совсем, и в каком-то смысле Габриэль об этом не сожалел. Природа возьмет свое. Дикая трава, дрок и вереск закроют зияющую рану на месте Нервиля, вырванного, словно гнилой зуб. Все вновь станет прекрасным, чистым, здоровым, а он останется по-прежнему одинок и будет приходить сюда со своими собаками — кроме них, ему теперь никого не нужно. Все будет хорошо…

Он помахал факелом на ветру, чтобы разбудить пламя, и решительным жестом погрузил его в основание древесной кучи. Послышался треск, и поднялся длинный, тонкий столб дыма. Наконец, к небу взметнулся огонь. Габриэль отошел в сторону и присел на большой камень. Он останется тут, пока все не исчезнет в огне…

 

Глава XII

ОБРАЗ ПРОШЛОГО…

Элизабет Тремэн родилась в доме На Семи Ветрах двадцать первого марта тысяча семьсот восемьдесят седьмого года во время разыгравшегося в день весеннего равноденствия шторма, страшнее которого жители Котантена не могли и припомнить. Ураганные ветры обрушились на полуостров, словно желая оторвать его и унести в кипящее море, громадные волны штурмовали главные башни фортов Ла-Уг и Татиу. Почва трещала под гнувшимися деревьями, некоторые из них не выдерживали и обрушивались на землю. Дом противостоял ветру, но глухо рычал, будто собирался со своего скалистого уступа наброситься на разбушевавшуюся стихию. Никогда еще он так точно не отвечал своему названию, как в ту страшную ночь: казалось, все ветры мира встретились лишь затем, чтобы его разрушить. Но он стоял, а в это время в большой комнате, обтянутой цветастым кретоном, делавшим ее похожей на заросли розовых кустов, стоны Агнес, промучившейся уже больше суток, становились все тише. У ее постели в одиночестве боролась Анн-Мари Леусуа, ей время от времени помогала Клеманс, потому что доктор Тостен только что погиб: на его повозку со всего размаху упало дерево. Запершись у себя в библиотеке, Гийом метался, словно дикий зверь в клетке, и не мог усидеть на месте больше пяти минут. Когда до него доносились крики роженицы, он затыкал уши, но стоило им утихнуть, как он спешил прочь из комнаты в страхе, что услышал ее последний стон. Перепрыгивая через четыре ступеньки, он сбегал вниз и приставлял ухо к двери, не решаясь ее открыть, пока новый стон не успокаивал его, и тогда его мучения возобновлялись.

Когда в облаках поднимавшейся с моря водяной пыли забрезжил рассвет, душераздирающий крик заставил Гийома подскочить, и он с остановившимся сердцем замер в ожидании следующего. Но ничего не было слышно. Десять секунд… двадцать… минуту: все было тихо. Решив, что его жена отдала Богу душу, он опять бросился к ее комнате, налетев на стоявшего под лестницей Потантена — подняв нос, тот прислушивался. Тремэн бросил на него ошалелый взгляд.

— Это конец, да? Она умерла?

— С чего ей умирать? Это конец ее мучениям. Я только что слышал крик, но не мадам Агнес…

— И ничего не сказал? Проклятое отродье…

Окончание ругательства потерялось в вышине дома.

Гийом был уже у двери, которую скорее выбил, чем открыл, и обнаружил за ней множество простыней, полотенец, тазиков, чайников с кипящей водой, флаконов и кружек, не считая лежавшей на кресле раскрытой сумки акушерки. В комнате роженицы стояла невыносимая жара, потому что в камине пылал адский огонь. Посреди всех этих вещей он увидел Клеманс, державшую в большом полотенце какой-то красный сверток, который дрыгал ногами и отчаянно и пронзительно кричал. Тем временем мадемуазель Леусуа пыталась привести в чувства потерявшую сознание мать. Наполнявший комнату запах нашатыря и уксуса, по-видимому, не доставлял ни малейшего беспокойства Пульхерии. Она сидела в кресле рядом с кроватью, неподвижная, словно мумия, и держала в ладонях руку Агнес.

Госпожа Белек подняла на хозяина сияющий взгляд.

— Какой голос, а? Она пошумит в этом мире…

— Она? — разочарованно переспросил Гийом.

— Ну да! Это девочка. Замечательная девочка, и уже похожа на своего папу…

Как всякий нормальный мужчина, Тремэн ждал мальчика, но тут же подумал, что показать это было бы жестоко по отношению к Агнес, пережившей такие муки. С легким недоверием он приблизился к свертку, который Клеманс уложила на подушку, чтобы обмыть, но это отнюдь не устраивало новорожденную: она стала надрываться что есть силы. Отец поморщился.

— И вы находите ее красивой? — пробормотал он так, чтобы его слышала лишь кухарка. — Она ужасна! Да и как можно желать девочке быть на меня похожей? Она меня проклянет, когда ей исполнится пятнадцать.

