Путешествие из демократии в дерьмократию и дорога обратно

Мухин Юрий Игнатьевич

ЧАСТЬ II. ОТКУДА МЫ

 

 

ГЛАВА 1. ТЕРМИНЫ

С терминами мы напутали до такого состояния, когда никто уже ничего не соображает. Явные «правые» нагло именуют себя «левыми», а пресса и толпы обывателей им поддакивают. Явных антифашистов называют фашистами, фашистов – демократами, предателей – борцами с тоталитаризмом...

Терминов просто перестало хватать. «Перестройка» вскрыла явления, которые до этого считались малозначительными, недостойными имени собственного. Причем, речь идет не о том термине, что мы ввели в начале книги – делократия. Нужда в нем была давно. Автор вспоминает, как академик Аганбегян радовал телезрителей тем, что рыночные отношения сметут всех бюрократов и на их место: «Станут... станут... станут... Ну, как называются те, кто не бюрократы?» — наивно вопрошал борец, толкающий страну, как ему казалось, в цивилизацию. По крайней мере считалось, что он-то знает, куда ее толкает.

Речь о другом. Жила в Лондоне буйная семейка Хулагенов. И эта семейка своей фамилией дала термин «хулиганство». Значит ли это, что такого явления до этого не было? Нет, конечно. Вспомним хотя бы Ноздрева из «Мертвых душ». Ну, чем не хулиган? Просто массовости у этого явления не было, имя ему давать не приходилось.

Маркиз де Сад, написав о том, о чем до него предпочитали помалкивать, дал своим именем название садизму. Австрийский писатель Л.Захер-Мазох – мазохизму. Французский солдат по фамилии Шовэн, надо думать, слегка повредившийся умом в первую мировую и ставший люто ненавидеть все нации, кроме французской, – шовинизму.

Автор этой книги также встает перед необходимостью ввести новый термин, так как размеры явления явно заслужили того. И еще одна причина. В русском языке есть два исключающих друг друга понятия: глупость и мудрость. Отсюда – глупец и мудрец. Но есть люди, которым, например, глупость не присуща, тем не менее они ее проявляют, проявляют дурость. Таких людей называют дураками. «Дурак» звучит мягче, чем «глупец», «дурак», скорее, ругательство, а «глупец» – скорее, диагноз. Недаром через уйму русских сказок проходит Иван-дурак. Дурак-то он дурак, да в итоге оказывается умнее прочих.

Итак, для оценки человека, который поступает глупо, есть термин -дурак. А как назвать человека, который поступает – как кажется ему самому и ему подобным – мудро, а на самом деле глупо? Давайте назовем такого человека мудрак, а явление — мудрачество.

Поскольку коснулись русских сказок, вспомним, как мужик и медведь сельским хозяйством занимались. Посадили репу, и мужик предложил медведю осенью собрать вершки, а он-де соберет корешки. Медведь согласился, а осенью понял, что надо быть таким же мудрым, как и мужик. На следующий год посеяли пшеницу, и медведь потребовал себе корешки. Сказочник утаил фамилию медведя, может быть, его звали Черниченко. Неизвестно. Но медведь – это типичный мудрак. Был бы дурак необучающийся, то он и на следующий год взял бы вершки. Ан нет, медведь медведем, а выглядеть мудрым «хотца».

Конечно, слово «мудрак» звучит не очень благозвучно, зато оно звучит, безусловно, по-русски. Вы можете заметить, что мудрак – это разновидность глупца, дурака.

Как сказать! Дело в том, что эти люди в условиях, когда они не видят нужды показывать свою мудрость, скажем, в быту, могут быть вполне умными людьми. В этом их отличие от дурака, который сделает глупость вне зависимости от каких бы то ни было условий (его это просто не волнует), и от глупца, который просто не в состоянии понять, что делает.

Кто-то может вообразить, что мудрак – это синоним бюрократа. Ведь именно бюрократ выполняет все команды бездумно. Да, но для того, чтобы бюрократ был бюрократом, надо, чтобы у него было бюро, начальство, чтобы было чьи команды бездумно выполнять.

А возьмите, к примеру, того же Черниченко – нашего незабвенного певца колхозно-совхозного строя. Кто у него начальники, где его бюро? Кто ему сегодня командует петь оды фермерам? Просто тогда мудро было петь оды колхозам, сегодня – фермерам. Вот он и поет. Никто его не заставляет.

Поет сам, и громко.

Не хотите брать в качестве примера Черниченко, давайте возьмем Горбачева. Кто у него был начальником? Политбюро? Да ведь там были послушные ему овечки. По крайней мере – большинство. Был бы он дураком, то поступил бы так, как его предшественники – силой бы придушил тех, кто попытался бы вызвать национальную рознь и покусился бы на целостность СССР. А он нет – не был дураком.

Рита Тэтчер и Жора Буш сказали ему, что мудро быть демократом, то есть человеком, который говорит много, непонятно о чем и ничего не делает. Ведь Тэтчер и Буш – люди мудрые. А когда Горбачев вызвал кровавые войны в пяти из пятнадцати вверенных ему республик, то Нобелевский комитет подтвердил его мудрость Нобелевской премией мира. Свои же академики убедили его, что мудро слушать экономиста Сакса с его рыночными идеями. Ну, как было не внедрить идеи Сакса, если очень Горбачеву хотелось выглядеть мудрым, ну просто очень?

Да, конечно, Горбачев всю жизнь проработал в аппарате, он бюрократ до мозга костей, но на посту генсека и президента – типичный мудрак.

Думаю, вышеприведенные доводы достаточны, чтобы понятия «мудрак» и «мудрачество» вошли в обиход для описания соответствующих людей и явлений.

 

ГЛАВА 2 НА ГРАНИЦЕ МИРОВ

 

ЗАПАД

Вспомним – наше государство расположено в центре материка, окружено другими государствами и почти нигде не имеет и не имело с ними естественных границ. Последнее время СССР занимал самую большую площадь на планете, но ведь не всегда было так. Начиналась Россия с небольшой территории на северо-западе страны, а окончательного размера достигала сотни лет, непрерывно двигаясь на юг и восток.

Жить в России нелегко и по географическим, и по климатическим условиям. Короткое, хотя часто и жаркое, лето сменяется длинной и часто холодной зимой. Это требует большого труда на строительство теплых жилищ, но главное – на их обогрев. Огромные расстояния требуют больших затрат энергии на их преодоление – царские гонцы на дорогу из конца в конец государства тратили годы.

Императрица Елизавета, взойдя на престол, посылает на Камчатку своего курьера Шахтурова, чтобы он не позже, чем через полтора года, к ее коронации, привез «шесть пригожих, благородных камчатских девиц». Императрица слабо представляла себе размеры государства и трудности передвижения в нем: только через 6 лет гонец с отобранными девицами смог на обратном пути достичь Иркутска. Там у него кончились деньги, да, видимо, и девиц он действительно отобрал пригожих, так как к тому времени как-то так получилось, что они уже все были или с детьми, или беременны. Несчастный гонец, понимая, что безнадежно запоздал, запрашивает Петербург из Иркутска, что же ему дальше делать с «девицами»?

Жить в нашем государстве значительно труднее, чем в любом другом, значительно дороже. Урожаи из-за климата меньше, чем в других странах, а, следовательно, пахать, сеять и убирать надо и больше, и дольше. По сравнению с гражданами других государств житель России тратил и тратит в несколько раз больше труда только на то, чтобы просто выжить. И тем не менее, никто так не любил свою Родину, как русские, никакой другой народ так мало не уезжал в другие страны, никто так не тосковал за границей по Родине, как они. Хотя это лирика, но нужно заметить, что мало кто в мире так любил свободу, и мало у кого это свободолюбие подвергалось столь жестоким испытаниям. И дело здесь вот в чем.

На запад от России всегда жили оседлые народы. Они строили города и села, сеяли хлеб и производили сталь. Эти народы были объединены в государства, и главы государств, руководствуясь теми или иными соображениями, вели между собой войны. Нападали они и на Россию. Однако особенностью войн с Западом было то, что там ни один противник не оставался безнаказан, и войны эти в сути своей велись в основном не на уничтожение, а ради обогащения.

Если западные короли посылали войска захватить или ограбить города России, то, выдержав натиск, русские цари или князья вели войска в западные страны, где грабили их города. Абсолютно точно было известно, где живет агрессор, и укрыться от возмездия он не мог.

Целью войн был грабеж, но уничтожение населения не поощрялось и было бессмысленным. Действительно: зачем, захватив вражеский город и приняв его под свое подданство, убивать его жителей? Кто бы тогда платил налоги? Зачем убивать пленных солдат и рыцарей, если их можно нанять в свою армию и не тратить деньги на обучение новых?

На Западе война стала основным делом, промыслом, если не сказать, развлечением королей, герцогов, баронов. Были разработаны правила ведения войны сродни футбольным. Три штурма крепости давали ее защитникам законное право сдаться, при этом они не испытывали ни мук совести, ни позора со стороны жителей, которых они защищали — таковы были правила. Рыцарь заключал договор с королем (оммаж) или герцогом, где оговаривалось, где и сколько он будет ему служить и сколько за это получать. В качестве платы обычно давались города и села, судьбой и жизнью населения которых нанятые рыцари распоряжались как хозяева. Жалобы крепостных на рыцарей судами не принимались. Служба королю была ограничена по времени, например, два месяца в году, а иногда и 40 дней. Успел король за этот срок закончить войну или не успел, для рыцаря это уже не имело значения. Он мог с войны уехать.

Переход из «команды» в «команду» не возбранялся. Если рыцарю или барону другой король или герцог предлагали больше, то он возвращал взятое на старой службе и шел к новому сюзерену.

Но в бою рыцарь, как честный человек, обязан был драться за своего короля, не жалея жизни, правда, до тех пор, пока его король был жив и свободен. Король обычно находился под знаменем, и до тех пор, пока знамя было видно рыцарю, он и сражался. Если знамя падало, а это означало, что король или убит, или пленен, то рыцарь мог без зазрения совести и без ущерба для чести бежать с поля боя.

Например, довольно строгий устав Ордена Тамплиеров требовал от рыцаря не покидать поля боя даже в случае поражения, пока над полем боя развевалось знамя Ордена. И лишь после того, как оно упало, «рыцарю можно искать спасения там, где Бог поможет».

Мирным жителям в этих состязаниях отводилась роль зрителей, оплачивающих стоимость зрелища. Их обычно не трогали, хотя, конечно – на войне, как на войне – и их тоже могли грабить прямо или контрибуцией, но на жизнь их никто, как правило, не покушался. Например, когда король Швеции осадил столицу Дании, то датчане, не имея возможности из-за осады продавать продовольствие войскам своего короля, продавали его без всяких колебаний вражеским войскам, поскольку вражескими они были только для короля, а населению в принципе было безразлично, кому продавать и кому, кстати, платить налоги – этому королю или другому.

Эстетической стороне этих зрелищ придавалось большое значение, они оформлялись как грандиозные шоу. Французский офицер так описывает вступление наполеоновских войск в Вену в 1805 году: «Жители обоих полов теснились в окнах; красивая национальная гвардия, расположенная на площадях в боевом порядке, отдавала нам честь, их знамена склонялись перед нашими, а наши орлы – перед их знаменами. Ни малейший беспорядок не нарушал этого необыкновенного зрелища». Но и Париж в 1813 году не останется в долгу: как только стало известно, что капитуляция подписана и штурма не будет, нарядная, веселая толпа заполняет бульвары для встречи победителей.

Долгое время примерно по таким правилам жили и россияне, правда, они были более свободолюбивые, они не то, что власть рыцаря – княжескую власть над собой признавали весьма относительно. В давние времена даже не они были вассалами князя, а он принимался ими на службу, осуществляя с помощью своей дружины их военную и уголовную защиту. И если какому-либо российскому городу князь не нравился, то его просто изгоняли и подыскивали нового. Порой это было несправедливо, когда, на пример, новгородцы изгнали Александра Невского, но это было. Одновременно и князья власть великого князя над собой принимали от случая к случаю, непрерывно враждуя с ним и между собой. Как сказали бы сейчас наши мудраки, отстаивали свой суверенитет. Разумеется, ведя бесконечные междоусобицы, они использовали те же «футбольные» правила ведения войны, что и на Западе.

Случались и исключения. Например, очень ценной военной добычей для России, ценным трофеем были люди. Ими торговали, но главным образом сводили с захваченных земель и селили в России. Москва началась с поселения людей, плененных в одном из набегов на венгерские земли. Были, кстати, и на Западе исключения, особенно после того, как войны стали приобретать религиозно-мистический характер. Так, германские племена полностью уничтожили славное племя пруссов, от которых осталось только название земли — Пруссия.

Но в целом действовали правила и обычаи ведения войны, характерные для Европы, и почти такие же социальные обычаи, за исключением, пожалуй, того, что ни князья, ни их люди (дружина) не имели той власти над населением, что имели короли и дворяне на Западе. Никто не рассматривал князей как божью волю над собой, на них смотрели как на военных специалистов. Нанимали в Константинополе архитекторов строить себе церкви, нанимали и князей себя охранять.

 

ВОСТОК

Но на юге и на тысячи километров к востоку от России находились кочевые народы и племена со своими обычаями и правилами, в корне отличающимися от законов, принятых на Западе. Россия была пограничным государством, прикрывавшим оседлые народы Запада от кочевников Востока. Она была пограничником.

Кочевник-скотовод, пасущий скот на выжженных солнцем степных просторах летом и на тех же, но уже обледенелых просторах зимой, имел совершенно другие взгляды на войну и совершенно другие ее правила. Ему нужна была земля, но не в том виде и не в том количестве, в котором она нужна была земледельцу. На той же площади, где земледелец мог сеять урожай, достаточный, чтобы прокормить в течение года свою семью, кочевник едва мог вырастить овцу, которую съедал со всей семьей за один-два дня. Кроме того, изменчивость климата, засуха в одних районах или гололед в других требовали быстрых перемещений на огромные расстояния в места, менее пострадавшие от климатических явлений. По этой причине кочевнику требовалось земли в сотни и тысячи раз больше, чем земледельцу. Ему нужна была возможность безопасно откочевать летом на север на 1,5-2 тысячи километров, а зимой вернуться обратно. Кочевнику, чтобы жить, нужен был простор.

Поэтому войны между кочевниками велись не за обладание налогом с порабощенных народов, а за очистку территории от этих народов. Этим объясняется поражавшая всех жестокость кочевников: захватив в плен противника, они убивали и старых и малых – всех, в ком не видели пользы, скажем, кого нельзя было продать как раба в третьи страны. Тут не имело значения, кто ты – солдат или мирный житель. На той территории, что присмотрел себе кочевник, тебе, с его точки зрения, делать было нечего.

Кроме экономического, имелся и чисто военный аспект. На войну кочевники собирались в большие подвижные группы – орды, но в мирной жизни они рассыпались по степи мелкими и потому беззащитными кочевьями. Если бы они в соответствии с западными правилами ведения войны, взяв и ограбив город, оставили бы его жителей в живых, то те спустя некоторое время могли бы перебить кочевников, нападая на каждое кочевье отдельно. С этой точки зрения оставлять местных жителей в районах, пригодных для кочевого выпаса скота, было бы преступной халатностью, и потому все жители уничтожались либо запугивались убийствами до парализующего волю страха.

Поддерживать мирные отношения с кочевниками было сложно. Во-первых, их культура, позволяющая выжить в суровых условиях, была на очень низком уровне в области техники и технологии, товарных 'производств и ремесел. Они не умели получать и выделывать железо, стекло, керамику и многие из тех видов товаров, производство которых давно и успешно освоили оседлые народы. Кочевники вынуждены были эти товары каким-либо образом приобретать, но для торгового обмена они имели только скот. А скот по тем временам и так стоил не очень дорого (о чем я скажу ниже) и, кроме того, доставка его на большие расстояния для продажи была чрезвычайно затруднена. Таким образом, для кочевника наиболее доступной формой получения необходимых товаров оставался военный разбой – набег на города и села. Причем в качестве товара использовались и захваченные пленные – их кочевники продавали на невольничьих рынках Средней Азии и Средиземноморья. Время от времени кочевые племена, особенно потерпевшие поражение, могли вполне искренне заключить мирный договор с Россией, но наступал товарный голод, подрастало новое поколение джигитов, и они снова устремлялись в набег.

Во-вторых, кочевники первыми освоили стратегическую оборонную инициативу, которую в США впоследствии стали сокращенно называть СОИ. Идея заключалась в возможности нанесения противнику безнаказанного для своего населения удара. Отряды кочевников в начале лета внезапно вторгались в пределы России, быстро грабили все, что могли, и быстро откатывались назад. Российские князья с дружинами бросались в погоню. Но кочевники, собрав весь свой народ и весь скот, продолжали отходить дальше и дальше на восток в тысячекилометровые бескрайние степи. Высохшую траву за собой поджигали, лишая русские войска корма для лошадей, колодцы отравляли. Наказать их за набег становилось невозможно или, по крайней мере, очень затруднительно.

Подобная стратегия и тактика кочевников требовала от России менять правила ведения войны на Востоке, вообще должна была заставить россиян задуматься о том, как дальше быть. Ведь на многие сотни километров от кочевников невозможно было селиться и вести хозяйство – очень высок был риск, что тебя ограбят и если даже не убьют, то продадут рабом на галеры, Правда, до определенного момента кочевники были разобщены, воевали не только с оседлыми народами, но и между собой, а поэтому и сами были слабы. И до поры до времени на Руси считалось мудрым поступать, как на Западе, то есть населению в войне не участвовать, а нанимать князей, поручая им свою защиту.

Однако почти девять веков назад Чингисхан объединил кочевников в государство высочайшей цивилизации, но в очень узких областях – политической и военной. И при нем кочевники по-прежнему были крайне отсталы в товарном производстве, даже оружие они покупали либо добывали в бою, но они создали сильнейшую армию мира, солдат высочайшей военной выучки и храбрости, ввели крепкую дисциплину и в армии и в государстве. Одним ударом кочевники начали громить все близлежащие государства, причем и такие, как Китай, численность населения которого в сотни раз превышала численность кочевников. Эти государства, кичась, как им казалось, своей высокой цивилизацией, глядевшие на кочевников, как на дикарей, на полуобезьян, оказались неспособными сопротивляться военной цивилизации Чингисхана, они падали перед его армией на колени, становились бесправными рабами.

В 1223 году полководцы Чингисхана Джебе и Субедей, разгромив ясов, обезов и половцев, вошли в землю Русскую.

Нельзя сказать, что русские не почувствовали опасности. Князья собрали войска и выступили навстречу врагу. Повели объединенную армию три Мстислава: киевский, черниговский и галицкий (Удалой). Все три были Мстиславы и, к несчастью, все три старшие из княжеского рода. Были и младшие: Даниил Волынский, Всеволод Мстиславович киевский, Михаил -племянник черниговского, Олег курский и другие. Как видим, князей хватало.

Перешли реку Калку, стали станом. 31 мая Мстислав Удалой выехал из лагеря и увидел, что татары приготовились к битве. Он вернулся в стан и дал команду только своим полкам изготовиться к бою. Остальные князья спокойно сидели в стане, ничего не зная. Летописец утверждает, что Удалой сделал так из зависти.

Татары ударили, смяли союзников русских – половцев, те бросились бежать через стан не успевших ополчиться русских; увидев, что дело плохо, Мстислав киевский не двинулся с места, лагерь у него был на горе, он огородил его кольем и засел там.