— Вы ничего в этом не смыслите! Я вам предрекаю, что она будет великолепна и что вы замучаетесь отгонять ухажеров.

— Вы думаете?

Ворчливый голос мадемуазель Леусуа прервал их разговор.

— А твоя жена? Она тебя не интересует?

Мучаясь угрызениями совести, Гийом тотчас бросился на колени возле кровати, на которой лежала белая как смерть Агнес, с влажными от пота волосами. Она была так бледна, что Гийом почувствовал, как к нему возвращается страх.

— Боже мой! Она не…

— Нет. Она приходит в себя, но еще слишком слаба. Признаться, временами мне было страшно: у нее довольно узкий таз, а ребенок крепкий. Есть даже разрывы, так что тебе придется ненадолго присмиреть, как мужу!

Гийом лишь отмахнулся от ее рекомендации. Его красавица Агнес была жива, а все остальное не имело значения! Она открыла глаза, и он, наклонившись, нежно поцеловал ее в губы.

— Большое спасибо за прекрасный подарок, жизнь моя! У вас родилась самая красивая девочка на свете!

Разочарование, которое он прочел во взгляде жены, причинило ему боль.

— Девочка? О-о, Боже мой!.. Вы, должно быть…

— В восторге! Это самое крепкое маленькое создание из всех, что я видел… и, кажется, на меня похожа!

Счастливая улыбка расцвела на губах молодой матери.

— Тогда я буду ее любить…

— Надеюсь! Разве может быть иначе?

— Она настоящее чудо! — заверила мадемуазель Леусуа. — И поверьте мне, бывают такие женщины, что стоят мужчин! А мальчика получите позже!

С этими словами она выставила Гийома за дверь: нужно было привести в порядок молодую женщину и дать ей отдохнуть. Счастливый отец вошел искать Потантена, чтобы попросить его собрать всех, кто жил в доме (а их вместе с конюхами было уже человек десять), и выпить во стаканчику за благополучное появление на свет маленькой Элизабет. Для друзей из Ридовиля и Сен-Васт праздник можно будет устроить потом, когда погода немного наладится: заставлять господина де Ла Шенье подниматься сюда в такую бурю было бы настоящим варварством.

В тот же день и в тот же час Роза де Варанвиль родила маленького Александра, который появился на свет настолько же незаметно, насколько появление Элизабет было беспокойным и трудным. Мать его отмучилась за два часа. Она не переставала улыбаться, как, впрочем, и ее муж: его корабль стоял в Бресте на ремонте после победоносной стычки с английскими крейсерами, так что он успел приехать прямо к рождению сына.

Когда новость долетела до дома На Семи Ветрах, мадемуазель Леусуа, в свободные минуты увлекавшаяся астрологией, вскинула брови.

— Хоть бы Господь отпустил мне довольно времени на этой земле, чтобы я успела проследить жизнь этих детей, небесных близнецов. Оба родились почти в тот самый момент, когда Солнце вошло в созвездие Барана. С нашей малышкой все ясно: она будет дочерью Ветра, Урагана и бесстрашно пойдет по жизни…

— А маленький Варанвиль? — спросила госпожа Тремэн, которая не могла избавиться от тайной зависти: Роза решительно всегда свое получит, стоит ей только захотеть…

— О нем я мало знаю. Говорят, что он — ребенок великого Спокойствия, но это ничего не значит. Тихий Баран может оказаться не менее грозным, чем буйный.

— Как вы думаете, могут они потом встретиться? — спросила Агнес, неожиданно для себя заинтересовавшись скрытыми талантами акушерки.

— Будущее покажет, но я не удивлюсь, если такое случится.

В последующие дни Гийом расстался со своими сомнениями относительно будущей внешности дочери и все чаще устраивался у ее колыбели, чтобы полюбоваться крошечным личиком — розовым, словно цветок персика, с выбивающимся из-под тонкого батистового чепчика золотисто-красным пухом волос. Ему доставляло огромное удовольствие засунуть палец в ее крошечный кулачок, который она тотчас крепко сжимала… Скоро стало заметно, что характер у нее будет трудным, и уж если она хотела что-нибудь, то стремилась получить сполна; если спала, то даже веки не дрожали, если сосала, то была ненасытна, если ей было весело, то хохотала, если плакала, то слезы заливали все лицо, ну а уж если сердилась, то ее криками наполнялся весь дом.

— Я был точно таким же, когда был маленьким! — удовлетворенно заявил Гийом. — Будем надеяться, что ей достанется хоть немного вашего очарования, — добавил он, обращаясь к Агнес, которая с трудом находила в дочери сходство с собой или со своей матерью, в честь которой ее и назвали, пока однажды все вдруг не заметили, что у малышки будут серые глаза. С того момента Агнес позабыла о том, что больше хотела сына, и почувствовала себя совершенно счастливой. Она любила Гийома, Гийом любил ее, и они жили вместе в самом прекрасном доме на свете, любуясь чудесным пейзажем. По правде, большего от своей судьбы она и не требовала.

Тремэн тоже был счастлив в своей семье, да и дела его процветали. На его верфях в Сен-Васт построили уже вторую шхуну, которая должна была отправиться на Антильские острова. Первая встала под паруса через месяц после рождения Элизабет. Тремэн и его друг, парижский банкир Ле Культе, твердо верили в ценность привозимых из колоний товаров и уже довольно давно делали на них ставку. В Котантене Гийом не ограничился покупкой мельниц для производства бумаги и растительного масла в долине Сэры. Теперь он также владел частью зеркального производства в Турлавиле и стал убежденным сторонником использования местного угля после того, как узнал, что уголь, применявшийся на строительстве в Шербурге, привозили из английского города Ньюкасла. Он никак не мог смириться с тем, что кто-то мог работать с этими людьми. Ненависть, которую он питал к детям Альбиона, была неугасимой, так как в памяти его жили многочисленные зловещие картины. Проживи он и сто лет, в его ушах по-прежнему будут раздаваться тяжелые шаги солдат шотландской армии на козьей тропе в Фулонской бухте, перед глазами будут стоять усеянные телами Авраамовы равнины, он всегда будет помнить трагические рассказы Адама Тавернье и не сможет забыть о страданиях, причиненных Индии жадностью англичан. Однако с традиционным врагом и парижские салоны, и законодатели мод поддерживали хорошие отношения. Разгром у островов Ле-Сент, треск разламывающихся кораблей и стоны умирающих под падающими мачтами, — вся эта драма, вызвавшая «всеобщую печаль» и одевшая в траур столько прекрасных дам и элегантных сеньоров, отступила на второй план перед привлекательностью пошитых в Лондоне нарядов. Стали носить жилеты, короткие мужские штаны, а низкие сапожки с желтыми отворотами появились даже в гостиных, что, с одной стороны, устраивало Гийома, а с другой — огорчало, ведь, чтобы не выглядеть слишком старомодным, и ему пришлось подчиниться более практичной моде и даже признать, что так ему нравится больше. Но он по-прежнему оставался верен своему парижскому закройщику и не видел причины искать другого, по ту сторону Ла-Манша. Если он несколько раз и не воспользовался его услугами, то лишь потому, что в Валони появился новый портной, сумевший одеть своего клиента в соответствии с его вкусом.

Теперь он редко бывал в Париже, где английских путешественников стало значительно больше, и их принимали, с ними носились и всюду приглашали так, будто прошедшие века, да и век нынешний, по их вине не истекали кровью. Стоило Тремэну повстречаться лишь с одним из них, как его начинало трясти как в лихорадке, поэтому он по мере возможности избегал столицу. Он ездил туда лишь за покупками, переговорить о делах со своим банкиром или зайти в Королевское сельскохозяйственное общество, которое после проведенной Пармантье, Тиле и Брусоне реорганизации активно насаждало новые культуры: турнепс (предназначенную на корм скоту репу, завезенную из Англии, но весьма выгодную), кукурузу, привезенную из молодых Соединенных Штатов послом Томасом Джефферсоном, сорго из Африки и, наконец, картофель, который с каждым годом отвоевывал все больше полей.

Тремэн тоже посадил его у себя, впрочем, на этом поприще его опередила молодая госпожа де Варанвиль, которая активно и с приводящим в замешательство умением занималась угодьями своего мужа и даже расширила владения, купив землю недалеко от моря. Вместе с Гийомом они сожалели о том, что Северный Котантен был еще слишком беден по сравнению с Южным, где на жирных пастбищах вокруг Карантана и Изини паслись стада молочных коров, в изобилии дававших масло и сливки. Центральная его часть, с ее болотами, лесами и песчаными равнинами, служила своего рода границей между двумя районами, но и в Варанвиле, и На Семи Ветрах вскоре поняли, что земля может подарить прекрасные овощи и даже достаточное количество трав, благодаря которым Тремэн начал разводить лошадей. Скорее ради собственного удовольствия, чем на продажу…

Но этого было мало в представлении человека, решившего утвердиться на полуострове, продвигаясь как можно дальше. Гийом заинтересовался Гранвилем, располагавшим флотом рыболовных судов для ловли трески, который вырос настолько, что мог соперничать с Сен-Мало.