Разгром русской армии был полный. Выговорившего себе почетную сдачу Мстислава киевского татары положили под помост, на который сели обедать, и так задушили. Шесть князей были убиты в бою и во время бегства. Надо бы их пожалеть, да не жалеется. Оценивая действия Мстислава Удалого да Мстислава киевского, начинаешь понимать Ивана Грозного, жестоко расправившегося, со всеми такими суверенитетчиками.

Ведь им была доверена огромная русская армия, доверена была Россия. А они, мерзавцы, из-за своих поганых амбиций все погубили. Тысячи дружинников полегли на берегах Калки, принял смерть в бою и Алеша Попович со своими собратьями. Дружинников и богатырей жалко, да Бог с ними – они солдаты, такова их судьба. Главное же началось после Калки.

От Калки татары двинулись в область волжских булгар, однако те их встретили дружно и разгромили. Но это было только начало.

В 1236 году к пределам Руси подошел внук Чингисхана – Бату. Великолепный полководец с лучшей в мире армией, он разгромил волжских булгар, выжег их города и уничтожил жителей. Оставшиеся в живых бросились спасаться в Русь. Затем Бату добил половцев, остатки которых откочевали в Венгрию. Народов и государств, прикрывавших Русь с востока, не осталось. И Бату ворвался в нее.

Четыре года громя разрозненные дружины, он жег русские города и уничтожал жителей. Масштаб опустошения был сравним только с природной катастрофой. Не то что районы – целые земли начисто опустошились: Курская земля, Черниговщина «от того нечестивого Батыева пленениа запустеша и ныне лесом заросташа и многим зверем обиталище бывша». Пал и был уничтожен Киев – мать городов русских.

Многие князья с дружинами, честно исполняя долг, пали в боях с татаро-монголами, разумеется, ослабляя их. Но были и такие, что вслед за половцами сбежали в Венгрию. Как бы то ни было, но сопротивление не только не привело к успеху, но даже и не уняло Бату. В 1241 году он перешел Карпаты, нанес сокрушительное поражение польско-немецкому рыцарству, ворвался в Силезию, но был остановлен войсками чешского короля Владислава. Не приняв боя, Бату вернулся, по дороге опрокинул венгерско-французско-австрийскую рыцарскую армию, гнал ее до Пешта и на ее плечах ворвался в столицу Венгрии. Ну, да ладно, не о Бату речь.

Для кочевого выпаса скота лесная часть России была мало пригодна. Этим она не представляла собой ценности для татар, и у них не было особой необходимости очищать ее от людей полностью. Поэтому были вырезаны города и села только лесостепной части, чтобы предотвратить в будущем нападение оттуда на степь, а лесная часть была просто покорена и ограблена. Жителей городов, которые пытались оказать сопротивление, таких, как Козельск, полностью уничтожили, а тех, кто сдался, частью увели в рабство, а частью оставили в живых, наложив непомерный налог. Сдавшихся князей и дружины тоже частью пощадили, поручив им собирать дань татарам и защищать Россию, а заодно и Орду с Запада, где тоже было достаточно желающих пограбить.

Век спустя, когда государство Чингисхана, раздираемое междоусобицами, начало слабеть, западные соседи России – Литва и Польша – захватили и держали уже под своим владычеством ту юго-западную лесостепную, наиболее ослабленную часть, что впоследствии была названа Украиной, немецкие же ордены захватили северо-западные земли. Этими ударами западные соседи отрезали России выходы к открытым морям, затруднив и торговлю, и общение с остальным миром.

Тем не менее России повезло. Разбитая и непрерывно ограбляемая, запертая в глубине своих лесов, она осталась жить. Осталась жить, а все народы восточнее ее были вырезаны полностью, и названия их исчезли из памяти людской.

Повезло России и в другом. За время тяжелейшего, дикого и унизительного татаро-монгольского рабства россияне поняли то, чего не понимали и не понимают другие народы, правда, в последнее время, и россияне перестали это понимать. А тогда рабство на грани смерти их научило многому.

 

ГЛАВА 3 УМОМ РОССИЮ НЕ ПОНЯТЬ?

Могут ли понять Россию на Западе, для которого столетиями войны были сродни развлечениям? Может ли понять Россию американец, для которого, по-видимому, до сих пор война – это любимая забава Рэмбо? Могут ли нас понять те, кто в 1945 году от удара подыхающего Гитлера под Арденнами, когда погибло всего до 9 тысяч американских солдат (для масштабов той войны слово «всего» перед 9 000 погибших правомерно), слезно запросили помощи у не готового к наступлению Советского Союза? Могут ли понять Россию наши отечественные мудраки, для которых единственная мудрость – это смотреть на все глазами того же Запада?

Историк Ключевский подсчитал, что с 1228 по 1462 год, за период, когда формировался великорусский народ, Русь вынесла 160 внешних войн. Только внешних. В шестнадцатом веке она 43 года воюет с Речью Посполитой, Ливонским орденом и Швецией, одновременно защищаясь от набегов татар. Да каких набегов! В 1571 году крымский хан Девлет-Гирей сжег Москву. По русским летописям, погибло до 800 000 душ. Возможно, это преувеличение, но летописи дают такие подробности. Хоронить мертвых не было ни сил, ни возможностей, трупы сбрасывали в реку, «Москва-река мертвых не пронесла: нарочно поставлены были люди спускать трупы вниз по реке; хоронили только тех, у которых были приятели».

Какие реки, протекающие через столицы западных государств, видели подобное? Сена, Темза, Потомак?

В семнадцатом веке Россия воюет 48 лет! В восемнадцатом веке Россия воюет 56 лет!

Жестокие войны, подавляющее число которых было направлено на уничтожение русских, стали правилом, жизнью России, а мир... мир – исключением из правила.

Могло в таких условиях за эти столетия у русских выработаться свое мировоззрение, свой взгляд на свободу, на демократию? Да, могло. И оно выработалось. Даже тупой ученик за пятьсот лет обязан что-то понять и чему-то научиться. Демократия – это ситуация, когда народ имеет в стране власть. Однако по критериям мудрости, принятой на Западе, народом считается каждый человек. Считается, что это мудро, и, естественно, каждый мудрак и там, и у нас тоже так считает. Поэтому демократическим считается то государство, которое удовлетворяет желания большинства той части населения, которая имеет возможность требовать. Когда толпа мудраков собирается в здании или на площади и начинает требовать: «Не хотим этого короля, а хотим другого!», то с точки зрения мудрака – это вершина демократии. Мудрак рассуждает: «Король – это глава государственного аппарата, и если мы подберем короля, который будет служить народу (а под народом мы подразумеваем лично себя – мудраков), то такой король и такой государственный аппарат будут демократичными».

Такова мудрацкая логика, и такой она была во всех государствах и в России до порабощения ее кочевниками.

Кстати, и во время татаро-монгольского рабства в России были места, куда кочевники из-за глухих лесов и болот просто не добрались. Таким местом был Новгород. Там мудрацкая демократия существовала очень долго. Этот город подвергался нападениям Литвы или Ордена, и новгородцы приглашали для своей защиты опытного в боях князя, например, Александра Невского. Но когда князь отбивал нападение врага, его почти сразу из города выгоняли. Крутой нрав Александра, заставлявшего жителей излишне, по их мнению, тратить силы на оборону города, мудракам-новгородцам не нравился. Тем не менее и старые и новые наши историки-мудраки всегда берут Новгород за образец народной демократии.

По мере того, как кочевники убивали или угоняли в рабство россиян, представления русских о демократии стали меняться. Стала подвергаться сомнению логика мудраков, которая выражалась в следующей сентенции: «Если народ – это я, то служить я должен сам себе, в том числе и своей чести, и своей славе. И если во имя своей чести мне надо умереть, то что же – я умру, так как этим я прославлю себя и в себе свой народ. Но если мне предстоит умереть, а ни чести, ни славы для себя я не заработаю, то вместе со мной умрет мой народ. Это бессмысленно. Лучше сдаться на милость победителя, тогда я спасу себя и в себе – народ. Заставляет меня идти в бой и на смерть государство и его глава – царь или король, в том числе и на такую смерть, где ни чести ни славы я не найду. Чем больше я буду рабом государства, тем больше я буду подвергать себя лишениям и смертельному риску. Поэтому чем я буду более свободен от государства, тем больше буду служить себе и в себе народу, следовательно, тем больше я демократ!» Но в те времена для россиянина сдача в плен почти без вариантов означала либо смерть от руки кочевника, либо рабство на галерах. Продолжалось это столетиями, было время все обдумать. И постепенно образ мыслей россиян стал меняться: «А народ ли я? А может, народ – это не я, а все живущие в моей стране, в том числе и дети, в том числе и еще не родившиеся дети наших детей? Тогда я не народ, тогда я только частица народа. И если я хочу быть демократом, то мне нужно служить не себе, а всему народу. При этом, если я испытываю лишения, то это еще не значит, что народ испытывает их, мои лишения могут обернуться отсутствием лишений у моих детей. Если я умираю, защищая свою страну, то вместе со мной умирает только очень малая частица народа, а народ будет жить, так как своей смертью я его смерть попрал. И не важно – умер ли я на глазах восхищенных моим героизмом зрителей или незаметно в мучениях скончался от болезней в осажденной крепости. Враг, стоящий под ее стенами, не идет в глубь моей страны, не убивает мой народ. Но если я сдамся, то враг, не сдерживаемый мною, пойдет убивать мой народ дальше».

Ливонский летописец Рюссов: «Русские в крепости являются сильными боевыми людьми. Происходит это от следующих причин. Во-первых, русские – работящий народ: русский в случае надобности неутомим во всякой опасной и тяжелой работе, днем и ночью, и молится Богу о том, чтобы праведно умереть за своего государя. Во-вторых, русский с юности привык поститься и обходиться скудной пищей; если только у него есть вода, мука, соль и водка, то он долго может прожить ими, а немец не может. В-третьих, если русские добровольно сдадут крепость, как бы ничтожна она ни была, то не смеют показаться в своей земле, так как их умерщвляют с позором; в чужих же землях они не могут, да и не хотят оставаться. Поэтому они держатся в крепости до последнего человека, скорее согласятся погибнуть до единого, чем идти под конвоем в чужую землю. Немцу же решительно все равно, где бы ни жить, была бы только возможность вдоволь наедаться и напиваться. В-четвертых, у русских считалось не только позором, но смертным грехом сдать крепость».

Да, со временем татары научили, и русские стали думать: «Если я демократ, то я должен быть рабом своего народа, я должен ему отдать все. Организуют нас на службу народу государство и его глава – царь. Следовательно, я должен быть не наемником за деньги, а рабом, добросовестным рабом государства и царя. Только став рабом народа, я освобожу народ от любого гнета, сделаю его свободным».

Но среди нас, рабов, очень много мудраков, которые считают народом только себя лично и хотят быть как на Западе – свободным от службы и ему (народу), и государству. Чем их больше, тем больше тягот и по защите народа, и по защите их – мудраков – падает на меня, на раба. Это несправедливо. И если царь действительно служит, как и я, народу, то у него должна быть железная рука против мудраков: он должен их либо заставить служить народу, как это делаю я, либо перебить, чтобы другим неповадно было становиться мудраками и перекладывать на меня, как на раба народа, все трудности и опасности службы.

Таким образом, трехсотлетняя власть татар привела к тому, что все больше и больше россиян по своему мировоззрению становились истинными демократами – рабами своего государства.

Между прочим, подобный образ мыслей не был понятен не только жителям Запада, но и большинству наших историков. Сложилось устойчивое мнение, что Россия – страна рабов (и это правильно), но мало кто понимал, чьи это рабы, кому они служат. Считалось, что русский – это такая тупая скотина, которая без плети жить не может. При этом подобные историки и исследователи как-то обходили вниманием то, что за пятьсот лет после рабства у кочевников эти тупые скоты не склонили головы ни перед кем, ни один захватчик больше не смог поставить их на колени в то время, когда почти все западные страны по паре раз в столетие на колени становились.

Причем Россия была свободной даже тогда, когда численность россиян была вдвое меньше, чем численность любого их западного соседа.

Что касается плети, то Запад не видел, кому она предназначается, не понимал, что раб-россиянин, раб своего народа, меньше всего боится этой плети, так как она в идее своей не ему предназначалась. Правда, попадало от этой плети и преданным рабам, но лишь тогда, когда в руки ее брали холуи-мудраки, желающие продемонстрировать свою мудрость и преданность царю. Такое было, и от этого ненависть россиян-рабов к мудракам еще больше возрастала.

Сейчас наши мудраки-демократы пеной исходят от ненависти к Ивану Грозному: как же, в его царствование были казнены от 4 до 5 тысяч князьев, да бояр, да прочей тогдашней «интеллигенции». А спросите их, чего вы, собственно, слюной брызжете? Ведь Иван Грозный давно умер, и если говорить о ненависти, то тогда надо говорить о ненависти к нему его современников. Иван Грозный вел очень неудачные войны с польским королем Стефаном Баторием, в рядах последнего дрался наблюдательный немец Гейденштейн. Он записал о Грозном: «Тому, кто занимается историей его царствования, тем более должно казаться удивительным, что при такой жестокости могла существовать такая сильная к нему любовь народа, любовь, с трудом приобретаемая прочими государями только посредством снисходительности и ласки. Причем должно заметить, что народ не только не возбуждал против него никаких возмущений, но даже высказывал во время войны невероятную твердость при защите и охране крепостей, а перебежчиков вообще очень мало. Много, напротив, нашлось во время этой войны таких, которые предпочли верность князю, даже с опасностью для себя, величайшим наградам»;

Иван Грозный так и остался для мудраков кровопийцей, а в сказаниях народа — очень добрым царем. Историк Ключевский даже делает вывод, что вот, дескать, русский народ – это очень незлобивый народ. Это не так. Русские в ярости своей жестоки и злы. Но у раба-русского не может не вызвать добрых чувств раб-царь. Царь – раб своего народа.

Идея о том, что русские очень любят быть рабами своего царя, своего государства, тешит наших мудраков. Любое упорство россиян по защите своего Отечества объясняется ими боязнью царя или государства. Это и понятно. Ведь мудрак все мерит по себе и царя и государства страшно боится, так как не хочет им служить. Мудрак обычно говорил: «Россияне потому так упорно защищались, что иначе царь их убил бы!» И не задумывался, что человеку в принципе все равно, кто его убьет – враг или свой царь. Да и в истории России все было не так. Парю как таковому не служили. Служили Родине.

В 1980 году первым изданием вышла замечательная книга Ф.Ф.Нестерова «Связь времен». Многие из вышеприведенных примеров взяты из нее. И хотя автор не со всеми выводами Нестерова согласен, но книгу его считает поистине замечательной. Не для мудраков.

Для обоснования того, что русские служили не царю, приведем пример, взятый также из книги Нестерова.

«С 21 сентября 1609 года по 3 июня 1611 года армия польского короля Сигизмунда осаждала Смоленск. За время осады успело рухнуть Московское государство: в 1610 году Василий Шуйский был свергнут с престола, бояре для защиты Москвы от Лжедмитрия впустили в нее польское войско гетмана Жолкевского и отправили в стан Сигизмунда посольство, чтобы просить у него сына, королевича Владислава, на русский трон. Сигизмунд соглашается, но требует от послов Смоленск. Послы передают его слова смолянам.

Так, совершенно неожиданно защитникам города пришлось самим решать, продолжать ли оборону, или впустить Владислава с польским войском. Смоляне согласились впустить Владислава как русского царя, но не как польского королевича, сопровождаемого польскими ратными людьми. Но на последнем настаивает Сигизмунд, это его последнее условие.

Над Смоленском не было уже верховной власти, церковь разрешила всех от клятвы верности низложенному царю, смоляне с крепостных стен видели плененного Шуйского в королевском лагере на пути в Варшаву — некому было «казнить их казнью» за сдачу города. Многие русские города признали Владислава царем, и поляки на этом основании называли жителей Смоленска изменниками. Все знали, что Смоленск – ключ к Москве, но зачем хранить ключ, когда сбит замок? К тому же город в течение года выдержал осаду, горел от раскаленных польских ядер, страдал из-за отсутствия соли и был поражен каким-то поветрием. Превосходство польской армии было очевидным, падение крепости оставалось лишь делом времени так как неоткуда ждать помощи, а условия сдачи были милостивыми. Не пора ли подумать о жизни женщин и детей, прекратить бессмысленное кровопролитие? Дети боярские, дворяне и стрельцы колебались в ответе, воевода молчал, архиепископ безмолвствовал. Черные люди посадские, ремесленники и купцы настояли на обороне до конца, и Смоленск ответил королю: «Нет!» Перед русским посольством во главе с митрополитом Филаретом смоленские представители, дети боярские и дворяне, разъяснили, что хотя поляки в город и войдут, но важно, чтобы их, смолян, в том вины не было. Поэтому они решили: «Хотя в Смоленске наши матери, и жены, и дети погибнут, только бы на том стоять, чтобы польских и литовских людей в Смоленск не пустить».

Потом был приступ. Поляки, взорвав башню и часть стены, трижды вламывались в город и трижды откатывались назад. Потом вновь перешли к правильной осаде, днем и ночью засыпали Смоленск ядрами. Потом снова приступали к крепости, снова отступали, снова долбили ее стены и башни из пушек, снова вели подкопы и взрывали укрепления. Так в течение еще одного нескончаемого года. К лету 1611 года число жителей сократилось с 80 до 8 тысяч душ, а оставшиеся в живых дошли до последней степени телесного и душевного изнурения. Когда 3 июня королевская артиллерия, сосредоточив весь свой огонь на свежеотстроенном участке стены, разрушила его полностью и войско Сигизмунда вошло наконец в город через пролом, оно не встретило больше сопротивления: те смоляне, которым невмоготу было видеть над Скавронковской башней польское знамя, заперлись в соборной церкви Богородицы и взорвали под собой пороховые погреба (по примеру сагутинцев, замечает польская хроника); другим уже все было безразлично: безучастно, пустыми глазами смотрели они на входящих победителей. Сигизмунду передали ответ пленного смоленского воеводы Шеина на вопрос о том, кто советовал ему и помогал так долго держаться: «Никто особенно, никто не хотел сдаваться». Эти слова были правдой. Одного взгляда на лица русских ратных людей было довольно, чтобы понять, что брошенное где попало оружие не служило просьбой о пощаде. На них не было ни страха, ни надежды – ничего, кроме безмерной усталости. Им уже нечего было терять. Никто не упрекнул бы Сигизмунда, если бы он предал пленных мечу: не было капитуляции, не было условий сдачи, никто не просил о милости. Сигизмунд, однако, не захотел омрачать бойней радость победы и разрешил всем, кто не хочет перейти на королевскую службу, оставив оружие, покинуть Смоленск.

Ушли все, кто мог еще идти. Опустив головы, не сказав слова благодарности за дарованные жизни. Пошли на восток от города к городу по истерзанной Смутой земле, тщетно ища приюта, питаясь подаянием Христа ради. Когда добрались до Арзамаса, местные земские власти пытались было поселить под городом нищенствующих дворян и детей боярских, да арзамасские мужики не захотели превращаться из черных крестьян в крепостных и прогнали новоявленных помещиков дубьем.

Эти странники с гноящимися под драным рубищем ранами, с беззубыми от цинги ртами еще не знали, что пролитая кровь, смерть товарищей, гибель семей не были бесцельной, бессмысленной жертвой. Они выполнили долг перед государством как смогли, но где оно, их великое государство? Без малого восемьсот верст прошли они, но на своем скорбном пути видели лишь одну и ту же мерзость запустения. Защитникам Смоленска мысли не могло прийти о том, что истинными победителями остались они.