Подобная мысль пришла ему в голову, когда он побывал там во время беременности Агнес. Путешествие это было скорее возвращением к истокам. Его отец, доктор Тремэн, родился в Монсюрване, небольшой деревушке, раскинувшейся на краю знаменитой песчаной равнины под названием Десэ, о которой и поныне местные жители без устали пересказывали друг другу страшные легенды. Гийом надеялся купить хотя бы отчий дом, но обнаружил лишь обвалившиеся стены, заросшие ежевикой, крапивой и мелиссой. Ничего не осталось и от его семьи, но его это не удивило, поскольку Гийом-старший был в семье единственным сыном.

Разочарованный, недовольный и немного угнетенный мрачным светом осеннего дня, освещавшего пустынные пространства вокруг притаившейся деревни, Гийом решил отказаться от мысли заново отстроить дом. Для чего? Чтобы поселить там арендатора, который стал бы пасти стадо овец, каких немало бродило по ландам вокруг печально известных пастухов? Отец его бросил деревню, пришел к морю и обосновался далеко за океаном. Мысль о том, чтобы вновь поселить его душу посреди кучи камней, вряд ли доставила бы ему радость…

Но Гийому не хотелось возвращаться в дом На Семи Ветрах, где Агнес боролась с приступами тошноты и заставляла его мыться каждый раз, когда он выходил из конюшни, так как запах лошади был ей невыносим. Вместо того чтобы возвращаться к северу, он повернул на юг и, проехав Кутанс, попал в Гранвиль — именно здесь они с матерью высадились тогда по пути из Сен-Мало. Выгодное расположение порта ему расхваливал Бугенвиль. В это время года мореплаватель и его прекрасная супруга наверняка жили в Париже. Поэтому Гийом не поехал в Ановиль, где находилось их имение Ла Бекетьер, а вместо этого решил познакомиться с их другом, капером, чьи корабли наводили ужас на весь Ла-Манш. Самым известным из них был «Америкен», тридцатишестипушечный фрегат под командованием капитана де Ла Кокардьера, который завоевал неувядаемую славу, захватив в ходе одной только кампании тысяча семьсот семьдесят девятого года одиннадцать английских судов, принесших судовладельцу миллионный доход. С тех пор господин Бретель де Вомартен по-прежнему снаряжал каперные суда вместе со своими компаньонами, Эрнуфом и Лаусэ, но, кроме этого, интересовался ловлей трески у Новой Земли, куда из Гранвиля ежегодно отправлялось до сотни судов.

Встреча удалась на славу, поскольку супруги Бугенвиль так же горячо рассказывали о Тремэне, как и расхваливали достоинства своего приятеля. Мужчины с первого взгляда друг другу понравились, тотчас обо всем договорились и стали друзьями. Они скрепили свой союз хлебом с солью, сдобрив его омарами и запив доставленным из Шабли замечательным вином. Вернувшись домой, Гийом твердо решил войти в долю, купив несколько судов для ловли трески, а также занять в судовладельческой компании своего нового друга место умершего господина Эрнуфа. В свою очередь, Вомартен — рыжий дородный весельчак рядом с худым высоким Тремэном — неделей позже приехал в Сен-Васт, чтобы осмотреть новые верфи, а заодно и большой дом. Это позволило ему убедиться в том, что свалившийся с неба новый компаньон был и на самом деле богат. В результате его чувства к нему не стали менее искренними, но, как настоящий нормандец, он не путал дружбу с делами до тех пор, пока все основательно не изучил.

Впоследствии он дважды насладился гостеприимством дома На Семи Ветрах. А Гийому хотелось бы чаще бывать в красивом старом доме на улице Сен-Жан, где жила семья Вомартена, потому что там у него возникало невероятное ощущение, что он возвращается в свое детство.

По пути в Котантен они с Матильдой, высадившись на берег в Гранвиле, тут же пересели в дилижанс и поехали в Кутанс. Однако вид незнакомого порта поразил воображение мальчика. Он увидал скалистый высокий мыс, а на нем — серый город и шпиль церкви, своего рода естественную крепость, окруженную домами и пригородами и напоминавшую Квебек, только меньше. Здесь тоже были верхний и нижний город, порт, ощетинившиеся мачтами и реями причалы. А как его восхитило море! Широкая волнующаяся бухта, защищенная городом-полуостровом, но открытая невообразимым далям, синяя вода, становившаяся светлой в тех местах, где просвечивал песок, а на ней, словно сказочный подарок, — острова Шозе, до которых четыре лье, но они были видны как на ладони. В ясную погоду (так им объяснил моряк, с гордостью рассказывавший о родных местах, пока корабль подходил к причалу) можно было увидеть большой остров Джерси, а к юго-западу — даже святую гору посреди грозного моря, остров-монастырь Мон-Сен-Мишель, где сияла когда-то душа средневекового Запада.

Да, место было красивым, но мальчик вскоре забыл о нем в вихре обрушившихся на него несчастий. Но теперь, когда он впервые побывал у Вомартена, несмотря на моросящий дождь, в нем ожили воспоминания детства, особенно после того, как он пересек Ров англичан и поднялся в верхний город: носившие, как в Канаде, имена святых, его улицы странным образом напоминали Квебек, так как были такими же крутыми и вдоль них ютились старые жилища (иным было по двести лет). Сложенные из грубого гранита, способного устоять в бурю, они были довольно скупо украшены: резной ригель, слуховое окно с виньетками, привлекательный балкон, раскрашенные вывески, похожие одна на другую, да совершенно одинаковые фонари, которые зажигали по вечерам. Единственное отличие заключалось в размерах окон с мелкими переплетами — они были выше и шире, чем в Квебеке, где приходилось бороться с полярными холодами, каких не бывало на побережье Ла-Манша. Ну а дом на улице Сен-Жан, где его принимала госпожа де Вомартен, был настолько похож на его старое жилище на улице Сен-Луи, что, едва переступив порог, Гийом чуть не заплакал.

Как же Гранвиль мог его не привлекать? К несчастью, ездить туда часто не удавалось, пока Агнес была беременна. К тому же Гийом вскоре понял, что судовладелец не нравится жене. Тогда он не придал этому большого значения, полагая, что ее антипатия — лишь один из капризов женщины, которой постоянно нездоровится. Но после родов он убедился в том, что Агнес не изменила своего категоричного мнения: живость Вомартена, его пристрастие к вкусной еде и особенно к хорошему вину до такой степени задевали ее деликатность, что Гийом впервые усомнился в том, что поступил правильно, женившись на аристократке. Он любил принимать гостей, и ему было приятно, что им нравится бывать у него. Вряд ли теперь это будет возможно, а главное неприятно, если хозяйка дома будет забавляться тем, что станет вводить всякие ограничения… И все же Тремэн был намерен бороться столько, сколько потребуется!

Именно так он только что и поступил и теперь, седлая Али, вновь переживал свой гнев. Вечером, за ужином, он объявил жене, что в следующий четверг к ним приедет Луи Бретель де Вомартен, а она, помолчав несколько секунд, что уже само по себе не предвещало ничего хорошего, заявила, что у нее нет никакого желания его принимать, по крайней мере, в этот день, так как она ожидает господина Тесона, каноника из коллегиального руководства Валони, одного из редких друзей ее матери, а усадить этих двух людей за один стол просто немыслимо.

— Вам следовало меня предупредить, — сказала она с очаровательной улыбкой, от которой обычно таял ее муж. — Тогда я поступила бы иначе, но теперь, мне кажется, лучше всего по почте назначить вашему другу иной день.

— А почему не вашему канонику? — раздраженно возразил Гийом. — Луи Бретель человек занятый, и мне не хотелось бы нарушать его дела ради священника, которому нечем больше заняться, как читать молитвы! Вы тоже могли бы меня предупредить!..

Однако недоразумение, по-видимому, должно было уладиться. В тот вечер Агнес была в изящном просторном платье, которое Бог знает почему называли «аристотелем»: его ввела в моду Мария-Антуанетта. Стоял погожий теплый сентябрь, и молодая женщина в платье из вышитого линона со вставками на груди из тонкого, как паутина, батиста и прозрачного кружева, среди которого причудливо извивались очаровательные голубые ленты, была так хороша, что Гийом перестал сердиться. Элизабет уже три месяца наполняла дом плачем и смехом, и дней десять назад мадемуазель Леусуа, осмотрев Агнес, заверила Тремэна, что она вполне здорова: он мог отныне вновь войти в супружескую спальню.

Предвкушая ночь или хотя бы два или три часа наслаждений, Гийом согласился предупредить своего друга о переносе визита и, проводив Агнес до двери, долго целовал ее, а потом прошептал:

— Подождите меня несколько мгновений, сердце мое, и я к вам приду…

Она тотчас от него отстранилась.

— О, нет, Гийом! Не теперь!.. Еще… еще слишком рано!

— Как это, рано? Вы что же, меня разлюбили? — Вновь притянув ее к себе, он припал лицом к ее шее, ласкал ее губами и шептал:

— Вам больше на нравится любовь? Агнес, Агнес! Вы же не откажете? Много ночей я не сплю, мысль о вас преследует меня! Любовь моя!.. я так вас желаю!

Ей снова удалось выскользнуть, и она прижалась к двери спальни.

— Прошу вас, Гийом, будьте благоразумны! Моя любовь к вам ни при чем, и я не меньше вас хотела бы возобновить страстные игры, которые нам так нравились, но, повторяю, еще слишком рано! Я не совсем поправилась!

— Анн-Мари так не считает. Она говорит, что вы совершенно здоровы.

— Что она знает об этом? Рана заросла, моя плоть опять залечена… но не мой страх!

— Ваш страх?.. Но перед чем?