Однако это было именно так. Польская и литовская шляхта, истомленная долгой осадой, сразу же после взятия города разошлась по домам, несмотря на все уговоры и посулы короля. Сигизмунд с одними наемниками был не в состоянии продвинуться дальше в глубь России и оказать существенную помощь засевшему в Москве польскому войску. Восстановив стены и оставив в крепости гарнизон, он вернулся в Варшаву. В России между тем начиналось народное движение за освобождение Москвы и восстановление Московского государства. Нужно было время, чтобы оно разрослось и набрало силу. Верный Смоленск и послужил ему, сам того не ведая, надежным щитом.

История обычно чуждается театральных эффектов. Ее герои, вышедшие на сцену в первом действии драмы, как правило, не доживают до заключительного. Для смолян было сделано исключение. Неисповедимыми путями приходят они в Нижний Новгород как раз тогда, когда Минин бросает свой клич. Смоляне первыми откликаются на призыв, образуя ядро собираемого народного ополчения. Потом в его рядах с боями доходят они до столицы, отражают у Ново девичьего монастыря и Крымского моста последний, самый страшный натиск войска гетмана Ходкевича, прорывающегося к осажденному в Кремле и Китай-городе польскому гарнизону, и наконец среди пылающей Москвы на Каменном мосту во главе с Пожарским принимают капитуляцию королевских рот, выходящих из Кремля через Боровицкие ворота.

Личная судьба смоленского воеводы Шеина также имеет определенный исторический интерес. Вернувшись из Польши по обмену военнопленными, он вскоре по указу царя Михаила Федоровича возглавил десятитысячную рать, отправленную отвоевывать потерянный Смоленск. Едва русские расположились под городом, отстроили палисад и деревянную крепость, острожек, как на помощь осажденным пришел со всей армией Владислав, теперь уже король Польши. Осаждающие оказались между двух огней и осажденными в свою очередь. Прорвать внешнее кольцо и дать бой в чистом поле русская рать не могла из-за численного и, главное, качественного превосходства регулярного польского войска; а отсиживаться в окружении также не было никакой возможности, поскольку запасы продовольствия быстро подходили к концу. К тому же иностранные наемники, бывшие на этот раз под началом у Шеина, громко требовали сдачи, грозя бунтом и переходом в польский лагерь. Шотландцы принялись сводить старые счеты с англичанами. Те и другие открыто показывали свое пренебрежение к требованиям воинской дисциплины. Полякам, со своей стороны, не было смысла лезть на русские укрепления; дожидаться же того, чтобы упорные московиты перемерли с голоду или пошли на безоговорочную капитуляцию, тоже не хотелось – и так всю зиму пришлось провести в поле без дела. Так или иначе, Шеину удалось выговорить условия выхода из окружения.

Утром 19 февраля русская рать без барабанного боя, со свернутыми знаменами и с затушенными фитилями вышла из своих укреплений и остановилась у подножия холма, где на коне сидел польский король, окруженными сенаторами и рыцарями. Русские знамена были положены у его ног, а знаменосцы отошли на три шага назад. Шеин и другие воеводы, спешившись, низко поклонились Владиславу. Пушки тут же были переданы победителям. Предложено было выйти из рядов тем, кто пожелает перейти на королевскую службу. Иностранцы вышли почти все, из московских людей 8 человек (из них 6 казаков). После этого Владислав в знак приязни к своему знакомцу еще со времен первой осады воеводе Шеину, дозволил взять с собой 12 полковых пушек (последнее условиями капитуляции не предусматривалось). По знаку короля знаменосцы подняли и развернули знамена, стрельцы запалили фитили, раздалась дробь барабанов, и все войско двинулось восвояси по Московской дороге.

На этот раз все прошло на уровне лучших европейских стандартов: красочная мизансцена, музыкальное сопровождение и даже заключительный милостивый жест короля воспроизводили в деталях представления, которым Запад не раз был зрителем в эпоху Тридцатилетней войны. Опущенной оказалась лишь одна частность. Там побежденные полки в полном составе с охотой переходили под знамена великодушного, а главное, более щедрого победителя (ибо победитель, как правило, получал возможность быть щедрым). Здесь перешла лишь жалкая горстка московитян.

Причиной столь странного для европейцев явления не могло быть какое-то особое озлобление русских против поляков. Несмотря на то, что борьба России против Литвы и Польши велась более трех столетий, в ней не видно того ожесточения, которое, например, всякий раз прорывалось в более коротких столкновениях русских с Орденом. В разгар Смуты русские города по доброй воле присягали Владиславу, а польско-литовская шляхта не раз выдвигала кандидатуру московского царя на престол Речи Посполитой. Московские щеголи, отправляясь на войну с Польшей, наряжаются в платья, сшитые по варшавской моде, и берут с собой в поход книги, переводы с польского. Вообще говоря, Речь Посполитая не должна была казаться русским ратным лицам, стоявшим у подножия холма, совершенно чуждым государством. Она включала в себя русские земли, пользовавшиеся широким самоуправлением. Русские магнаты Острожские, Вишневецкие, Ходасевичи, Чарторыйские, Сапеги и другие вошли в высший слой польской аристократии, оттеснив чисто польских по своему происхождению Пястов. И напротив, до трети всех боярских и дворянских семей в Московии произошли от выходцев из Польши и Литвы. Иногда граница разрезала одну семью.

Так, князья Мосальские, служившие в Варшаве и Москве, вполне могли встретиться друг с другом на поле боя. Польский король был одновременно и «князем русским». Почему бы русским дворянам и детям боярским, этим «холопам государевым», составлявшим ядро войска Шеина, не признать Владислава своим князем, не выбрать шляхетскую «злату вольность», не оставить тяжкую и неблагодарную службу царскую ради вольготной и хорошо оплачиваемой королевской, почему бы не распроститься с московским и кнутом и батогами? Не последним по силе доводом был еще и голод. Русские ратные люди были голодны. За три месяца сидения в осаде недоедание успело смениться самым настоящим голодом. Многие от слабости едва держались на ногах. И многие были больны: уже давно в костры пошло все, что могло гореть, последние недели приходилось дневать и ночевать на морозе.

Польский лагерь совсем рядом, манит дымком, запахом горячей пищи. Москва далеко, на другом конце снежной пустыни. Как еще встретит она свое опозоренное воинство? Больным лишь нечего бояться — для них довольно места по обеим сторонам Смоленской дороги. И все же нельзя выходить из рядов. Нужно стоять, опустив от стыда головы, а потом идти. Жить не необходимо, идти необходимо. Туда, где бьется суровое сердце России.

Пятая часть вышедшей из-под Смоленска рати погибла в пути. Шеин в докладе, представленном боярской думе, привел точную цифру убыли от болезней: 2004 ратника. Они тоже сказали свое «нет!».

Кремль не оценил дипломатического искусства своего воеводы. Шеину и его молодому помощнику Измайлову было предъявлено обвинение в государственной измене. Бояре выговорили им: «А когда вы шли сквозь польские полки, то свернутые знамена положили перед королем и кланялись королю в землю, чем сделали большое бесчестие государеву имени...» Выговор завершился приговором... Палач, подойдя к краю помоста, поднял обе головы над толпой, чтобы хорошо видели все: пусть замолчат те, кто толкует о том, что московскому люду не под силу стоять против литовского короля; пусть Польша полюбуется на плоды своего рыцарского великодушия; пусть ждет новую рать и пусть знает, что, если даже вся Смоленская дорога превратится в сплошное кладбище, Смоленск все же будет русским».

Эти строки Ф.Нестерова трудно читать без внутреннего содрогания, без спазм в горле. И тогда — в 1980 году. Но каково читать их тем, кто видел так называемое Всеармейское совещание офицеров Вооруженных Сил СССР? Эти алчные и трусливые шакальи рожи с генеральскими звездами, это лакейство, эту подлость людей, получивших от народа все, но в трудный для него час плюнувших на присягу, на волю народа, высказанную на референдуме? Наши предки Шеину голову снесли. Боже, что бы сделали они с этими подонками?!

Итак, держа Россию на грани жизни и смерти, татаро-монголы создали из нее особую нацию, которая начала смотреть на себя как на единую семью, целью которой было выживание. Но семье нужен единый глава, единый, а не несколько. Иначе стало бы уже несколько семей и не было бы гарантии их совместного действия. Таким началом был царь-самодержец. Самодержавие создавалось несколько веков, и в этот период народ в массе своей безусловно поддерживал кандидатов-самодержцев, с пониманием относясь к их жестокой борьбе со всеми суверенитетчиками.

Однако монархия, основанная на престолонаследии, имеет существенный дефект – дети могут не повторять родителей. Отец мог быть рабом своего народа и отдавал ему все, а сын или внук порой оказывался придурковатым романтиком рыцарских эпох, да еще и западного толка, да еще и мудраком вдобавок. И не было закона избавиться от неудачной шутки природы. Приходилось русским каждый раз что-то придумывать. Если возьмем глав и наследников императорского рода России и посмотрим, какой смертью они закончили свой путь, то статистика будет довольно поучительная.

1. Петр I – своей смертью

2. Алексей Петрович, наследник – убит отцом

3. Екатерина I – своей смертью

4. Петр II – своей смертью

5. Анна Иоанновна – своей смертью

6. Иоанн Антонович – убит конвоем

7. Анна Леопольдовна, правительница – умерла в тюрьме

8. Елизавета – своей смертью

9. Петр III – смещен гвардией, убит

10. Екатерина II – своей смертью

11. Павел – убит гвардией

12. Александр I – своей смертью

13. Николай I – своей смертью? (покончил с собой?)

14. Александр II — убит революционерами

15. Александр III – своей смертью

16. Николай II – убит революционерами

17. Алексей, наследник – убит революционерами

С 1721 года, когда Петр объявил себя императором, по 1917 год, за 196 лет империи, из 17 человек, имевших непосредственное отношение к ее управлению, своей смертью умерло всего 9 человек, если считать и Николая I, то есть чуть более половины. А другая половина оказалась России так или иначе не нужна. Среди убитых были и явно невиновные, скажем дети, но и явные мудраки, чье мудрачество и явилось причиной их смерти.

196 лет на 17 человек – это менее 12 лет на каждого или 14 лет на тех, кто действительно правил. Для такого срока 50-процентная вероятность смерти – это много. Должность российского императора была опаснее должности летчика-испытателя или космонавта.

И заметьте, ни в одном случае не было того, что, например, обычно и на Востоке и на Западе – не было убийства с целью захвата трона претендентом. Смещали императора силы более мощные, чем претендент. Можно было бы говорить об интриге Екатерины II против Петра III, но с того момента, когда он подписал свой первый указ, Россия подписала ему смертный приговор и судьба его была уже предрешена и без Екатерины.

Но к чести российских великих князей, царей и императоров большинство из них понимали свое предназначение и честно исполняли свой долг, не жалея ничего. И – подчеркнем – никого.

Пожалуй, уместно рассказать о действиях Дмитрия Донского на Куликовом поле, так как эта книга все-таки об управлении людьми, а перед Дмитрием стояли чрезвычайно тяжелые управленческие задачи. Он их решил и показал русским, что они могут победить доселе непобедимую армию татар.

Прошло 150 лет после битвы на Калке, русские немного окрепли и увеличили сопротивление Орде. Московский князь самовольно уменьшил выплату дани, набеги мелких отрядов татар встречали вооруженное и часто успешное сопротивление князей. Новгородские «демократы» посылали по Волге отряды разбойников (ушкуйников) грабить татарские поселения.

Правитель Орды Мамай, в конце концов, собрал огромную армию, возможно, 100 000 человек, чтобы по-настоящему проучить Русь, напомнить ей, кто есть кто. Действовал он в союзе с литовским князем Ягайлом и в битву должен был вступить вместе с литовскими войсками. Для Дмитрия политическая обстановка была отвратительна. Русь не объединена, с Дмитрием враждовали многие князья, рязанцы вообще выступили вместе с Мамаем и участвовали в битве на стороне татар.

Перед Дмитрием стояла и тяжелейшая военно-экономическая задача. Ему подчинялось уже довольно много российских князей со своими дружинами. Это были воины-профессионалы, храбрые, умеющие драться, достаточно хорошо вооруженные и защищенные. Но их было не боле 40 тысяч. Выходить с такими силами на бой с сильнейшей армией было безумием, даже если бы она и не превосходила россиян численностью.

И Дмитрий призвал народ – крестьян и горожан, сделал то, что и в голову никому бы не пришло за Западе. И не только потому, что это были нонкомбаттанты. Дело в том, что имеющийся к тому времени опыт говорил, что 15-20 конных рыцарей без труда разгоняют 3-4 тысячи восставших крестьян. Использование пехоты против кавалерии в те времена вообще не практиковалось, с точки зрения западных мудрецов это было бессмысленным идиотизмом.

Устав Ордена Тамплиеров даже не возбранял пешим кнехтам разбегаться при встрече с кавалерией без ущерба для их чести. Да и значительно позже положение не изменилось. В 1456 году две сотни московских дворян рассеяли новгородскую рать из пяти тысяч человек, а в 1471 году 4,5 тысячи московского феодального войска разгромили без труда сорокатысячное новгородское ополчение.

Но Дмитрий вопреки западной мудрости призвал народ – свыше 100 тысяч человек. При этом возникла такая экономическая проблема: ни латами, ни мечами, ни арбалетами, ни даже щитами обеспечить их не было возможности. Единственно, что он смог сделать, вручил каждому короткое копье — сулицу – и надеялся, что они захватят с собой ножи и топоры.

Российская армия быстро собралась под знамена Дмитрия.

Литовский князь Ягайло, хоть и был союзником татар, по-видимому, ненавидел их. Поэтому он формально пошел на соединение с Мамаем и на бой против Дмитрия, но шел такими длинными дорогами, так медленно и так петлял, что к бою «не успел». Кроме того, закрыл глаза на то, что два его князя не присоединились к его армии, а вместе со своими дружинами поспешили на помощь Дмитрию. И успели.

Дмитрий собрал армию общей численностью свыше 150 тысяч человек. Пришли все. Все, кроме новгородцев. Мудраки-демократы посоветовались и решили, что грабить беспомощные кочевья и доходнее, и безопаснее, чем противостоять татарам в открытом бою. Сочли, что будет мудро, если за их грехи рассчитаются остальные россияне.

Две армии двигались к месту встречи – это было просторное Куликово поле, способное их вместить. Без колебаний Дмитрий переправил свои войска через Дон, отрезав себе пути к отступлению. Он построил армию в линию, уперев правым флангом в болото, плохо проходимое для конницы, и поставил на правом фланге Олгердовичей, литовских князей Андрея и Дмитрия. Дмитрий Донской заранее планировал прорыв противником линии своих войск, и ему было важно, чтобы кочевники прорвались не на правом, а на левом фланге.

Дмитрий не планировал отбить удар Мамая или только выстоять перед ним. Да это было и нереально. Он замыслил, казалось бы, безумное – разгромить татар. Безумное, если учесть качество армии его и кочевников, учесть, что до сих пор татары в таком числе никогда не знали поражений. Но он не был мудраком и эту идею реализовал гениально.

Он сделал то, чего бы не сделал мудрак – заранее запланировал три подряд тактических поражения своих войск, заранее часть своих людей отдавал в жертву.

 Вспомним о тактике татар. Это были прирожденные кавалеристы. Еще не умеющего ходить мальчика сажали на коня и давали маленькие лук и стрелы. Кочевники не могли сами сделать мечи и кольчуги, наконечники стрел и копий. Но луки они делали сами, и огромной мощности. В их руках эти луки били без промаха. Причем стреляли татаро-монголы с ходу, с коня.

Этот вид оружия, его превосходство, определял и два тактических приема боя. Если враг был слабый, то татары, не вынимая луков, своей конной лавой сминали противника, заставляли его бежать, вырубая его – бегущего – сзади. Так достигалась победа быстрая и для татар почти бескровная. Но если противник был сильный или сильно укреплен, то татары, не соприкасаясь с ним, кружили вокруг него, расстреливая его солдат из луков до тех пор, пока противник не слабел для окончательного удара. Так как и противник стрелял, то потери татар росли, и этот прием для них был вынужденным.

Дмитрий сознавал: увидев перед собой россиян, численностью в полтора раза превышающих силы татар, Мамай не станет сразу атаковать. Он сперва расстреляет армию русских. А крестьянам без лат, без щитов укрыться от стрел будет невозможно. Их легко выбьют. Дмитрию надо было, чтобы татары приблизились к его крестьянам вплотную, на расстояние копья и топора, смешались с ними, тогда, действуя, скажем, по трое против двух конных татар, крестьяне получали шанс на успех.

И Дмитрий перед основной линией своих войск выстраивает еще две слабые передовые линии. Их задача была — умереть. Замысел был таков -конная лава татар не стала бы останавливаться перед слабой сторожевой линией, а с ходу смяла бы ее, не стала бы она останавливаться и перед передовым полком. И тогда, увидев, как легко они справляются с русскими, татары по инерции ударили бы по основной массе российских войск и застряли бы в ней.

Однако для разгрома Мамая этого было еще мало. Его военачальники могли опомниться и вывести свои войска из соприкосновения с русскими, могли отойти и расстрелять их из луков, могли вообще выйти из боя, чтобы навязать его в другом, более удобном, месте. Разгромить татар или кого угодно обороной невозможно, надо было атаковать их. Но как? Пехотой кавалерию? Абсурд! А своей кавалерии было слишком мало, чтобы атаковать противника в лоб. Эффект от нее мог быть, только если бы атаку удалось провести внезапно в – спину.

И Дмитрий планирует третье тактическое поражение своих войск. Он строит их так, что левый фланг оказывается самым слабым, он планирует его гибель, планирует прорыв кочевников и выход их в свой тыл.

Но на левом фланге, в своем тылу, он ставит лучшую кавалерию – засадный полк, с лучшим воеводой во главе, и прячет его за рощей. Расчет таков: когда масса татарской конницы прорвет левый фланг, ей, чтобы атаковать с тыла центр и правый фланг россиян, придется развернуться на 180 градусов, и в этот момент она подставит находящейся в засаде кавалерии русских свои спины. Засадная кавалерия ударит, будет гнать противника и рубить, не давая ему развернуться и перестроиться.

Чрезвычайно сложный, громоздкий и потому уязвимый план не предусматривал, чтобы Дмитрий непосредственно руководил его осуществлением. И этому были причины.

Мы уже говорили, что установившиеся на Западе и на Руси рыцарские традиции предусматривали, что герцоги и рыцари служили лично королю или князю. Да и впоследствии, когда Россия стала уже царством и империей, все ее дворяне и офицеры давали по традиции клятву в верности не ей, а государю; Дмитрий понимал: если его убьют, то князья и дружинники освободятся от этой клятвы и побегут с поля боя. Увидев, что бегут воины-профессионалы, побегут и крестьяне. Это был бы разгром.

И он ставит последнюю точку в подготовке к битве. Когда татары уже появились на горизонте и стали строиться для атаки, он выехал из строя своих войск и на их глазах снял с себя золоченый шлем, серебряные княжеские доспехи и надел их на Андрея Бренка – своего друга детства. Тот в доспехах великого князя сел на коня и возглавил войска под княжеским знаменем. А Дмитрий в простых доспехах на глазах у всех ушел в передовой полк, стал в ряды воинов, которым по его плану суждено было погибнуть.

Видевшие это князья и дружинники (а это видели все) были поставлены в сложное морально-правовое положение. Теперь, если знамя князя упадет и человек в серебряных доспехах будет убит, покинуть поле боя без потери чести они не смогут – это не Дмитрий убит, не его знамя упало. А судьбу князя в течение всего сражения не дано будет знать, только после боя можно будет выяснить, жив он или нет.

Началось сражение, и прошло оно – в силу ли случайности, или в силу гения Дмитрия – точно по его плану. Татары ударили по сторожевому и передовому полкам и легко их вырубили. С разгону конница ударила по основным русским войскам и застряла в них. Битва переросла в индивидуальные бои, в которых татары с каждой минутой несли все больший и больший урон. Литовские князья отбили удар на правом фланге и в боевой ярости сами напали на татар, ослабив этим давление на центр. Мамай не терял надежд на скорую победу, и казалось-, она уже очень близка. Его воины прорвались к всаднику в серебряных доспехах, и он пал под их ударами, пало красное знамя князя. Но русские сражались. Наконец, левый их фланг был уничтожен, кавалерия татар в последнем, казалось, рывке бросилась в прорыв и в тылу русских развернулась для решающего удара. Но здесь, как и было задумано, сидевший весь бой в засаде боярин Волынский-Боброк махнул рукой – и отборная русская кавалерия обрушила удар в спину врагу. Татары не выдержали и побежали. Русские ринулись за ними и гнали их 20 верст от поля боя. Разгром был полнейший, победа изумила мир.

Но пока это была лишь победа духа, так как материальные потери оказались огромны. Считается, что в живых осталось только 40 тысяч русских. Долго среди убитых искали Дмитрия, нашли его без сознания, «Дмитрий с трудом пришел в себя, с трудом распознал, кто с ним говорит и о чем; панцирь его был весь избит, но на теле не было ни одной смертельной раны».

Что нужно отметить? Во-первых, обратите внимание на отсутствие у Дмитрия мудрачества, на способность его принимать решения, которых требовало Дело, а не тех, которые были освящены официально признанной мудростью. Руководителю в подобных случаях приходится ставить себя в условия, когда при неудаче тебя все объявят дураком, бездарностью, человеком, из-за глупости или подлости которого погибли другие люди. Для этого нужна смелость, т.е. способность принимать рискованные решения, а не слепо следовать «мудрости» не отвечающих за результат Дела советчиков. Рисковать, зная, что твои поступки потом попадут под жестокую критику мудраков. Ведь если бы Дмитрий потерпел поражение, то представьте себе, как бы измывались над ним мудраки: и крестьян нельзя было на бой выводить – не мудро; и передовые линии на гибель не выставлять – не мудро; и кавалерию весь бой в тылу не держать – не мудро; и самому от руководства боем не устраняться – не мудро.

Во-вторых. Обратите внимание на мужество Дмитрия, на способность его отдать в жертву Делу жизни своих людей. Только болтуны, никогда не отвечающие за Дело, считают, что это просто, но в жизни, особенно для верующего, это всегда огромная тяжесть. И необходимо мужество, чтобы решиться на это,

И наконец, жертвенность Дмитрия, способность его во имя России, своего народа пойти на смерть без колебания, без шума, его презрение ко всей мишуре и почестям, окружающим должность великого князя, выделение из нее только службы народу, службы, ответственней, чем у других, и только.

Надо сказать, что жертвенностью своих руководителей Россию было трудно удивить, более того, для нее это было естественно, так как народ рассматривал их, как отца в семье, а для отца жертвенность во имя семьи естественна.

Причем отца именно всего народа, а не собственно монархического семейства. Наоборот, очень часто члены царской семьи в России становились жертвой, положенной на алтарь Отечества, препятствием, которое сметалось монархом во имя народа.

...Тяжело болел великий князь Иван III, готовится предстать перед судом Господним. Он боится Божьего наказания за грехи, боится преисподней. А в тюрьме в это время по его приказу находится его брат Андрей, и митрополит просит за него, предлагает Ивану не брать грех смерти в тюрьме родного брата на душу. Но Иван и боится, и не может освободить Андрея: «Жаль мне очень брата, и я не хочу погубить его... но освободить его не могу. Иначе, когда умру, будет искать великого княжения над внуком моим, и если сам не добудет, то смутит детей моих, и станут они воевать друг с другом, а татары будут Русскую землю губить, жечь и пленить, и дань опять наложат, и кровь христианская опять будет литься, как прежде, и вы снова будете рабами татар».

Наши отечественные мудраки все ищут близость между русскими и европейцами. А между тем, хотя бы по вышеприведенному примеру, не лучше ли поискать близости между русскими и японцами? Самурай превыше всего ставит исполнение своего долга. Он тоже боится греха и загробной жизни, и этот страх обязывает его исполнять долг. Но кодекс самурайской чести требует от самурая, чтобы он исполнил свой долг, даже если он сделает такое, за что попадет в ад.

Начав формировать регулярную армию, Петр I столкнулся, как и другие цари, с необходимостью призыва большого количества людей, не представляющих себя солдатами, а отсюда робкими, не способными подавить в себе страх. Проходило время, и эти люди в конце концов становились хорошими бойцами, но поначалу они пугались первого неприятельского выстрела, легко поддавались панике и разбегались от первого вражеского натиска. Под Полтавой Петр, боясь Карла XII и того, как бы не повторился нарвский конфуз, вводит в боевое построение войск отряды, которые в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг. получат название заградительных. Сзади боевой линии своих войск он выстраивает линию солдат и казаков и дает им приказ: «Я приказываю вам стрелять во всякого, кто бежать будет, и даже убить меня самого, если я буду столь малодушен, что стану ретироваться от неприятеля».

Так ли уж нельзя умом понять Россию, как это казалось поэту? Наверное, нельзя, если мерить ее не своим русским аршином, а западным.

Чтобы понять разницу в образе мыслей россиян и народов Запада, нужно учесть следующее. Любую страну Запада можно образно представить в виде гостиницы. Люди живут каждый в своем номере и платят за него ими же избранной администрации гостиницы за охрану и обслуживание, т.е. то, что в государстве называют налогами. Существует основной договор между администрацией и жильцами (Конституция страны) и правила (законы), в которых оговаривается, кто что и кому должен. Жильцы могут быть патриотами своей гостиницы, но при этом не вызовет недоумения и их переезд в другую гостиницу или случай, когда охранник гостиницы, законно расторгнув договор с администрацией, перейдет на службу в другой отель. Абсолютно естественно, что одни живут в бедных номерах, другие в комфортабельных. Каждый оберегает неприкосновенность своего номера (мой дом – моя крепость) и личную свободу как от остальных жильцов, так и от администрации.

В своей весьма ценимой личной свободе житель стран Запада привык ориентироваться на себя, на свою активность и предприимчивость. Он не ждет ничего особенного от своего правительства: если оно защитит его жизнь от внешнего врага и уголовника, то и это хорошо. Причем не важно, как оно это сделает, лишь бы сам житель не пострадал или пострадал в минимальной степени. В своих делах он требует, чтобы никто не вмешивался, не ограничивал его свободу, не мешал ему. Заплатил налоги – и отстаньте! Он в делах коммуникабелен, для получения какой-либо выгоды легко сходится с другими людьми. Но он и при этом остается индивидуалистом, его мир сосредоточен в нем самом.

Мировоззрение русских совсем другое.

Татары сбили нас в одну семью, научили истинной демократии, и мировоззрение наше приняло формы мировоззрения члена огромной семьи, русские перестали рассматривать свое государство, как гостиницу, они стали смотреть на него, как на огромный дом с многочисленной, но очень близкой родней. Во главе семьи, естественно, стоял отец – царь или правительство. В связи с этим доверие к ним было полнейшее: действительно, не может же отец что-либо делать в ущерб собственной семье. И те цари и правительства, которые это понимали, достойно играли свою роль.

Причем действительными и полноправными членами семьи в старые времена рассматривались только так называемые простые россияне, т.е. по тем временам – крестьяне, и, разумеется, сам царь. Люди, занимавшие промежуточное положение между царем и крестьянами, особенно чиновники органов управления государством, тоже считались членами семьи, но не совсем полноценными. «Народом – миром» крестьяне считали только себя. Если вспомните, то первыми чиновниками государства были воеводы, бояре, дружинники – те, кто организовывал народ и управлял им при военной опасности.

Эти люди в те времена очень часто были не только пришлыми, но и просто иностранцами, служившими князю или царю по найму. Возможно, поэтому к ним и впоследствии сохранилось несколько недоверчивое отношение.

В качестве анекдота можно напомнить, что до самого конца Российской империи царь ко всем обращался на «ты», в то же время ему говорили: «Вы, Ваше Величество». Говорили все, кроме крестьян, которые вели себя с царем, как с отцом, несколько фамильярно, обращаясь к нему: «Ты, царь».

Николай I как-то объезжал Россию, и в очередной деревне к нему вышли крестьяне с хлебом и солью. Бедный староста, зубривший приветственную речь, при виде царя сумел произнести только первые три слова: «Царь, ты столп...» – и его заклинило. Он снова начинал: «Царь, ты столп» – и снова забывал, что дальше. Наконец Николаю надоело: «А ты бревно», -сказал царь, забрал хлеб-соль и закончил этим митинг.

Тем не менее и чиновники и офицеры – все были членами семьи. О каких-либо договорных отношениях с царем и речи не могло быть – ну, кто же в семье договаривается с отцом? Дескать, я тебе плачу определенную сумму, а ты меня защищай, или — ты мне плати определенную сумму, а я буду защищать семью. В семье это немыслимо, в семье это естественная обязанность и тех и других. В этом незаметное, но резкое различие с Западом.

Когда Россия, объединяясь в семью вокруг Москвы, стала крепнуть, к ней с окраин от татарских границ стали стекаться крестьяне. Великий князь Московский ни о чем не договаривался с вновь прибывшими детьми -он давал им землю, давал семена, если мог, то и скот, ничего не требуя взамен. А что может потребовать отец за исполнение своего долга перед детьми? Но когда приходила пора защитить семью, то царь и брал у крестьян столько, сколько было нужно, включая и их самих. И почему он это делал, было всем понятно. А как может быть в семье иначе?

В Москву приходили князья и бояре из других княжеств. Князь и с ними ни о чем не договаривался, а ставил их в строй. Но по тем временам для содержания одного воина требовался труд не менее десяти-тридцати крестьянских семей. Поэтому князь закреплял за своими дворянами крестьянские семьи, эти семьи дворян кормили, их трудом дворяне вооружались, нанимали дополнительно солдат и защищали под руководством князя или царя этих же крестьян.

Формально в России был феодализм, но в отличие от Запада дворяне по отношению к крестьянам имели прав не более, чем ротный командир на своего солдата. Если на Западе рыцарь мог повесить своего крепостного крестьянина, имел право первой ночи, тот был фактически его рабом, хотя и вел самостоятельное хозяйство, то в России это было немыслимо. Российский дворянин мог только восстановить дисциплину, выпороть крестьянина за проступки и в крайнем случае вернуть его царю – отдать в солдаты. Но ни посадить в тюрьму, ни тем более убить крестьянина дворянин не мог. Это было делом отца-царя, делом только его суда.

Дворянин мог сделать и то, что выглядело продажей, он мог отдать крестьянина другому дворянину и получить за это деньги. И это действительно выглядело бы продажей, если не учитывать, что крестьянин для дворянина был единственным источником дохода, при помощи которого дворянин защищал тех же крестьян. Передавая источник своего дохода другому, он имел право на компенсацию. Разумеется, что при такой продаже законом исключалось разделение семей.

Крепостных дворянин имел до тех пор, пока служил он и служили его дети. Прекращалась служба — отбирались крепостные. Заметим, служба русского дворянина князю, как и служба человека своей семье, не имела сроков. Уйдя на службу в 15 лет, он мог до глубокой старости просидеть в крепости на границе за тысячи километров от своего имения и так никогда и не увидеть своих крепостных. Тяжелые условия, в которые попала Россия, требовали такой же тяжелой службы ей.

Мировоззрение члена семьи выработало особые черты российского характера, и прежде всего российский демократизм. То, что каждый человек должен в первую очередь служить народу, обществу, страдать во имя общества, было для россиян вещью безусловной. Поэтому всякое уклонение от этой службы, противопоставление ей своих личных интересов было для русских противоестественно, что тогда уже вызывало удивление западных современников, которые не без резона считали, что родина у человека там, где ему хорошо живется.

Автор позволит себе еще одну пространную цитату из Ф.Нестерова, очень уж хороша книга.

«В июле 1701 года шведская эскадра в составе семи боевых кораблей входит в Белое море и направляется к Архангельску, чтобы согласно королевской инструкции «сжечь город, корабли, верфи и запасы». Шведы знают, что русские считают Архангельский порт своим глубоким тылом, а потому и рассчитывают на внезапность диверсии. Операция закончилась, однако, провалом. Шведский историк XIX века А.Фриксель, используя сохранившуюся в архивах документацию, объясняет следующим образом неудачу экспедиции:

«Когда шведские корабли вошли в Белое море, то они стали искать лоцмана, который сопровождал бы их в дальнейшем пути в этих опасных водах. Два русских рыбака предложили тут свои услуги и были приняты на борт. Но эти рыбаки направили суда прямо к гибели шведов, так что два фрегата сели на песчаную мель. За это оба предательски действовавших лоцмана были избиты возмущенным экипажем. Один был убит, а другой спасся и нашел способ бежать. Шведы взорвали на воздух оба своих фрегата и затем возвратились в Готенбург. Царь Петр тотчас вслед за тем поспешил в Архангельск, одарил деньгами, а также из собственной одежды рыбака, который с опасностью для жизни посадил на мель шведские корабли, назвал его вторым Горацием Коклесом».

Русские источники кое-что добавляют и исправляют в шведской версии события. Архангельский воевода князь Прозоровский через голландских купцов был осведомлен о готовившейся экспедиции, а потому запретил рыбакам выходить в море. Дмитрий Борисов и Иван Рябов ослушались приказа воеводы и были захвачены шведами, которые угрозами и посулами принудили их показать безопасный путь к берегу для высадки десанта. Лоцманы, как видно, действительно хорошо знали свое дело, коль скоро не только посадили на мель шведские фрегаты, но сделали это как раз напротив недавно поставленной береговой батареи. После десятичасовой перестрелки русские пушкари разбили оба корабля (другие, опасаясь мелей, держались вдалеке), шведы не взорвали их, а покинули на шлюпках. Русские обрели на шведских судах 13 пушек, 200 ядер, 850 досок железных, 15 пудов свинца и 5 флагов. Дмитрий Борисов был застрелен на палубе шведского флагмана, а Иван Рябов выбросился за борт и вплавь добрался до берега, после чего был засажен в острог за самовольный, вопреки указанию воеводы, выход в море.

Князь Прозоровский, следует признать, действовал более в духе своего общества, нежели царь Петр. Он, конечно, доволен поступком рыбаков и даже избавляет Рябова от причитавшихся ему батогов, но не разделяет восторга Петра. Будь на месте Ивашки с Митькой, думал воевода, Сидорка с Карпушкой, то, наверное, тоже не оплошали бы; чего же ради смотреть на Рябова как на чудо морское? За выполнение долга не требуется особой благодарности.

Европейский взгляд, выраженный А.Фрикселем, прямо противоположен русскому. Характеризуя действия рыбаков как предательские, он подразумевает, что Рябов с Борисовым поступили бы разумно и порядочно, если бы указали шведам слабые места русской обороны и, пересчитав добросовестно заработанные деньги, с низким поклоном удалились. Разные шкалы этических ценностей действуют на западной и восточной частях одного континента.

Петр попытался применить европейское понятие героизма к российской действительности, но, наверное, не был понят окружающими. Его подданные классического образования не имели, Тита Ливия не читали, а поэтому приняли Горация Коклеса скорее за одного из тех голландских капитанов, с которыми любил бражничать государь.

Вообще в этой стране было неведомо, что такое героизм в том смысле, как его понимали на Западе. Мост через реку Каланэбру в Эстляндии шведы успели облить горючей смесью и поджечь до подхода русских. По приказу Петра солдаты, бросив на горящие мостовые клети бревна, ползком перебираются по ним на другую сторону и штыковым ударом выбивают шведов из предмостного укрепления. Первоисточник сухо сообщает об этом бое местного значения и не упоминает, были ли после него розданы награды: такое поведение солдат в порядке вещей. Было бы очень трудно растолковать прошедшим через огонь гренадерам сущность героического.

Героизм в его классическом понимании всегда есть исключение из правила. Герой, то есть сын бога, полубог, совершает непосильные простым смертным деяния. Он возвышается над толпой, которая служит пьедесталом для его неповторимой личности. Долг, совесть, различие добра от зла -все это хорошо для низкой черни, не для него. Цезарь Борджа, а потом Наполеон Бонапарт – любимые герои Европы, в них видела она апофеоз,своего индивидуализма. Но такая компания вряд ли подходит скромному Ивану Рябову, и на пьедестале он должен чувствовать себя не слишком удобно.

Со времен Петра понятие героизма все же вошло в обиход русской мысли, но при этом оно обрусело, потеряло первоначальную исключительность. Антитеза между героем и толпой как-то незаметно стерлась, и на ее месте появилось маловразумительное для европейца словосочетание «массовый героизм», то есть что-то вроде исключения, которое одновременно является и правилом».

Семейность определяла и взаимопомощь русских, причем здесь и не пахло благотворительностью. Человеку, попавшему в тяжелые условия, не требовалось особо унижаться, он знал, что помощь ему обязательно окажут, Особо сильно это проявлялось в трудные времена, но и в обычное время Россия, например, не знала такого явления, как бездомность. Было такое понятие «пойти по миру», и оно означало, что человек, в силу каких-либо обстоятельств не способный себя содержать, например, ребенок-сирота или беспомощные старики, жил на всем готовом определенное время в каждом доме крестьянской общины по очереди, пока не вырастал или не умирал. Было множество и других видов обязательной поддержки, о которых будет рассказано позже, а сейчас коснемся очень сложного для русских вопроса – вопроса справедливости.

Это вопрос вопросов, вызывающий подавляющее количество споров и ссор между самими русскими. Они ведь понимали, что среди них достаточно много хитрых мудраков, норовящих тяготы службы России или обществу переложить на других. Понимали, что при пользовании общими благами своего народа-семьи найдутся любители отхватить побольше. Оценить точно вклад каждого в благо семьи, рассчитать пользу его службы ей – невозможно. Эта невозможность требовала точного равенства в распределении общих благ, и каждый русский тщательно следил, чтобы это равенство не нарушалось. Он в принципе всегда был готов бесплатно служить народу вместе со всеми, но не готов был бесплатно содержать бездельничающего мудрака.

Это очень напоминает детское мировоззрение. Представьте детей за столом перед огромным тортом, и каждый берет примерно равные куски Но вот один ребенок выхватил непомерно большой кусок. Это немедленно вызывает зависть и жалобы на него отцу, и если после этого отец хлопнет юного мудрака ложкой по лбу, то это вызовет у остальных детей одобрение.

Рассказывал очевидец. Во время последней войны отступающие немцы проходят через деревню. Дождь, на улице непролазная грязь. Перед избой на дороге застряла легковая машина. На завалинке избы сидит дед. Из машины выскакивает немецкий офицер, шофер останавливает грузовик, просит помощи. Офицер подходит к деду: «Давно здесь живешь?» Дед решил, что офицер интересуется его родословной: «Всю жизнь, и отец мой здесь жил, и дед, и прадед...» — «Что же ты, русиш швайн, до сих пор дорогу перед домом не вымостил?» – обрывает его офицер.