— Страх опять забеременеть. Вновь пережить бесконечные недели, когда сердце подкатывает к горлу, спина покрывается потом, а все вокруг начинает плыть… в ожидании окончательной пытки…

По ее внезапной бледности Гийом понял, что она не шутит, что она и в самом деле напугана, и попытался ее успокоить:

— Я понимаю, что неприятные воспоминания еще свежи в памяти, и я говорил об этом с нашей старой подругой. Она сказала, что первый ребенок всегда труднее дается, чем второй…

— Правда? Тогда лучше спросите у Розы! Она родила сына чуть ли не шутя… — сказала Агнес с нервным смешком.

— Бывают исключения! Но помилуйте, дорогая моя, вы не станете обрекать нас обоих на монашескую жизнь? Вы — моя жена, я люблю вас и смею надеяться, что вы платите мне тем же…

— Это так… я люблю вас. Но еще больше я боюсь…

— Детский лепет! Вы что же, мне не доверяете? Поверьте, мы можем любить друг друга без… последствий! Обещаю вам, что буду очень внимателен, — добавил он, снова протягивая к ней руки, но она опять ускользнула.

— Я в вас не сомневаюсь, Гийом. Я знаю, что вы взвешиваете каждое слово, но… я также знаю, каков вы в любви. Вас охватывает всепожирающее пламя.

— Вы хотите этим сказать, что я веду себя грубо?

— Нет… но…

— Но что? — спросил он тоном, в котором не осталось нежности.

— Как вам сказать?.. Когда страсть достигает некоторого предела, по-моему, невозможно себя контролировать. Поэтому прошу вас еще немного потерпеть. Позже…

— Позже? Довольно расплывчато. Это значит, когда?

— Разве я знаю? Несколько недель… месяц или два…

— Почему не год или два? Уже семь месяцев я не держал вас в своих руках, Агнес! Семь месяцев, при этом я каждую ночь желаю вас все больше и больше. Вам меня не жаль?

— Не ставьте все с ног на голову! Ведь это я прошу пощады!.. Дайте мне немного вздохнуть, немного пожить! Я не хочу провести всю жизнь в тошноте и страданиях!

— По-моему, вы хотели сына?

— Конечно! И обещаю, что дам его вам, но не сейчас… не теперь!

Слезы брызнули у нее из глаз. Она задрожала так, как будто ей грозила настоящая опасность. Но вместо того, чтобы почувствовать жалость, муж вышел из себя. Одним движением он настиг ее, без труда преодолел сопротивление, одной рукой схватил ее запястья за спиной, овладел ее ртом в неистовом поцелуе и свободной рукой стал ее ласкать. Он прекрасно знал это тело, которое отказывалось его принять, и почувствовал, как оно становилось все безвольнее по мере того, как росло наслаждение. Когда он издал долгий счастливый стон и отпустил молодую женщину, она соскользнула на землю посреди своих кружев и не двигалась, тяжело дыша и не открывая глаз, но он и не думал помочь ей подняться. Напротив, отойдя на несколько шагов, он в каком-то безумии любовался беспорядком, в котором ее оставил.

— Согласись, что в твоей постели нам было бы удобнее… и что я без труда мог бы овладеть тобой?..

Она протянула к нему умоляющую руку.

— Гийом! — прошептала она. — Не надо…

— Что? Тебя соблазнять? Будь спокойна, Агнес, теперь тебе нечего меня бояться. Я лишь хотел тебе доказать, что, отвергая меня, ты лгала нам обоим. А теперь желаю вам спокойной ночи, госпожа Тремэн. Когда вы решитесь допустить меня на ваше девичье ложе, надеюсь, вы соизволите мне об этом сообщить?.. Но прежде убедитесь в том, что мне этого хочется!

Миг спустя он был уже в конюшне и сам седлал Али на глазах наблюдавшего за ним Потантена, который прибежал, когда услышал грохот шагов по лестнице и в вестибюле.

— Куда это вы собрались на ночь глядя? — спросил он.

— В Гранвиль! Скажешь жене, что меня, вероятно, не будет несколько дней…

По-прежнему невозмутимый, Потантен протянул ему одежду, которая всегда висела в помещении для седел на случай неожиданного отъезда.

— Несколько дней? По-моему, через три дня приедет господин де Вомартен?..

— Так вот, он не приедет, потому что я к нему еду. Все равно, мне крайне необходимо размяться!..

— Но ведь завтра у вас по меньшей мере две встречи? Одна с…

— Ну и что? Извинись за меня! Или поезжай вместо меня и говори, что на ум придет! А мне пора немного и о себе позаботиться!

— Что все это значит?

Тремэн наклонился и уставился на слугу, который был к тому же и его самым старым другом.

— Что я слишком молод, чтобы жить в воздержании под крылом кандидатки в святые… и что я намерен как можно скорее найти себе девушку!