Действительно, почему? Скорее всего потому, что дорога-то общая, что же он как дурак будет общую дорогу делать, а другие нет. Вот если бы всех кто-нибудь заставил, тогда – да, тогда как все.

Исследователи русской деревни единодушно замечают, что если нет индивидуального стимула труда, то на общественных работах, скажем, на барина, без понукания все русские будут равняться на худшего. Даже невестки одной семьи при работе на семейном поле без присмотра свекра или свекрови, скорее всего, выберут темп самой худшей работницы.

Делить что-либо между русскими – большая проблема, нельзя ошибаться, иначе даже маленькая ошибка может вызвать большой скандал.

Когда русским приходилось собираться в артели, в которых доход делился поровну, главной задачей артельщика было не только следить за тем, чтобы никто не работал меньше, чем все, но и за тем, чтобы сильные не работали больше, чем все. Иначе проблемы при дележке. Кстати, объективно разделить может только артельщик, который не зависит ни от кого из членов бригады. Но если его выбирать, то кто-то проголосует за и будет мил артельщику, а кто-то против и не мил.

Автору приходилось цифрами проверять это положение. Как-то по долгу службы он проводил социологический опрос среди рабочих завода: кого из своих начальников они считают нужным избирать — бригадира, мастера или начальника цеха.

Начальника цеха захотели избирать 70 процентов, мастера – 30 процентов, а бригадира – 14 процентов. Все, кто непосредственно работали с людьми, подтвердят правоту этого положения.

Эту русскую справедливость можно назвать как угодно, но она действует, и ее невозможно не учитывать.

У автора в цехе работали лаборантами три молодые специалистки, подруги, две из них были членами цехкома. Одной полагалась квартира, и при очередном распределении две ее подруги, члены цехкома, горячо поддержали кандидатуру своей однокашницы на получение квартиры. Но случилось непредвиденное уже после распределения – квартиру у цеха отобрали. На следующем распределении эти две подруги яростно протестуют против предоставления квартиры той, за которую они голосовали на прошлом заседании цехкома. Автор ничего не может понять, сами подруги ничего не объясняют. Может, автор так бы ничего и не понял, но опытная женщина, руководитель с большим стажем, объяснила: «Они трое окончили один и тот же техникум, пришли в одно и то же время, но недавно, уже после первого распределения квартир, у нас открылась одна вакансия инженера, и мы назначили на нее ту, которой полагалась квартира. Подруги ей этого простить не смогли».

Три уборщицы, две работают с 8 утра до 5 вечера, одна с 6 утра без обеда до 2 дня. Две другие жалуются автору: – Она уходит в 2. – Но она начинает работу в 6. – Пусть начинает в 8. – Технологически надо начать в 6. – Пусть уходит в 5. – Но она начинает в 6! Может, вас назначать на эту работу по очереди? – Не хотим. Пусть уходит в 5! – Идите к... своей работе, разговор закончен!

Через пару месяцев обе эти работницы подали заявление на увольнение — не смогли вынести «несправедливости».

Четверо рабочих чисто украли три холодильника, продать не захотели, разделить на четверых не смогли. Спустя некоторое время обделенный донес на себя и товарищей.

Над этим можно смеяться, можно негодовать, но это мы – русские. И это тоже наша национальная черта.

Когда я смотрю на тех людей в российском правительстве, которые собрались разделить и раздать землю и государственную собственность в частные руки, не могу скрыть своего восхищения – это геройские ребята. Ничего не могу сказать про то, есть ли у них мозги – не знаю, но ребята они геройские.

Могут подумать, что неприятие русскими парламентской формы управления и приверженность к самодержавию определена их отсталостью и умственной тупостью. Что, дескать, они просто не понимают, как это хорошо, когда твою свободу отстаивает в парламенте профессиональный депутат и большинством голосов принимаются мудрые решения.

За сотни лет в России видели все, в том числе и «демократию» по-западному. И твердо знали, что большинством голосов принимаются решения, нужные не всему государству, не всему народу, а только большинству голосующих. А это большинство голосующих руководствуется чаще всего не пользой страны, а исключительно своим, корыстным интересом. А этот корыстный интерес легко купить, были бы деньги. И сама самодержавная Россия на протяжении всей своей истории только и делала, что покупала голоса «демократов».

Мы помним, что Речь Посполитая три столетия вела войны с Россией, и, пока это государство было монархией, Россия терпела от нее непрерывные поражения. Дошло до того, что русские не в состоянии были в открытом поле сопротивляться полякам. Отчаявшиеся бояре во время Смутного времени покупают в Швеции наемников, чтобы хоть что-то противопоставить профессионализму и удали поляков.

Но вот Речь Посполитая ступила на «цивилизованный» путь развития, «демократизировав» свое общество. Короля отодвинули на второй план, на первое место вышло «демократическое» собрание – сейм. Сейм очень быстро довел Польшу до полного политического и военного бессилия – до полного маразма.

...1 февраля 1733 года умер польский король Август II. Предстояли выборы нового короля.

Россию по-прежнему терзали набегами крымские татары – вассалы Турции. Органическим врагом Турции была Австрия. Враг моего врага -мой друг. Так надолго Австрия стала пусть и неверным, но союзником России. Но соперником Австрии на континенте была Франция, по тем же причинам для нее любой враг Австрии и России был другом. В Швеции нарастали силы, жаждавшие реванша за поражения, нанесенные Россией в Тридцатилетней войне. Пруссия спокойно выжидала в нейтралитете, чтобы отхватить в этой драке куски пожирнее.

Европа разделилась на два лагеря – в одном Россия с Австрией и лишь потенциально Англия – традиционная противница Франции. В другом -Франция, Турция, Швеция. Оба лагеря бросились в Польшу с тем, чтобы обеспечить там короля, лояльного к своему союзу. Франция боролась за Станислава Лещинского, Россия – за курфюрста саксонского Августа.

22 февраля 1773 года российская императрица собрала министров и генералитет, которые постановили:

«1) По русским интересам Лещинского и других, которые зависят от Короны Французской и Шведской и, следовательно, от Турецкой, до Короны Польской допустить никак нельзя.

2) Для того отправляемые в Польшу министры должны усильно стараться, денежные и другие пристойные способы употреблять, сообща с министрами союзников, чтобы поляков от избрания Лещинского и других подобных ему отвратить, для того этих министров надобно снабдить денежными суммами.

3) А так как может случиться, что вышеозначенные способы для отвращения таких вредных русскому государству предприятий окажутся недостаточными... без упущения времени на самих границах поставить 18 полков пехоты и 10 полков конницы... донских казаков 2000, гусар украински» сколько есть, из слободских полков 1000, из Малороссии 10 000, Чугуевских калмыков 150 да волжских тысячи 3».

Как в воду глядели: «пристойных способов» оказалось недостаточно. Пока из Вены в Варшаву шло 100 000 червонных, а посланник саксонский давал ежедневные обеды всего на 40 человек, пока русские везли туда «денежные суммы», шустрые французы сунули польским демократам более миллиона ливров, и те проголосовали за Станислава Лещинского.

Но подоспели деньги австрийские и русские. Ничего. Польские демократы и их взяли и еще раз проголосовали. Теперь за курфюрста саксонского. В Польше оказалось два «законных» короля — один профранцузский, другой – прорусский. Россия двинула в Польшу войска.

Лещинский стал собирать вокруг себя верных шляхтичей. Казалось, в патриотическом подъеме гордые поляки должны были дать мощный отпор интервентам. Куда там! Польша ведь стала демократической и цивилизованной. Историк Соловьев эти события описывает так.

«... русские беспрепятственно били приверженцев Станислава в Польше и Литве. Мы видели, что этих приверженцев было много, но вместо того, чтобы вести войну с русскими, они занимались усобицею, опустошением земель своих противников, приверженцев Августа. Они вредили русским войскам только тем, что утомляли их бесполезными переходами. Иногда большие массы поляков приближались к русскому отряду, распуская слух, что хотят дать сражение: но не успеют русские дать два пушечных выстрела, как уже поляки бегут; никогда русский отряд в 300 человек не сворачивал с дороги для избежания 3000 поляков, потому что русские привыкли бить их при встречах». Дожила Польша!

Лещинский сбежал в Данциг – сильную крепость, к тому же усиленную 2000 присланных Францией солдат. К Данцингу подошла русская пехота. Однако король Пруссии не давал подвезти через свою территорию осадную артиллерию. Пока российский фельдмаршал Миних с ним по этому поводу торговался, пехота взяла укрепленное предместье Данцига, разумеется, с польскими пушками и боеприпасом. С помощью этих пушек блокировала Данциг и вела его бомбардировку. Наконец, подтянули осадную артиллерию, и Данциг сдался вместе с французами. Лещинский снова бежал.

И в цивилизованной демократической Швеции к тому времени был такой же маразм. Россия усмиряла крымских татар и вела войну с Турцией. В Швеции в это время истосковались по грабежу офицеры, и образовалась значительная партия, требующая войны с Россией. Король Швеции был связан представительными органами власти. Он искренне не хотел новой войны с Россией и даже пытался обосновать свою позицию отсутствием необходимой конъюнктуры. На что «ястребы» шведской секретной комиссии нагло ему ответили: «Надобно жалеть, что мы нынешними конъюнктурами не пользовались и войска на помощь Станиславу не послали, особенно в то время, когда город Данциг еще не покорился: мы все ждем революции в России, ждем уже 14 лет и все не дождемся, видно, мы до тех пор будем ждать, когда небо на Россию упадет и всех подавит: тогда нам полезна конъюнктура будет».

Разумеется, что эти настроения у дворянства умело подогревал ливрами французский посол и, естественно, русский посол Бестужев рублями подогревал мирные настроения шведского кабинета министров, представителей бюргеров, духовенства, крестьян. Но вот нахальный француз, который уже истратил на эти цели по слухам 300 000 ефимков, взял и в одну ночь сунул бюргерам 6000 ефимков сразу. Бюргеры переметнулись на французскую сторону. Мир между Россией и Швецией повис на волоске.

Шведы через Марсель посылают в Турцию предложения заключить наступательный союз против России. А дубликаты предложений дают опытному разведчику майору Синклеру, чтобы он их доставил в Турцию напрямую – через Польшу.

Шведский король информирует о миссии майора Синклера российского посла, тот слезно просит Петербург перехватить Синклера и «аневлировать» его, а потом пустить слух, что на него напали разбойники. Петербург, как всегда, промедлил, и Синклер проскользнул в Порту. Но и в Петербурге все же дела двигаются: на охоту за Синклером уезжает поручик Левицкий, а за Рогоци и молодым Орликом (курьерами между Турцией и Францией) отправляются в путь капитан Кутлер и поручик Веселовский. Этим тоже дают ориентировку на Синклера. Как видно, и в те времена разведка России кое-что умела. Синклер попался Кутлеру и Левицкому на обратном пути, когда ехал с ответом Турции в Швецию. Разумеется, этот Джеймс Бонд восемнадцатого века скоропостижно скончался, а бумаги его были переданы русскому послу в Польше. Но на разбойников смерть Синклера свалить не удалось. Кутлеру и Левицкому срочно сменили фамилии и отправили служить в полки подальше от западных границ.

В Стокгольме же начался скандал. За смерть Синклера шведские «ястребы» пообещали убить Бестужева. Посол в одночасье деньги для взяток отдал на хранение голландскому послу, все расписки и счета взяточников, а также секретные бумаги сжег и в посольстве укрепился, ожидая смерти. Но король усилил охрану посольства и погрома не допустил. Конечно, это сюжет для «Трех мушкетеров», но смотрите последствия парламентаризма. Король Швеции за мир, часть парламента куплена русскими, часть французами, часть англичанами. В то время не стеснялись, никто не придумывал словосочетаний типа «Движение Демократическая Россия», а говорили прямо: русская партия, французская партия, английская партия. Иностранные государства спокойно и нагло преследовали свои интересы в шведском, так сказать, парламенте.

А в Польше в это время русские министры продолжают тратить «денежные суммы», пытаясь «пристойным способом» утихомирить расходившихся демократов. Страницы истории, посвященные этому периоду, напоминают бухгалтерские книги: «Теще коронного гетмана 1500 и 20 000, дочери его — 1300, литовскому гетману — 800, жене его — 2500, примасу — 3166 (ежегодно), духовнику его – 100, сеймовому маршалу на сейме 1738 года – 1000, депутатам – 33 000 и т.д.»

А ведь это соседние с Россией страны, Россия хорошо знала, что там творится и вследствие чего.

Да и в последующие времена при словах «цивилизованная демократия» российский император с тоской вытаскивал кошелек. Россия продала Аляску, однако посол США всю сумму в Россию не привез и на вопросы заинтересованных лиц: «Где деньги?» – начал застенчиво мяться, пока царь не сказал: «Я знаю где». США ведь цивилизованная демократия, ну как там осуществишь такую сделку, не «смазав» конгресс и сенат?

Так что опыта у России по «демократическим преобразованиям» было полно, но она не захотела им воспользоваться, мудраки всегда оставались в меньшинстве.

А случаев было предостаточно. Между прочим, декабристы выбрали самый плохой. И хотя действовали они решительно (под руководством Пестеля был, например, вынесен смертный приговор всем членам дома Романовых, так что большевики, по сути, только привели его в исполнение), но достичь успеха не могли – слишком много в этот момент было законных наследников на престол, было из кого выбрать императора.

Самыми удобными для преобразований России в парламентскую республику были случаи, когда пресекались династии и дворяне становились перед вопросом: «Кого избрать царем?» И действительно, в такие моменты у мудраков возникали мысли о парламенте.

В 1613 году на престол был избран первый царь из династии Романовых – Михаил. Ему было всего 17 лет, и это прощает его собственную попытку создать над собой нечто вроде боярского парламента. Церковь эту попытку юного мудрака пресекла.

19 января 1730 года в возрасте 14 лет умирает российский император Петр II – внук Петра I и сын казненного Петром I сына Алексея. По линии Петра I на престол ставить было некого. Дочери Петра I Елизавете 21 год, но она слыла по-девичьи легкомысленной и ветреной. Верховный тайный совет России на таком ответственном посту ее пока не представлял. Внуку Петра I от дочери Анны было 2 года – ставить его императором было страшно, ребенку умереть в те времена ничего не стоило.

Остановились на племяннице Петра I, дочери его родного брата Ивана ~ Анне, герцогине курляндской. Ей было 37 лет, ее знали как умную и рассудительную женщину, и она довольно хорошо знала российский двор, так как часто посещала его.

Но Верховному тайному совету захотелось большего, и он готовит тайно конституцию страны – Кондиции, – которую Анна должна была тайно подписать перед вступлением на престол. В этой конституции о правах народа еще не говорится, в ней идет речь только о правах 8 членов тайного совета и пункты об ограничении самодержавия. Анна спокойно эти пункты подписывает, вступает на престол, но тайну отнюдь не блюдет. Узнав о происках Верховного тайного совета, российское дворянство вскипает. Большинство из них не бежит к тайному совету и не требует расширения представительства, всеобщего равного и тайного дворянского права избирать и быть избранным и т.д. (хотя были и такие). Большинство бежит к императрице со словами: «Не хотим, чтоб государыне предписывались законы... Государыня, мы верные подданные Вашего Величества; мы верно служили прежним великим государям и сложим свои головы на службе Вашего Величества; но мы не можем терпеть, чтобы Вас притесняли. Прикажите, государыня, и мы принесем к Вашим ногам головы Ваших злодеев». Анна спокойно разорвала подписанные Кондиции, и инцидент с мудраками был исчерпан, Верховный тайный совет упразднен.

А ведь могли и после Беловежской Пущи прибежать к Горбачеву офицеры со словами: «Прикажи, и мы принесем к твоим ногам головы Ельцина, Кравчука и Шушкевича». Ясно, что Горбачев не тот человек, но разве офицеры те?

 

ГЛАВА 4. НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС

 

РУССКИЙ ПОДХОД

Само собой разумеется – если русские слились в одну семью, им безразлично, кто из братьев и сестер какой национальности. Они братья и сестры – это главное, а остальное не имеет значения. Действительно, женщина могла иметь мужей разных национальностей и от каждого – детей. По матери они родные, и никакая добрая и разумная мать не допустит их вражды или сволочного разделения.

Не допускала разделения ни в государственном, ни в личном плане, по национальностям и Россия. Заметьте, даже понятие «Родина» у русских неразрывно связано с понятием «мать». Надо думать, это первая и самая главная причина исключительной национальной терпимости России, исключительного безразличия русских к национальностям вообще и к своей собственной в частности. Невозможно было построить то государство, что построили великороссы, и при этом заложить в его основу национальные различия.

Был и еще момент, который обусловливал единство всех национальностей. На протяжении многих веков Россия хронически испытывала недостаток в людях. Известно, какие опустошения среди русского населения делали предки наших еще недавних братьев, а теперь суверенных соседей. Хоронить не успевали, приходилось трупы топить в реке, что для набожных русских невероятно. Ведь Дмитрий Донской после победы не побежал радостный в Москву, а стоял «на костях» на Куликовом поле, пока всех не предал земле. Несколько позже, когда новый хан Орды Тохтамыш обманом взял и сжег Москву, Дмитрий приказал подобрать и похоронить убитых. За это он платил по рублю за погребение 80 трупов, издержав на это 300 рублей. То есть только незахороненных трупов, трупов, у которых не осталось ни родственников, ни знакомых, Тохтамыш оставил в Москве 24 000 за один набег. А сколько похоронили родственники? А сколько он увел с собой?

Если к началу шестнадцатого века в германских княжествах и в Италии жило уже по 11 миллионов человек, во Франции 15 миллионов, то к концу семнадцатого века население России составляло всего 4,8 миллиона человек, да плюс 0,8 миллиона в присоединившейся Левобережной Украине. А у Речи Посполитой и без Украины на тот момент население составляло 11,5 миллиона.

Людей катастрофически не хватало. Их зазывали в Россию практически на протяжении всей ее истории, применяя порой комические способы.

Например, после упоминавшегося уже взятия Данцига пленных французов вывезли в Россию в лагерь для военнопленных. Война кончилась, пленных предстояло организованно доставить в балтийские порты и вернуть французской короне. Но императрица Анна Иоанновна, упреждая это, посылает в лагерь знающего французский флотского капитана Полянского с тайным приказом коменданту помочь пленным бежать из лагеря, «...понеже из них есть мастеровые люди, и буде они будут уходить, то тот их побег к лучшему нашему интересу воспоследует, чего ради не токмо б их от того удерживать, но еще по крайней возможности в том им способствовать и к тому приговаривать...». Императрица считала, если они побегут во Францию неорганизованно, то многие из них по дороге останутся в России, да и знающий французский Полянский должен был послужить агитатором в деле прибавления населения России.

Приглашали в Россию жить всех, кого можно было. Греков, сербов, немцев – национальность не имела значения. Любимец Петра I, негритенок Абрам, обучившись во Франции, стал генералом инженерных войск русской армии. Наверняка на первых порах всех удивляло, что он черный, но, что он русский генерал, вряд ли русским казалось необычным. Кстати, его внука – А.С.Пушкина – недоброжелатели из высшего света шельмовали как могли, но никому в голову не могло прийти оскорбить его тем, что он «нигер». Русские бы просто не поняли, в чем тут оскорбление.

Особенно внимательно Русское государство относилось к коренному населению приобретенных территорий/Особенно стремилось сделать из них российских граждан. Примеров много. Но предварительно вспомним, как и зачем присоединяла Россия эти территории, поскольку последнее время наши мудраки усиленно называют русских колонизаторами, ставя их на одну ступеньку, скажем, с Англией.

Англия имела мало земли и много людей, а в России земли было всегда очень много и не хватало людей. Стремления этих государств были совершенно различны, и уже поэтому говорить о русском-колонизаторе может лишь откровенно тупой мудрак.

Не надо забывать, что англичане и исповедуют в некотором смысле извращение христианской веры, одну из форм протестантизма. А это религия торгашей, достаточно жестокая и подлая вера. Ведь что по совести должны были сделать христиане, высадившиеся на берегах Северной Америки? Принять все меры к обращению индейцев в христианство. А они что сделали? Они их просто вырезали. Напрашивается и такой вопрос — почему не сделали индейцев рабами? Почему начали вывозить негров из Африки? Негры, как и европейцы, на Американском континенте пришельцы, а индейцы хозяева. Сделать их рабами — всю жизнь сидеть на ящике с динамитом. Так что, следуя формальной логике, англичане поступили достаточно логично, хотя в конечном итоге теперь негры создают в США проблему, которой, поступи англичане действительно по-христиански, могло и не быть. Ведь нет же расовых проблем в Латинской Америке, где колонизацию проводили испанцы и португальцы – католики.

Англия вела колонизацию и иначе, превращая коренное население в рабов (в переносном смысле) военным и экономическим путем. Пример -Индия. Только английские купцы скупают индийские товары и продают их в мире, только английские купцы торгуют на рынке Индии.

Это дает огромные прибыли, а чтобы индийцы особенно не возмущались, английские интересы в Индии охраняет английская армия и английский флот. Управляет Индией английская администрация.

Могла ли Россия использовать какой-либо английский способ при движении на Восток? Нет!

Во-первых, она двигалась на Восток не за землей, а за миром, ей надо было усмирить кочевников и защитить от набегов собственные земли.

Во-вторых, представим, русские, взяв Башкирию, вырезали бы всех башкир по примеру цивилизованной Англии. Получились бы огромные пустые земли. А кем их заселять? Земли немедленно были бы заняты кипчаками, киргизами и другими соседями, которые бы снова с этого плацдарма ударили по Руси.

Ну а если бы русские пошли вторым английским путем и сделали бы башкир рабами? А где взять надсмотрщиков, армию для усмирения восстаний?

Вот и получается, взяв Башкирию, у русских оставался лишь один способ колонизации — сделать башкир членами своей семьи, своими братьями. И теперь уже, защищая вместе с ними их землю от набегов, автоматически защищать и свою.

Кроме того, русские – православные, а православие, как и католичество, и мусульманство, не признает разделение людей по нациям. Христианин – значит свой. А православие в России научено терпимо относиться ко всем интернациональным религиям. Православные священники вели, разумеется, миссионерскую деятельность. Их даже поощряли за это орденами, правительство, безусловно, делало все для укрепления православия, но никогда принадлежность гражданина России к другой религии не ставилась ему в вину и никакого ущемления гражданских прав и свобод не следовало. (За исключением иудейской религии, но об этом ниже.)

Следует упомянуть еще об одном моменте в подтверждение сказанного. За столетия движения на Восток Россия почти не приобрела земель более удобных для жизни человека, чем, скажем, Киевская, Харьковская, Рязанская или даже Московская области. Крым, немного земель на юге Средней Азии да немного на Дальнем Востоке. Все остальное – огромный холодный континент с резко континентальным климатом и с очень суровыми условиями жизни. Если вы посмотрите на карту Канады, не найдете там сколько-нибудь крупных городов севернее 53-градусной широты. А у нас за этой параллелью не только Ленинград, Москва, Свердловск и Новосибирск, но и Казань, и Рязань, и Тула, и Минск.

Северная граница США (без Аляски) проходит по широте намного южнее Киева, Вашингтон построен примерно на одинаковом расстоянии между северной и южной границами США, но и он расположен на такой широте, что Ташкент по сравнению с ним — город северный. Кроме того, и США, и Канада омываются двумя океанами, в этих странах очень мягкий климат. Сейчас у нас показывают много американских фильмов, и можно обратить внимание на стены индивидуальных домов американцев, да и вообще, как эти дома построены. В большинстве случаев они деревянные, но не в нашем понимании – они не из бревен. Стены – из досок внахлест. У нас так не каждый хозяин рискнет построить холодный сарай. Но их климат им это позволяет.

У людей, клеймящих Россию колониализмом, должен возникнуть вопрос – а зачем ей такие колонии? Почему она не двигалась на запад? Неужели русскому мужику в Рейнской долине жилось бы хуже, чем, скажем, в Семипалатинске? Скажете, что там жили грозные цивилизованные народы, которые не отдали бы своей земли?

Так-то оно так, но России почти 1100 лет. За это время русские войска во многих западных столицах побывали по военной надобности и во многих по нескольку раз. Случалось, когда можно было и не уходить. Но уходили. Поскольку не нужны были России земли, а нужна была безопасность.

Именно обеспечивая безопасность, Россия шла на восток, пока не упиралась в естественную границу, прикрывающую ее от соседей, скажем, в Памир, либо в государство с оседлым народом, скажем, в Китай, государство, с которым можно договориться и жить в мире.

 

ОБЪЕДИНЕНИЕ В СЕМЬЮ

В старину во многих российских областях существовало правило: когда сын приводил в дом невестку, один год ей не давалась никакая обязательная работа. Она привыкала. Естественно, она помогала чем могла, но ее не неволили.

Таким же правилом пользовалась Россия, когда присоединяла к себе очередные народы. Полное равенство в правах с русскими, а порой и существенное уменьшение обязанностей. И дело даже не в том, что почти всю историю империи тяготы службы в регулярной армии несли только русские (автор считает украинцев и белорусов тоже русскими). Тяготы были немалые. Практически бессрочная и очень тяжелая служба. Скажем, в период от войны 1812 года по крымскую войну русская армия в различных столкновениях имела боевых потерь 20 тысяч человек, а небоевых, то есть умерших от тягот и болезней, – 100 тысяч.

Для вновь прибывших в семью имелась масса и других льгот. И наверное правильнее было бы начать с примера, где русские выступают колонизаторами в буквальном смысле этого слова.

В 1732 году русские открывают Аляску. С 1772 года они строят на Аляске постоянные поселения. Центр – г. Ситха и построенная там крепость Новоархангельск. (До 1906 года г. Ситха – столица штата Аляска.) Для освоения Аляски требуются капиталы, и в 1799 году под руководством российского правительства создается акционерное общество по ее освоению -Русско-Американская компания (РАК).

Но есть проблемы. На Аляске живут индейцы (алеуты, колоши, колюжи, тлинкиты, эскимосы), и им не нравятся пришельцы. В 1802 году тлинкиты сжигают Новоархангельск и вырезают русских колонистов, в 1805-м такая же участь постигла русское поселение Якутат.

В 1817 году главным комиссионером РАК в Америке становится купец Хлебников. Он оставил интересные записки, где бухгалтерские выкладки сочетаются с различными жизненными обобщениями. Дела у него идут не особо, он не может получить для акционеров большой прибыли, анализирует доходы и расходы, приходя, в частности, к такому мнению: «Предосторожность от враждебных соседей заставляет содержать излишний гарнизон в Ситхе, и сей излишек есть уже превышающий меру потребностей в людях; и следовательно, составляет перевес со стороны убытка... без неприязненного расположения колош не было бы сего убытка...»

Гарнизон – 100 человек и 450 работников, – собственно русских и креолов (потомков от брака русских и индейцев). Да еще и арсенал нужно держать на 140 тысяч рублей. При таких непроизводительных расходах действительно большой прибыли ждать не приходится.

Но неужели русский купец не знает, что делать? Ведь индейцев на острове едва ли 1000 человек с женами и детьми. Взял бы он, как его английский цивилизованный коллега, назначил премию за каждый скальп индейца (за мужской скальп побольше, а за женский и детский поменьше) и в месяц избавил бы себя от всякой опасности «враждебных соседей».

Но ведь это «варвар-русский», а не «цивилизованный» англичанин, а у «варвара-русского» есть инструкция, утвержденная царем, и в ней объясняется купцу, что России в общем-то не так важна его прибыль, важно другое: «Истинные силы областей состоят во множестве селений и людстве. Всякого благоустроенного правительства главный предмет есть умножение народное». Вот так! Простенько, но доходчиво. А если попался непонятливый, ему объясняют дополнительно: «Островитяне в качестве подданных России находятся под заступлением закона, и следственно, собственность и личность каждого неприкосновенна. Американцы, не находящиеся на службе компании, а промышляющие собственными силами... имеют полное право промышлять земляных и морских зверей... Все ими приобретенное есть их неотъемлемая собственность».

Купец приехал в Америку денег заработать, а царь ему заявляет: «Власти колониальные должны стараться ознакомить островитян с выгодами общественной жизни, отвести им нужное количество земли для заведения огородства и помогать им не только советами, но и самым орудием землепашества и семенами». Вот так! Бросай все и беги индейцам картошку сажать, да еще и со своей лопатой и семенами.

А креолы вообще получаются чуть ли не цацами. Учить их – за счет компании, обязательная работа до 29 лет с оплатой не меньше, чем у русского, и полное освобождение от всех податей.

Ведь русский отправлялся в Америку на 7 лет. РАК платила за него подати царю и оброк помещику. Если он хотел, то и выплаты его семье. Он приезжал в Америку уже с долгом в 400 – 700 рублей, не все успевали за 7 лет с долгами расплатиться. А с креола снимают все подати, а индейцу вообще – беги ему огороды сажай!

И что толку, что царь запретил РАК продавать индейцам порох, ружья (для охоты выдавали все это за счет компании) и водку. Все равно русскому в лес выезжать надо до зубов вооруженному и регулярно проверять, не отсырел ли порох в пушках и есть ли в стволах картечь.

Но что сделаешь? В крепости пять священников, и вся надежда, что их общение с туземцами со временем даст какой-то результат.

Как видим, правила, применяемые русскими при движении на восток, сохранялись и в заморских колониях.

А в самой России они действовали методично и неукоснительно.

...Императрица Анна Иоанновна, все глубже вникая в экономическое состояние России (как всегда паршивое), вдруг с удивлением обнаружила русские платят налоги 150-200 копеек в год, а не русские – всего 110. Она высказала своему совету возмущение: «..в государстве много иноверных народов, называемых ясачными: прежде они платили деньгами и звериными кожами, но когда установили подушную подать, то на эти народы неосмотрительно наложена подать, именно 110 копеек, а так как эти народы... в хлебе, скоте имеют большое довольство, притом звериные, рыбные ловли и пчеловодство, многие из них торгуют, то эта подать для них безмерно легка, тогда как в других государствах везде иноверцы более податей платят, нежели природные единоверцы, поэтому надобно положить на них еще прибавочную подать умеренную, со всякой души по 150 копеек в год, и так как их около полумиллиона, то прибавочном суммы будет тысяч двести и больше... из хлебных мест выбежали многие крестьяне, так что в некоторых местах только половина против генеральной переписи осталась, а кой-где и меньше, снять хлеб стало некому, подати за беглецов принуждены платить оставшиеся... Большая часть беглецов умещается внутри государства... особливо в ясачных, волостях... делает из их земель пристанище беглецам по причине доброты земель, на которые навозу не кладут, и потому земледельцам только половина труда, а там, откуда бегут, приходится по полтора и по два рубля на душу, и надобно уравнением податей пресечь бегство».

Как видим, императрица основательно подготовилась к своему выступлению – не только знала, где сколько податей, но и откуда бегут, почему бегут и сколько где навоза кладут. Ее можно понять и в ее предложениях, она ведь бывшая курляндская герцогиня, человек, у которого на русское мировоззрение наложено западное, а с западной точки зрения невозможно объяснить, почему русские имеют такое налоговое бремя, что живут хуже ясачных, и настолько, что вынуждены сбегать и селиться между ними.

Князь Черкасский и граф Остерман деликатно поддакнули императрице, дескать, можно по 40 копеек прибавить, но мудрачество пресек обер-прокурор Анисим Маслов, человек сугубо русский. Он, во-первых, с цифрами в руках показал, что императрица ошиблась в расчетах, но главное -она не в том месте деньги ищет. Поскольку «из-за таких небольших денег не стоит подвергаться опасности, что ясачные разбегутся к чужим народам».

Между прочим, включая в себя дикие народы, Россия понимала ответственность перед ними и принимала посильные меры по их образованию за свой счет – «для обучения иноверческих детей учредить четыре школы: в Казани – в Федоровском монастыре, в Казанском уезде – в дворцовом селе Елабуге, в городе Цивильске и в городе Царевококшайске; обучать их русской грамоте, причем смотреть, чтоб они и своих природных языков не позабыли (1740 г.)». В 1989 году выяснилось – не позабыли они своих природных языков, напрасно цари беспокоились.

Вообще-то, русский – это не национальность, это должность. Должность сына своей Родины. По национальности русским может быть любой, был бы сыном.

Но, конечно, семья большая, и всегда есть люди, которые ценят в себе только кровь – националисты. Интересны подходы русских националистов к национальным проблемам империи.

Так, например, после того, как бюрократия развалила Советский Союз и тупые «национальные кадры» полезли к власти в республиках при помощи законов о языках, русские националисты высказались несколько даже парадоксально. Они потребовали запрета «туземцам» разговаривать на русском, причем русским нельзя разговаривать с «туземцами» на русском — только на «туземном» или через переводчика. Логика здесь такова – мы делали из них людей, научив говорить по-русски, так пусть же теперь возвращаются в свое первобытное состояние. Это, конечно, от обиды.

В прошлом веке националисты, например, горячо отстаивали идею отсоединения от России ряда областей, в частности Кавказа и Средней Азии, причем по чисто материальным соображениям. Эти области требовали больших затрат на освоение ввиду низкой культуры населения и слабого развития производительных сил. Требовалось вкладывать и вкладывать чисто русские деньги в строительство дорог, ирригационных систем, производств и т.д. А отдача была крайне малой. Области были убыточны, и с узких позиций промышленной экономики националисты были правы. Но существует другая экономика – государственная, а она говорит, что ничто так не разоряет страну, как войны. Лишить противника этих территорий, предотвратить нападение на страну с этих территорий стоило того, чтобы в мирное время тратить на них деньги.

И Россия вооруженной рукой присоединяла территории, и устанавливала для их жителей льготы по сравнению с собственно русскими, и тратила деньги на развитие этих территорий.

Но не только кочевники или дикие народы включались в Россию в ходе войн. На западе России в ее состав вошли или входили и оседлые народы, с достаточно высоким уровнем развития. Шел этот процесс двумя путями. В ходе войн с каким-либо тяжелым противником освобождались области, в которых жили под гнетом этого противника, как сейчас говорят, коренные народы. Так или иначе, сразу или со временем они попадали в состав России. Это можно сказать о молдаванах, латышах, эстонцах. Были области, которые невозможно было отдать, чтобы не усилить этим потенциального противника. Нельзя было в то время вернуть Швеции ее провинцию Финляндию без того, чтобы не усилить Швецию финнами и не придвинуть ее границы вплотную к Петербургу. Нельзя было не участвовать в разделе Австрией и Пруссией уничтоженной собственными демократами Польши. В результате в составе России появились княжество Финское и царство Польское.

Король Пруссии и герцог бранденбургский Фридрих II повел успешную войну против Австрии и сильно потрепал ее. Россия пошла на выручку союзнику, отобрала у Фридриха II Пруссию и включила в состав России. Этим актом несчастный Фридрих был разжалован из королей в простые герцоги.

С этими народами Россия поступала, пожалуй, еще более деликатно.

Например, что означало для Пруссии присоединение к России? Вмешательство во внутренние дела немцев произошли в двух вещах: вместо короля Фридриха II в Пруссии появился русский наместник (кстати, отец Александра Суворова) и на прусских деньгах стали чеканить профиль российской императрицы Елизаветы. Никакие другие стороны внутренней жизнине были задеты. Те же чиновники, те же законы, те же школы, тот же язык, те же суды и те же обычаи. Но... Распахивалась граница между Пруссией и Россией. Убиралась пошлина, сырье для прусской промышленности становилось дешевле, а сгои товары продавались дороже. Пруссия автоматически захватывала (сдавшись) огромную Россию. Воинственных пруссаков ждали офицерские должности в русской армии и возможность отличиться в войнах. (Чего-чего, а этого у России хватало.) Гражданских чиновников ждала карьера в государственном аппарате огромной России. Надо ли удивляться, что Пруссия дружно, одним махом дала присягу верности новой могущественной родине. Все – и мастеровой, и философ Кант.

Король Пруссии, прошу прощения, – герцог бранденбургский очень обиделся за это на своих неверных пруссаков, и потом, когда мудра к Петр III вернул ему Пруссию, он до самой смерти не ступил на ее территорию. Между тем он был весьма талантливым полководцем, гонял австрийцев и французов, как школьников, пока не наткнулся на русские полки.

Точно такое положение существовало и в царстве Польском, и в княжестве Финском. Свои законы, свои деньги. Финны даже время держали отличным на 20 минут от петербургского.

Но как ни странно, больше всего потерь и подлости Россия видела не в этих случаях, не тогда, когда она из врага делала брата, а когда присоединяла к себе народ, который сам хотел к ней присоединиться. Так с Россией воссоединились Левобережная Украина, Грузия, Казахстан.

Дадим еще раз слово Ф.Ф.Нестерову.

«...История воссоединения Украины с Россией служит нагляднейшим тому примером. Богдан Хмельницкий, как и казачьи вожди до него, не раз обращался к России с просьбой о присоединении. Московское правительство долго колебалось и, каким бы самодержавным оно ни было, не решалось самостоятельно, без совета «со всей землей», начинать войну против сильнейшей Речи Посполитой. Созываются два Земских собора в 1651 и 1653 годах. Колебания и нерешительность Москвы более чем понятны: отношения между Польшей и Швецией, блокировавшей выход России к Балтике, накалились до предела. Разрыв между ними стал неизбежен, что давало царю возможность в союзе с Речью Посполитой разрешить наконец ливонский вопрос. После тяжких поражений Московия копила свои боевые силы именно для борьбы в Прибалтике, а тут мольба о помощи терзаемой Украины!

Все же Земский собор 1653 года высказывается за принятие Малой Руси «под высокую руку государя всея Руси», и едва окрепшая Россия вновь вступает в четырнадцатилетнюю войну. Удар царских войск в белорусском направлении приковывает туда основные польские силы, что позволяет казакам очистить от панов всю Украину. Вторая фаза завершена. Начинается третья.

Преемник Богдана Хмельницкого гетман Выговский поднимает призывом против «москалей» малороссийские города, которые изгоняют иногда подобру-поздорову, а иногда и вооруженной рукой царские гарнизоны. Сам он вместе с крымским ханом громит под Конотопом дворянскую московскую конницу. После такой победы «самостийность» по отношению к Москве немедленно оборачивается зависимостью от Польши, которая спешит признать привилегии казачьей старшины, чтобы вернуть под панский гнет рядовых казаков и украинское крестьянство. Все возвращается на круги своя.

Начинается новый цикл. «Черная рада», то есть такая, на которой присутствует «черный люд», сбрасывает Выговского, избирает гетманом Юрия Хмельницкого, бьет челом перед царем о возобновлении статей Переяславской рады и о помощи против Польши. Московское войско вновь вступает в Украину, но и оно, преданное казацкой верхушкой, вынуждено капитулировать перед поляками под Чудновом (1660 г.).