Поскольку ему никогда не приходилось иметь дела с жрицами любви, он так не поступил, а лишь поехал на море, искупался, чтобы взбодрить кровь, и потом отправился в Валонь, где провел остаток ночи в гостинице «Гран Тюрк», откуда собирался выехать на рассвете, чтобы к вечеру быть в Гранвиле. Свой план он тщательно выполнял.

Во время долгой дороги он вновь переживал гнев и разочарование. Чтобы его жена боялась любви — это не укладывалось у него в голове. Конечно, первый опыт в лапах старого Уазкура оставил у Агнес ужасные воспоминания, но с тех пор как они поженились, прошло больше года, и он старался их уничтожить, а она, видит Бог, всегда была пылкой любовницей, пока не почувствовала первые недомогания! Неужели придется все начать сначала? Снова приручать ее, а затем расстаться с мыслью о материнстве?

Гийома беспокоила еще одна мысль — каноник Тесон, бывший друг ее матери, которого Агнес вновь повстречала в монастыре в Валони, где она нашла убежище после смерти барона, и который, по его мнению, слишком часто являлся в дом На Семи Ветрах. Будучи весьма умеренным верующим, да еще не доверяя церковникам, Тремэн не любил его так же, как Агнес не любила Вомартена, и опасался, как бы тот слишком прочно не обосновался в его доме… Он решил, что побеседует об этом с Потантеном, своим верным советчиком…

Наконец он прогнал прочь свои тревоги. Стояло бабье лето. Ланды были покрыты крупными пятнами вереска, его цвет менялся от розового к сиреневому, а в подлеске было столько грибов, что даже слепой мог бы собирать их по запаху. К Гийому вернулось привычное хорошее настроение, и, решив больше не пережевывать свои домашние проблемы и не думать о том, что его ждет по возвращении, он почувствовал себя легко, словно школьник на каникулах, когда, наконец, сошел с коня на постоялом дворе «Оберж де Ла-Манш», где собирался переночевать. Он мог бы сразу отправиться к своему другу, отличавшемуся щедрым гостеприимством, но терпеть не мог причинять людям беспокойство. Поэтому он лишь послал им записку, извещавшую о том, что явится завтра, с аппетитом поужинал, лег и крепко уснул после столь долгой тряски в седле.

На следующий день, около десяти часов, он прошел по мосту, переброшенному через Ров англичан, и легко взбежал по улице Сен-Жан с большим букетом цветов, еще покрытых росой, которые он купил на базаре для госпожи де Вомартен. Он вручил его служанке и направился к Большим воротам, недалеко от которых находилась контора судовладельца с видом на раскинувшийся внизу порт. Над ним тянулась длинная улица, закопченная и грязная, куда выходили лишь склады да матросские кабачки. Отовсюду доносился резкий запах рыбы и рассола.

Судя по всему, Гийома опередил еще более ранний посетитель, так как у входа в контору ожидал кучер с коляской. Гийома все уже знали: когда он вошел на порог и громко бросил «Всем привет!», склонившиеся над реестрами служащие — очки на носу, перо за ухом — все как один подняли головы и ответили:

— Приветствуем вас, господин Тремэн!

Вновь пришедший задержался поговорить с одним из работников, как вдруг собиравшаяся было пройти в кабинет судовладельца дама, на которую Тремэн успел взглянуть, заметив лишь тонкую талию, элегантный туалет и большую, украшенную султаном шляпу, целиком скрывавшую ее лицо, внезапно остановилась, повернула назад и пошла к нему. Тогда он увидел, что она была чрезвычайно красива, с очень светлыми, отливавшими серебром волосами, для которых не требовалось никакой пудры, прекрасным цветом лица и дерзким носиком, вздернутым над свежим, как цветок, ртом. Но особое внимание Гийом обратил на глаза: слегка вытянутые к вискам, они были прозрачного сине-зеленого цвета. Женщина не была похожа на юную девушку; на вид ей было больше двадцати пяти лет, но ее красота озарила серую, пыльную комнату.

Не в состоянии пошевелиться, охваченный странным чувством, Гийом смотрел, как она подходит к нему. А она пожирала его глазами, в которых удивление сменялось радостью.

— Гийом! — прошептала она, наконец. — Гийом Тремэн!.. Да разве это возможно, чтобы ты… чтобы вы были тут, передо мной… спустя столько лет?

— Мадам…

— Мадам?.. Неужели я так изменилась? Ох, Гийом!.. Раньше ты звал меня Мари…

— Милашка-Мари!.. О-о, Боже мой!

Забыв, где они находятся, не обращая внимания на смотревшие на них с интересом глаза, они бросились друг к другу в объятия, трогали друг друга, желая почувствовать, убедиться в том, что это не сон, не возникший в болезненном воображении образ. Молодая женщина смеялась сквозь слезы. А у Гийома так громко стучало сердце, что в ушах у него гудело, и он не замечал окружающей тишины. Ее прервал Вомартен, который вышел из кабинета и покашливал, возвещая о своем присутствии.