Потом были новые рады, новые гетманы (иногда по два, по три враз), новые челобитья и новые измены. Дело дошло до того, что крымские татары, эти верные союзники в борьбе за самостийность, не стеснялись уже обменивать украинских девушек и женщин прямо под окнами гетманского дома. Растерзанная междоусобицами Украина являла собой одну сплошную руину... Позднее украинские историки так и назовут этот смутный период – «руиной».

А вот выход из смуты и конец последнего цикла. Украинские города просят московское правительство ввести в них войска. Москва, ссылаясь на прошлые «воровство и измены», отказывается. Тогда малороссийские мещане просят царя править ими по всей его государевой воле, так же как и всеми прочими городами царства. Иными словами, «статьи» Переяславской рады, гарантирующие самоуправление в границах Магдебургского права для украинских городов, перечеркиваются самими украинцами. На этих условиях, то есть на условиях безусловного подчинения, царская Россия возвращается на Украину».

 

ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС

Рассматривать национальные проблемы России и СССР без рассмотрения еврейского вопроса нельзя, хотя и принято. Эта нация в России, как и во всем мире, стоит особняком и вызывает к себе у всех остальных народов специфические чувства, которые (в среднем) симпатией не назовешь.

Конечно, очень интересно ответить на вопрос: «Почему так?» — хотя ответ на этот вопрос хорошо известен всем, включая евреев. Тем не менее, не лишне ответить на него еще раз.

Как мы видели, совершенно безразличным было отношение в России ко всем национальностям: немец ты или негр – не имеет значения. Служишь ей и этим уже хорош. Кроме евреев. Историк Соловьев пишет, что Петр I любил все нации, кроме жидов. И мы можем прочесть в его труде такие строчки: «Относительно жидов Меншиков остался верен взгляну Петра Великого, и на доклад о жидах приказал: «Чтоб жидов в Россию ни с чем не впускать».

Значит ли это, что гены еврейской крови, форма носа, ушей вызывали у Петра такое страшное отвращение? Отнюдь! Любимый сподвижник Петра I Шафиров был крещеный еврей, и, как мы понимаем, его вид не вызывал у Петра каких-либо неприятных эмоций.

Тогда, может, дело в иудейской вере? Вопрос есть, и ставился он порой жестоко и, как увидим, далеко выходил за рамки просто борьбы с иноверчеством. С другими верами боролись, но нельзя сказать, что с большим азартом. В Россию в то время вливалось много протестантов, и порой сама православная церковь принимала меры, чтобы новые граждане не чувствовали себя слишком неуютно. Тех, кто пытался уйти из православия, наказывали, но, как правило, деньгами. Раскольник-крестьянин платил податей, скажем, на 70 копеек больше истинно православного.

Но прочтите, например, такое сообщение, относящееся к восемнадцатому веку! «Флота капитан-лейтенант Возницын был превращен в жидовство и обрезан жидом Борохом Лейбовым; обрезание было совершено в Польше, в Дубровне. И обольститель и обольщенный были сожжены в 1738 году».

По таким примерам можно было бы решить, что иудейство чем-то сильно пугало христианскую Россию. Нет, сама вера здесь ни при чем. Да если вдуматься, то и разница между иудейством и христианством подобна разнице между первым томом сказок и двухтомником. Мусульмане вообще этих сказок не признавали ни в одном томе, ни в двух — у них были свои сказки. Тем не менее, как граждане мусульмане пользовались на Руси полнейшим доверием. Иван III уходит на войну с Новгородом, а вместо себя оставляет татарского царевича Муртазу. Святая Русь под пятой у мусульманина! И ничего, русскими это переносится нормально.

В своих мемуарах женщина-кавалерист Дурова, героиня войны 1812 года, описывает случай. В ее эскадроне был гусар, доброволец из евреев, в бою он отличился — убил двух французских драгун и заслужил Георгиевский крест. Но он не мог этот крест принять – иудейская вера не позволяла. Царское правительство быстро отреагировало на подобное безобразие и ввело награды без символов креста.

Надо напомнить, что вообще-то Россия такого понятия, как национальность, не знала, это понятие и ни в каких анкетах не фиксировалось. Знали одно – вероисповедание. Если еврей принимал православие, он как бы переставал быть евреем для русских. Но со временем мирились и с верой. Например, на государственную гражданскую службу принимали лиц любого вероисповедания, кроме, разумеется, иудейского, за исключением случаев, когда еврей переходил на гражданскую службу с военной.

Как видим, и вера иудейская сама по себе мало что значила. Тем более, что 70 лет Советский Союз вообще обходился без такого понятия, как вера. Тем не менее, неприязненное отношение к евреям сохранилось.

А может, неприязнь вызвана какими-либо чертами характера, которые есть только у евреев? Может, они лукавы, хитры, способны на обман? Иными словами – люди, с которыми невозможно жить и иметь дело.

Во-первых, каждый из нас знает из личного опыта, что это не так, а во-вторых, исследователи, специально изучавшие идею о том, что евреи в сути своей мошенники и нечестные торговцы, пришли к интересному выводу. Оказывается, по мнению русских и украинцев, по части жульничества евреям не удалось занять первого места. Его занимают греки. На серебряные медали евреи тоже не потянули — здесь их опередили армяне. В наше время мы греков видим не очень много. (В Москве был один, и того мэром избрали.) Что касается армян, действительно иногда говорят: «Там, где прошел армянин, еврею больше делать нечего».

Но на греков и армян в России никогда гонений не было, никто в правах их не ограничивал. Следовательно, и эта версия не та.

Возможно, дело в другом. Ведь все остальные нации входили в Россию, образно говоря, вертикально. Они входили сразу во все слои общества. Наиболее характерны в этом отношении немцы. В Россию въехали немцы-крестьяне, немцы-ремесленники, немцы-купцы, немцы-чиновники (ученые, врачи), немцы-офицеры и немцы-князья, высшая аристократия. Вертикали могли быть и неполными. Греки — рыбаки, крестьяне, купцы. Сербы – крестьяне и солдаты.

А евреи, практически не распадаясь по классам и сословиям, входили в Россию горизонтально – в узкую прослойку купцов и оттуда в прослойку людей, так или иначе кормящихся из бюджета, – врачей, ученых, журналистов, чиновников. В другие слои общества – в крестьян, в рабочих или армейскую среду они распространялись очень мало, и до сего времени это те сферы человеческой деятельности, где евреев нечасто встретишь даже в тех местах, где их очень много.

Так, может, Петру нужны были не те, кто торгует, а те, кто работает и служит, и поэтому он настроен был против евреев? Ну мы же знаем, что это не так. Петру нужны были все, и тем не менее евреев он в Россию пускать не хотел.

Получается какой-то бред: люди как люди, всем хороши; если есть недостатки, то не хуже, чем у других; религия терпима; бытовые обычаи не вызывают ни у кого раздражения, и вдруг неприязнь к ним всех остальных народов. Тут нечего скрывать – может быть, в первую очередь неприязнь русских. Которые без труда терпят всех.

Автору сложно сказать, были ли официальные ограничения для евреев Советском Союзе до пятидесятых годов, похоже, что нет. Но в 70-80-х годах ограничения были, и автор знает об этом достоверно.

Дело в том, что автор родился, вырос и закончил институт в Днепропетровске, городе, где до войны числилось 36 процентов евреев. Естественно, он имел друзей и приятелей – евреев, судьба которых ему была небезразлична.

Автор окончил институт довольно успешно, три человека из потока в сто студентов-металлургов имели красные дипломы. Автор был вторым. Первым оказался его друг – еврей, он вообще за пять курсов не имел ни одной четверки. Третьим, кстати, тоже был еврей, звали его Цезарь Кацман.

Автора всегда удивляла статистика СССР, которая точно знала, сколько в стране евреев. Когда Цезарь перевелся в группу автора из Минска, он в анкетах написал: «белорус». Это позволило автору подначить другого своего знакомого, тоже Кацмана. «Слушай, Владик, к нам поступил студент, твой однофамилец, но белорус». – «Что делать, – по философски вздохнул Владик, – среди нас, евреев, это часто случается». Правда, на следующем курсе Цезарь уже везде писал, что он еврей.

С круглым отличником автор был достаточно дружен, был период, когда они делились многими интимными вещами, и автор запомнил, как в один из таких разговоров его друга неожиданно прорвало: «Ты знаешь, Юра, я убежденный коммунист и уверен: все, что делается в СССР, – правильно, но я бы уехал в Израиль только из-за одного – чтобы моих детей никто не называл жидами».

К моменту распределения выпускников обоих евреев должны были забрать в армию, и автор в отсутствие первого на курсе распределялся первым сам. Полагалось так. Комиссия по распределению обязана объявить, на какие заводы и в какие институты требуются молодые специалисты. Далее, по мере убывания среднего балла оценок, полученных за годы учебы, выпускники должны были выбрать себе место будущей работы. Автора место будущей работы не волновало. Кафедра решила оставить его у себя, и научный руководитель посоветовал взять любое, самое плохое место – после защиты диплома кафедра бралась открепить автора и устроить у себя.

К удивлению автора да и всех выпускников, никто не объявлял, какие есть места для работы. Их по одному приглашали на комиссию, и там декан называл то место, которое считал нужным. Автор шел на комиссию первым и, в общем, не очень удивился, когда ему предложили одно место в Грузии, а другое – в Сибири. Грузия славилась тем, что в ней без взяток шагу нельзя ступить, поэтому автор выбрал Сибирь. Но как комсорг курса, он был еще и членом комиссии, поэтому присутствовал на распределении всех выпускников. Престижными или выгодными считались места в Днепропетровске или в пределах Украины. И автор был свидетелем, как декан спокойно отклонял просьбу оставить в Днепропетровске студента с лучшим баллом, а потом так же спокойно предлагал место в Днепропетровске студенту с гораздо худшим баллом. Так или иначе, но автора подобное распределение сильно возмутило. Когда студенты поняли, что случилось, среди них также нашлось много возмущенных. (Часть, по понятным причинам, не возмущалась.)

Автор написал о случившемся заявление в партком института, подписал его и предложил подписать всем возмущавшимся. Это был хороший урок! Никто не подписал! Когда автор зарегистрировал заявление в секретариате парткома, на бумаге по-прежнему была только его подпись.

Но злость проходила, да и получалось, что не за кого бороться – ведь автор хлопотал в пользу тех, кто даже в самом правом деле боялся открыто выступить. Партком тоже не знал, что с бумагой делать. Разобрать по существу нельзя – надо наказывать начальство и менять распределение, а тут уж очень многие влиятельные лица города заинтересованы. Обвинить в чем-то автора нельзя, просто не в чем. Партком намекнул — нужно бумажку-то забрать обратно. Но, видимо, автор действительно украинец, а хохлам, как известно, свойственно упрямство. Поэтому он заявление не забрал, что позволило, в свою очередь, Владику Кацману подначить автора: «Э, да ты, мой друг, или Юро Бруно, или Джордано Мухин». Эта кличка автора -Джордано Мухин – некоторое время была популярна.

Научный руководитель автора был крайне недоволен его безрассудством. Но придумал следующий план. Дело в том, что направление на работу, которое получал молодой специалист, не имело обязательной силы, нельзя было молодого специалиста с милицией привезти к месту назначения. Направление на то место работы, куда специалист распределен, давало ряд оговоренных законом льгот, и только. Но молодого специалиста по закону без направления никто другой не имел права принимать на работу, и если его где-либо принимали, то прокурор мог потребовать увольнения, хотя автору никогда не приходилось слышать о подобном. И научный руководитель предложил ему устроиться в Днепропетровске в очень большой проектный институт «Гипромез», который днепропетровчане называли иногда «Синагога».

Отдел кадров принял документы без вопросов, предложил написать заявление и завизировать у начальника отдела, где автору предстояло работать. Начальник отдела подписал заявление с удовольствием. Как-никак, автор был потенциально ценный работник, даже невзирая на красный диплом, одно то, что он не женщина, значило много. (Правда, это может понять только тот, у кого было в подчинении много женщин.) Кроме того – у автора было жилье в Днепропетровске.

Но когда на следующий день он зашел в отдел кадров, чтобы получить обходной лист, ему вернули документы. Автор поднялся в отдел и сообщил о случившемся будущему начальнику. Тот вывел автора в коридор и прямо спросил: «Ты случайно не еврей?» – «Случайно нет», – ответил автор. «Тогда я ничего не понял», – сказал начальник и пошел к директору института. Вернулся, не глядя, сунул в руки автора его диплом и сказал: «В твоем институте тебе дали крайне хреновую характеристику. Я не смог уговорить директора». Так автор понял, что быть евреем – это равнозначно крайне хреновой характеристике.

Автор уехал в Сибирь и никогда за прошедшие 20 лет не пожалел об этом. Но с друзьями переписывался и еще долгие годы встречался. Цезарь вернулся из армии и не смог найти в Днепропетровске работу по специальности, хотя он имел квартиру, жену (украинку) и маленькую черноглазую курчавую дочку. Взял жену, ребенка, поехал в Москву, получил как демобилизованный офицер направление в Челябинск, там трудился рабочим, потом перешел в исследовательский институт, получил квартиру, защитил кандидатскую и... все-таки уехал в Израиль.

Друг-отличник точно так же не нашел работы в Днепропетровске, но приткнулся на машиностроительном заводе на маленькой инженерной должностишке, на оклад, который был столь мал, что его родители-пенсионеры доплачивали ему из пенсии 50 рублей, чтобы его доход сравнялся с доходом жены и ему было не так обидно. Автору тоже было за него обидно, все-таки лучший из ста человек выпуска. И он попытался кое-что сделать, но об этом несколько позже.

А пока данные примеры должны подтвердить, что ни революция, ни интернационализм коммунистов не сняли ограничений для евреев полностью. Они были. Была и остается неприязнь к ним русских.

Естествен вопрос: «А как сами евреи объясняют причины негативного отношения к себе остальных народов?»

Умные и порядочные объясняют правильно, остальные примерно так. Евреи – это если и не Богом избранная нация, то, безусловно, очень умный народ с очень высоким уровнем интеллекта. Потому они материально живут лучше, чем народы, среди которых расселились, а это вызывает у хозяев приступы зависти, которые, в свою очередь, ведут к еврейским погромам и гонениям, что само собой еще более мобилизует нацию, и она еще более умнеет.

Если суммировать — это выдающийся ум евреев и зависть к нему. В качестве обоснования идеи особого ума евреев приведут в пример Маркса, Эйнштейна, Чаплина или же то, что среди советских ученых, профессоров, академиков, среди кинематографистов, артистов, музыкантов, врачей и т.д. евреев очень много – на порядок или два больше, чем их в среднем по стране.

Но здесь надо различать следующее. Да, действительно, если сто раз сказать «халва», то во рту от этого слаще не станет. Но это не значит, что если со страниц газет и с экранов телевизоров сто раз повторить « Рабинович – гений», то в это никто не поверит. Поверят, и еще как! Ведь люди теряются, они думают: «Если все так считают, а я нет, то не дурак ли я?»

Органы формирования общественного мнения – это самая сильная власть в любом государстве, и если евреи имеют влияние на них, то идею об особенном уме евреев нетрудно внедрить в обществе и поддерживать.

Все же давайте посмотрим на еврейский интеллект без рекламной шумихи, по участию этого интеллекта (суммы еврейских мозгов) в выдающихся достижениях нашей страны.

Ни в одной стране мира нет столько ученых, сколько их было в СССР, причем только в СССР и Испании они сидят на шее народа, финансируются не от конечного результата работы своих мозгов, а только за то, что они имеют официальное звание ученых. Считается даже: каждый четвертый ученый мира — советский. Очень много среди них евреев. Но ведь результат нашей науки, результат работы суммы мозгов наших ученых очень скромный. Очень. Где же здесь доказательства какого-то особого ума евреев?

Такое же положение и в медицине. И здесь каждый четвертый врач мира работает в СССР. И здесь много евреев. И здесь результатов нет.

Меня могут упрекнуть в противоречии, ведь несколькими абзацами выше я показал, что евреям в СССР не давали ходу, не принимали на работу, а значит, и мешали работать. Что же спрашивать с них за результат, если они работали, образно говоря, со связанными руками? Вот в США – там есть где развернуться!

Может быть. Но до начала 50-х годов, до начала борьбы с космополитизмом, гонения на евреев не было, более того, они находились даже под некоторой опекой государства, были особо доверенной нацией. Тогда проявлять свои умственные способности им никто не мешал. Давайте рассмотрим участие еврейского интеллекта в делах того времени, жизненно важных для судьбы страны.

Главным и очень важным событием была война с фашизмом. Причем для славян эта война была войной в целом за свободу. Все-таки Гитлер не собирался их всех уничтожить. До линии Урал – Волга предполагалось оставить около 40 миллиона русских, украинцев, белорусов, остальных выселить за эту линию или уничтожить. Далее Волги и Урала немцы не предполагали продвигаться.

Но для евреев это была война за выживание. Уж они-то подлежали полному уничтожению. И было бы естественно, если бы в этот страшный момент еврейский интеллект блеснул своей мощью. Но он почему-то не блеснул.

Если мы посмотрим список командующих фронтами и армиями, людей, чьим умом была уничтожена армия фашистов, то почему-то не увидим в этом списке еврейских фамилий. В основном это славяне: Жуков, Василевский, Рокоссовский, Черняховский, Конев, Малиновский, Штеменко и т.д. Грузинский интеллект блеснул. Блеснул и армянский — в лице маршала Баграмяна. А интеллект еврея Мехлиса – начальника ГлавПУРа – блеснул один раз в Крыму и с таким результатом, что Сталин блистать ем, больше не дал. Отсутствие среди генералов, выигравших войну, евреев поражает. Наверное, автор не прав, но он не может вспомнить ни одной фамилии, кроме бесстрашного комбрига Драгунского. Напоминаю, речь идет не об участии или неучастии евреев в войне, так вопрос даже ставить нельзя, а речь идет именно об участии еврейского интеллекта в ней.

Мне могут сказать, что у каждой нации есть особенности, и пацифизм – это особенность евреев. Нет, не в этом дело. Даже не вспоминая арабо-израильские войны, вспомним, сколько евреев было на генеральских должностях в гражданскую войну.

Израильский писатель Аарон Абрамович написал книгу «В решающей войне», дав в ней список должностей в Красной Армии во время гражданской войны, которые в те или иные периоды занимали евреи. Строго говоря, евреев на генеральских должностях было меньше, чем количества, которые будут указаны ниже, так как они перемещались с должности на должность, но А.Абрамович их так зафиксировал в своей книге.

Реввоенсовет республики состоял из 11 человек, в нем было три еврея: Л.Троцкий – председатель, Э.Склянский – его зам, Розенгольц – член совета. Полгода членом совета был и Я.Драбкин.

Членами реввоенсоветов фронтов (на должности, которую обычно занимал Сталин) евреи были 23 раза на 9 фронтах. Армиями командовало пятеро евреев, причем не только такие известные, как, например, Э.Якир, но и такие, как Наум Семенович Соркин – командующий 9-й армией, данных о котором нет и в энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР».

Что еще более интересно. Ведь евреев в царской армии было не очень много, хотя и были. То есть, казалось бы, среди евреев не должно было оказаться много людей, подготовленных к генеральской работе. То, что они без военного образования были командующими – это как-то можно объяснить: а какое такое особое образование было у юноши Александра Македонского?

Но начальниками штабов должны быть люди не только с военным, не только с академическим образованием, но и с огромным опытом и знаниями обо всех родах войск: артиллерии, связи, снабжении, санитарном деле, инженерном и т.д.