— Так вы знакомы? — вздохнул он, и друзья, немного смутившись, поспешно отстранились друг от друга. — Никогда бы не подумал, даром что фамилии так похожи. Впрочем, все же есть разница в одной букве… Не хотите ли пройти в мой кабинет, леди Треймэн? Там будет удобнее…

— Леди Треймэн? — выговорил Гийом, опешив. — Ты… вы стали англичанкой?

Она посмотрела на него с извиняющейся улыбкой, немного грустной, но все же прелестной.

— В некотором роде!.. Добавлю, что вас ожидают и другие сюрпризы, Гийом, поскольку я ваша невестка. Пятнадцать лет назад король Георг пожаловал дворянство Ришару, вашему сводному брату, как раз перед нашей свадьбой.

Внезапно осознав, что они разыгрывают перед толпой незнакомцев бесплатный и потому особенно увлекательный спектакль, Гийом взял Милашку-Мари за руку и увлек за собой в кабинет своего компаньона. На место только что пережитому искреннему счастью пришло настоящее бешенство.

— Вы вышли замуж за этого негодяя? Я думал, что он умер! Мне сказали, что Конока его убил.

— Нет. Он избежал смерти. Но его больше нет в живых, и вот уже три года, как я вдова. У меня двое детей, они живут в Лондоне с моей матерью.

— С любезной госпожой Вергор дю Шамбон! — ухмыльнулся Гийом. — Значит, она все еще удостаивает землю своим присутствием? Честное слово, она просто неразрушима!

Молодая женщина опять грустно улыбнулась.

— Вам и в самом деле нет причин вспоминать ее добрым словом. Кстати, должна сказать, что она мало изменилась! Если бы не она, я бы никогда не вышла за Ришара… При этом, она прекрасная бабушка для своих внуков…

— Ну что ж, тем лучше!.. Вы не сочтете нескромным мое желание узнать, что вас сюда привело?

— Нисколько! И здесь я по желанию своей матери. Она унаследовала в этих краях кое-какую собственность, но поскольку она передвигается с трудом, то поручила мне поехать и выяснить, что и как. Один ее хороший друг не раз встречал господина де Вомартена раньше и очень рекомендовал нам его, чтобы я не чувствовала себя слишком… потерянной в этой незнакомой стране… — Она повернулась в ту сторону, где ожидала увидеть Вомартена, но его и след простыл, и тогда она улыбнулась.

— Не знала, — продолжала она мягко, — что я здесь встречу родственника… Гийом! У вас ужасное выражение лица! Неужели вы не рады счастливому случаю, который нас соединил? Я… просто дрожу от радости! Только подумайте, я считала вас убитым и вдруг нашла!

— Я не могу радоваться при мысли, что вы жена этого убийцы, Милашка-Мари! Да, видит Бог, радость, которую я только что испытал, чуть не убила меня! Но теперь…

Она поднялась на цыпочки, так как была невысокого роста, легонько поцеловала Гийома Тремэна в губы и приставила к ним палец.

— Тс-с!.. Не надо портить мгновение, о котором я мечтала всю жизнь, не веря, что оно наступит! Это слишком прекрасно! Слишком нежно!.. Нужно забыть обо всем вокруг и думать лишь о нас! Мир исчез: только ты и я!.. Давай, если хочешь, уйдем отсюда и погуляем по берегу моря, мне так хотелось сделать это раньше, мы одни…

У него закружилась голова, он взял ее за плечи и окунулся в прозрачные глаза, которых никогда не мог забыть. Ему показалось, что он очнулся на залитом солнцем пляже после долгого беспокойного сна. Милашка-Мари стояла тут, рядом с ним, прижавшись к нему… Ему было достаточно лишь обнять ее… но он только взял ее за руку.

— Пошли! — сказал он.

Как дети, решившие убежать, они выскользнули на улицу, никому ничего не сказав. Коляска дожидалась на прежнем месте: они сели в нее, и Гийом приказал кучеру отвезти их куда угодно, лишь бы там был пляж, и он был пустынен…

Босые, они долго шли по песку, по самой кромке волн, забрызгавших юбки Милашки-Мари. Она сняла свою большую шляпу в духе Гейнсборо и предоставила ветру распустить волосы, которые развевались, словно пряди льна. Они дошли до маленькой бухточки между двумя скалистыми откосами — песчаной кровати под гранитным пологом, и Милашка-Мари легла на нее. И там, не стараясь понять, что с ними происходит, не пытаясь сопротивляться страсти, которая жила в них все эти годы, и не думая о том, к чему она их приведет, они стали любовниками…