Поясним эту мысль таким анекдотическим случаем. Двоюродный дед автора, офицер с довоенным стажем. В 1937 году вместе с ним в полку связи служил старшина, командир взвода конной разведки. Рубака, знаток лошадей, но абсолютно неграмотный. К 20-летию революции были просмотрены списки участников гражданской войны. Оказалось, что этот старшина прошел ее всю и не раз отличался. Его наградили орденом Красного Знамени и присвоили звание капитана. Но в полку не было должности для капитана-кавалериста, и он уехал в Харьков, в штаб округа, за новым назначением. Ему предложили должность командира кавалерийского дивизиона. Он наотрез отказался и заявил, что меньше кавалерийского корпуса под команду не примет. Время было суровое, капитан был с орденом на груди. Его деликатно спросили, чем вызваны такие претензии. Он ответил просто: «В корпусе есть штаб, начальник штаба приказ напишет, а я подпишу. А в дивизионе мне придется самому приказы писать». Дед встретил его после войны уже майором. Оказывается, он всю войну провел в Монголии, принимая у монголов лошадей.

В том, что евреи командовали армиями и дивизиями, нет ничего удивительного, не они одни это делали без военного образования. Удивительно, что в 21 общевойсковой армии должность начальника штаба (звание генерал-лейтенанта) евреи занимали 69 раз! Командирами дивизий были 27 евреев, начальниками штабов дивизий – 39. Это при том, что в Красной Армии только царских генералов служило более 200.

То есть в гражданскую войну, когда еврей был главнокомандующим, генеральские должности уровня генерал-армии — генерал-майор занимало довольно много евреев и, следовательно, военная область знаний не была абсолютно чужда для этой нации. Пацифизм пацифизмом, но то, что евреев в Отечественную войну не было у руля советской военной машины, говорит не в пользу еврейского интеллекта. То есть в этой области у русских, нет оснований завидовать уму евреев.

Однако, может быть, на чисто государственном поприще, у руля государства, евреи проявили себя в этот тяжкий час? Да, тяжелейшей отраслью народного хозяйства командовал Каганович. И командовал успешно. Но не менее успешно внешней торговлей командовал армянин Микоян. То, что к началу пятидесятых годов золотой и платиновый запас СССР достиг невиданного за всю историю размера – это ведь и его заслуга. Тоннаж был таков, что являлся страшнейшей государственной тайной, даже слухи о количестве золота и платины в СССР могли бы вызвать катастрофическое падение цен на них на мировом рынке.

Мы невольно начали сравнивать евреев и армян в истории СССР. Как видим, молва тоже сравнивает их и даже отдает преимущество армянам. Причем численность их в смешанном населении СССР можно считать почти вдвое меньшей, чем евреев. Энциклопедия оценивает общую численность армян в СССР на 70-е годы примерно 3,6 миллиона, но 2,2 миллиона из них живет в Армении и составляет там полный состав населения — от колхозника до премьера. Следовательно, в остальных республиках их около 1,4 миллиона, что меньше общей численности евреев – 2,1 миллиона человек. (Да и можно ли эту численность посчитать точно, вычислить всех юмористов Хазановых, числящихся, например, осетинами?) В Еврейской автономной области общее население (вместе с русскими, украинцами и т.д.) всего 195 тысяч, этим количеством евреев в подсчетах можно пренебречь.

Учитывая, что в остальных республиках СССР довольно в большом количестве работали строительные бригады армян, можно считать, что в среднем в СССР на тех работах, где требуются только мозги, армянские мозги по численности примерно вдвое уступали еврейским.

Но по качеству, как видим, не уступали. В том интеллекте, что управлял СССР в эти тяжелые годы, видное место занимал, например, грузинский интеллект – Сталин и Берия. О Берии можно говорить что угодно, он многого заслужил, но если Курчатов и Сахаров – отцы атомной и водородной бомб, то Берия этим бомбам мать. И для этого требовались мозги.

Но в основном государственный интеллект СССР был представлен славянскими мозгами Молотова, Ворошилова, Маленкова, Вознесенского и особенно в части рабочих лошадок государства – Вахрушева, Ефремова, Ломако, Малышева, Паршина и снова мозгами армянина – Тевосяна.

Могут сказать, что евреи в общем нечестолюбивы, органически не могут занимать руководящие должности, тем более в тоталитарном государстве, а больше они проявляют свой интеллект в науке, в инженерном деле. Могут сказать, что на них держалась оборонная промышленность, что фашизм был уничтожен оружием, появившимся на свет усилиями еврейского ума.

Давайте рассмотрим оружие. Начнем со стрелкового. Энциклопедия «Великая Отечественная война» дает такой список конструкторов и ученых, усилиями которых было создано стрелковое оружие Победы: «М.Е.Березин, С.В.Владимиров, П.М.Горюнов, В.А.Дегтярев, С.Г.Симонов, А.И.Судаев, Ф.В.Токарев, Г.С.Шпагин, А.Э.Нудельман и др.» Список не полный, в нем, например, почему-то нет Б.Г.Шпитального, о котором есть статья в этой энциклопедии, который создал ряд образцов авиационного пулеметно-пушечного оружия и стал Героем Социалистического Труда еще в 1940 году, нет Стечкина.

В этом списке конструктор с еврейской фамилией А.Э.Нудельман один, стоит он последним после алфавитного списка, как бы из вежливости, перед «и др.», статьи о нем в энциклопедии нет, поэтому нельзя и сказать, в конструировании какого оружия он участвовал. Об этом, видимо, знают только узкие специалисты. Скажем прямо – не густо!

Артиллерия. Энциклопедия дает отдельно три имени: Василий Гаврилович Грабин, Федор Федорович Петров, Иван Ильич Иванов. О роли этих конструкторов говорит, например, тот факт, что из 140 тысяч артиллерийских стволов полевой артиллерии, использованных против фашистов, 90 тысяч орудий изготовлено на заводе, где В.Г.Грабин был Главным конструктором, и еще 30 тысяч были изготовлены по его чертежам.

Энциклопедия дает (без опубликования статей) еще 33 фамилии, из которых лишь несколько «подозрительных», скажем, Ренне или Вылкост, но сказать, что эти конструкторы евреи, автор не берется. Остальные чисто славянские. Для демонстрации еврейского интеллекта тоже не густо.

Боеприпасы. До слов «и др.» в списке конструкторов тоже 33 фамилии. Среди них только одна – А.Е.Гринберг – такая, что у ее владельца уместно спросить, а не еврей ли он. Не известно отношение к евреям А.Г.Каллистова, И.Г.Лапука и Н.А.Холево. Может быть, им такой вопрос покажется обидным. Остальные – это русские, украинские, возможно, татарские или кавказские (В.В.Хожев) фамилии. И тут не густо.

Патроны. Здесь отмечается конструктор роторных автоматов для их производства — Л.Н.Кошкин.

Танки. Лучший танк войны Т-34. Конструкторы – Василий Иванович Морозов, Михаил Ильич Кошкин, Николай Алексеевич Кучеренко. Танк KB – Николай Леонидович Духов, Жозеф Яковлевич Котин. Легкий танк Т-40 – Астров Николай Александрович.

Самолеты. Яковлев Александр Сергеевич, Лавочкин Семен Алексеевич, Микоян Артем Иванович, Гуревич Михаил Иосифович, Ильюшин Сергей Владимирович, Петляков Владимир Михайлович, Туполев Андрей Николаевич, Поликарпов Николай Николаевич, Мясищев Владимир Михайлович, Гудков М.И., Горбунов В.П. И в авиации еврейского интеллекта не густо. Здесь же можно упомянуть Сергея Павловича Королева, Владимира Николаевича Челомея и Михаила Кузьмича Янгеля – глав КБ, конструирующих ракетную и космическую технику. Все трое, таксказать, православные.

И, наконец, медицина. Та же энциклопедия в разделе «Медицина военная» дает до обычного «и др.» шесть фамилий. Ефим Иванович Смирнов, Николай Николаевич Бурденко, Меер Семенович Вовси, Тихон Ефимович Болдырев, Николай Иванович Завалишин, Федор Григорьевич Кроткое.

Примеров, по-видимому, хватит, и надо, наверное, остановиться и спросить себя: «Где основания представителю другой нации завидовать уму евреев?» Особенно русскому. Да, интеллект евреев присутствовал в общем интеллекте, обеспечившем победу СССР над фашистской Германией, но не более того. Нет причин считать, что, когда Господь Бог запускал в серию евреев, он применил какое-то необычное ноу-хау или ужесточил госприемку. Люди как люди.

Так что и это не объяснение тому, почему у остальных народов существует к евреям неприязнь.

Надо приступать к истинной причине. А она в том, что евреи — это всегда организация евреев.

Автор не имеет в виду какие-то масонские ложи или сообщества. Возможно, и даже наверное, они есть. Не исключено, что они составлены еврейскими магнатами либо эти магнаты имеют в них преимущественный вес. Не исключено, что вес у масонов имеют и какие-либо сионистские политические организации. Но какое это имеет отношение к евреям Советского Союза? Что, наши евреи исполняют какие-либо команды этих масонов? Да если бы хотя бы одна, пусть даже маленькая, команда масонов поступила в нашу страну, через час о ней бы уже говорила вся Одесса. А через сутки весь Союз, а не только КГБ. Обвинять в масонстве евреев СССР – это искать врага там, где его нет, и начинать борьбу не за СССР, а против евреев как таковых. И только.

Речь идет о другой организации, об организации по оказанию евреями друг другу взаимопомощи. Предлог как будто крайне обычный и благовидный. Казалось бы – ну почему нет? Оказывают ведь помощь друг другу родственники, оказывают друзья. Почему евреям нельзя?

Дело в том, что любое государство в своей изначальной цели – это организация какого-либо народа или народов по оказанию взаимопомощи себе. Что значит ситуация, когда гражданин служит государству? Он оказывает помощь своему народу. Что значит – он погиб на службе государства? Это значит — он оказал своим согражданам помощь за пределами возможного. Что означит – он платит налоги? Его деньги пойдут на помощь больным, старикам, обеспечение будущего его народа.

Но в государстве должно быть равенство всех (помните: «Свобода, равенство и братство»). Равенство в службе государству (обязанности) и равенство в получении помощи от него (правах). Обязанности могут быть очень большие, а права очень маленькие. Может сложиться в государстве такая ситуация. Это не главное, главное для равенства в другом – чтобы каждый человек имел равные с другими людьми обязанности и равные с другими людьми права.

Если такого равенства нет, то нарушится гражданское равновесие, и это будет вести к расколу государства, к его ослаблению, к вражде граждан друг к другу. Те, кто имеет большие обязанности и меньшие права, будут постоянно бунтовать против тех, у кого большие права, и либо выпихнут их из государства, либо сами из него уйдут. Вспомним, русские – это народ, очень мало эмигрировавший по своей воле. Но тем не менее есть поселения русских и в Канаде, и в США, и в Бразилии. Кто эти русские? Это раскольники, люди, которые не признавали догмы официальной церкви, в связи с чем государство наложило на них большие обязанности и ограничило их права. Они не в силах были бороться с государством и ушли.

Положение с евреями можно смоделировать следующим образом Представим семью, где два брата русских, два татарина и два еврея. Один русский приносит полученный на земле семьи каравай, и как ему ни хочется его съесть, он делит его на шесть равных частей. Другой приносит оттуда же молоко и тоже делит его поровну между всеми. Татарин приносит выкормленного на земле семьи барана, и как он ни любит баранину, но делит ее поровну между всеми шестерыми. Другой татарин приносит мед и делит его таким же образом.

А братья-евреи на основании того, что они обязаны в первую очередь помогать друг другу, – поступают таким образом. Один приносит выращенный на землях семьи арбуз, наедается сам и дает насытиться своему брату. Остатки арбуза отдает русским и татарам. Второй приносит дыню и поступает с нею точно так же.

Как будут смотреть на это другие братья? Как любил говорить мудрак Горбачев – неадекватно.

Совершенно понятно, что чем больше государство похоже на семью, тем острее это будет чувствоваться. Предположим, что у нас не семья, а гостиница, где каждый отдает остальным половину (налог) того, что принес, а остальное продает по рыночной цене. Но и тут братья-евреи имеют выгоду от взаимной помощи. Если остальные жители гостиницы не будут сговариваться, не будут оказывать друг другу «помощь», то их товары будут конкурировать друг с другом и продаваться по минимальным ценам. А братья-евреи, помогая друг другу, и купят дешевле, и продадут дороже. Но в гостинице, повторяю, это не так видно.

Например. В США продолжается эмиграция со всего мира. Лет десять назад сообщалось о таком случае. Мексиканцы, пытаясь эмигрировать в США, закрылись в пустой железнодорожной цистерне и по дороге испеклись в ней. А евреи едут в США со всем комфортом, их учитывают, им покупают авиабилеты, платят пособие, устраивают на работу. Права по Конституции у евреев и мексиканцев вроде одинаковы, а как по-разному на них тратятся деньги американцев! Еврейское лобби в конгрессе США есть, а о мексиканском не слышно. А спрашивается, как можно иметь чье-либо лобби в законодательном органе страны, которая уверяет, что защищает интересы всех граждан одинаково? США придурковатым правителям России пообещали 24 миллиарда долларов – менее, чем 150 долларов на жителя России, но взамен показали большой кукиш. А Израилю вроде ничего и не обещали, но взяли и тут же дали 10 миллиардов – по 3000 долларов на душу. Лобби есть лобби!

А представим себе, что в семье есть общественные деньги и блага, которые должны быть распределены каждому поровну или по заслугам. И их сел распределять брат-еврей с идеей, что он в первую очередь должен помогать своим братьям. Что будет в семье? Будут ли братья-евреи в этой семье материально жить лучше или хуже остальных? Вне зависимости от их ума? Будут ли при этом они вызывать у других зависть, или это чувство надо все-таки называть по-другому?

А ведь для того, чтобы распределять материальные блага, необязательно быть только заведующим товарной базой. Это и директор научно-исследовательского института, распределяющий выделенные ему государством деньги, а деньги эти взяты у всего народа. В его правах принять на работу того или иного, и по логике он должен принимать самых способных. Он может дать деньги на исследования тому или иному ученому и по идее должен дать их на самые важные исследования. Но если он руководствуется принципом помощи братьям-евреям, то в институте будут работать евреи, а не самые способные, деньги будут даваться евреям, а не там, где они нужнее, кандидатами и докторами наук будут евреи. А те, кто действительно мог бы ими быть и кого обществу было бы предпочтительнее видеть на должностях докторов и академиков, – тех можно просто не принять в институт. Соответственно успехи института будут так себе, но слава у него может быть отменная, так как органы формирования общественного мнения в помощь братьям-евреям могут организовать хорошую рекламу.

И вовсе необязательно быть евреем директору института. О приеме еврея на работу может попросить академик, помогающий директору защитить докторскую. Необязательно еврею быть редактором газеты или телепрограммы. Просто этому редактору может потребоваться автомобиль, и ему за помощь братьям-евреям помогут его купить.

И тут создается такой узел, который невозможно распутать. Если уж какой-то народ решил себе помочь, то вычислить эту помощь невозможно. Она всем видна, а не высчитывается, начни кто-нибудь разбираться – как дважды два докажут, что именно этот человек на своем месте, именно этот сценарий достоин постановки, именно этому режиссеру надо было дать снять фильм и т.д.

Петр I был более последовательным, когда запретил евреев вообще пускать в Россию. Советское правительство, когда спохватилось и поняло, что произошло, в ответных действиях только усугубило положение запретом на работу евреям в учреждениях, где их было и без того много. Во-первых, от этого запрета толку все равно мало, а оскорбления евреям много. Этот шаг правительства лишь добавил им уверенности в том, что они должны помогать друг другу.

Уезжать в Израиль стали не только любители длинного доллара, но и патриотически настроенные евреи, которые от обиды сменили себе родину. А патриот – это такой человек, что и Советскому Союзу всегда нужен. И было от чего обидеться. К примеру, друзья автора, фигурировавшие выше, действительно были очень способными парнями, лучшими из ста таких же парней. Забудем, что они евреи, разве с государственной точки зрения разумно было не дать им работу по способностям? Разве они лично виновны в том, что до них эти институты уже обсели евреи с разными способностями, в том числе и с «так себе»?

Следует оговорить еще один нюанс. Возвращаясь к модели с семьей, зададим себе вопрос: «А как могут евреи на глазах других членов семьи так нахально устраивать свои дела? Ведь не моральные они уроды, понимают, что делают. Ни в какой семье братья так поступить не смогут, потому что не найдут этому морального оправдания для себя».

Братья, может, и не найдут, а евреи нашли. Автору трудно объяснить, в чем здесь дело, возможно, действительно в их религии. Представим, что в этой модели оба брата-еврея больны и на этом основании требуют себе повышенного внимания. Ведь знаете, в обычной семье, когда кто-либо заболевает, остальные чувствуют себя как бы виноватыми, больному оказывается больше внимания, его освобождают от обязанностей, ему дают самое лучшее.

И евреи усиленно убеждают себя, что они гонимая нация, вот их никто не любит, все их хотят уничтожить, все их от себя гонят и т.д. Вот такая у евреев болезнь. И для лечения этой болезни они видят только один путь -всячески поддерживать самих себя, где бы они ни жили.

Есть такой, бывший советский, ныне американский еврей Эфраим Савела. Написал несколько интересных произведений о жизни советских евреев за рубежом, кстати, с большим юмором и сарказмом по отношению к самим евреям. Но тоже больной. Дает интервью газете и ликует, дескать, русские в суверенных наших государствах теперь узнают, что значит быть гонимым народом, он рад, что увидел в глазах у русских многовековую еврейскую тоску.

А спросил бы себя Савела – с чего это взяться в еврейских глазах многовековой тоске? Неужели кого-то в мире еще не успели облапошить? О каком гонении речь идет? Египетский фараон их гонял? Так, а мы здесь при чем? Вот рядом с евреями в древние времена жили ассирийцы и численностью были куда поболее евреев. Так их действительно гоняли. Как взялись за них Мидия с Вавилонией, так до сих пор их численность во всем мире едва один миллион. Как взялся Чингисхан за половцев, черных клобуков, так от них одни названия остались. Как взялись вы, евреи, вместе в англичанами за североамериканских индейцев, так численность их с того несчастного времени, когда вас на Североамериканском континенте не было, по сегодняшнее счастливое, когда вы там есть, сократилась с 2 миллионов до 200 тысяч. Вот у них действительно должна быть тоска в глазах. Загляни им в глаза, Савела. В мире ведь евреев почти 20 миллионов. И до сих пор все гонимые и гонимые?

Какой народ в мире в среднем богаче вас, гонимых? Откуда тоска в глазах? Может быть, тоска от того, что Гитлер вас уничтожал? Так ведь он и нас уничтожал. Двое дядьев автора убиты в той войне немцами. Но отец автора и оставшийся в живых дядя за братьев своих с немцев взяли только кровью и не имеют тоски в глазах. А вы, международные евреи, взяли с немцев в ФРГ за каждого убитого еврея золотом. С невинных взяли непострадавшие. И все тоскуете? Ведь с вами немцы наличными расплатились. Чего тосковать?

Несколько тысяч лет истории еврейского народа, или иудейства, или сионизма. Сложно все это назвать. Так неужели к старости нельзя остановиться, нельзя перестать дурачками прикидываться?

Ведь русских это не оскорбляет, это оскорбляет самих евреев, ведь если кому-то постоянно нужна помощь, значит, он не равен другим, значит, он ущербный, неполноценный. Неужели это не понятно?

Понимают ли это сами евреи. Умные — да! Приведу такой пример, связанный с предыдущими. На востоке за Уралом в СССР евреев существенно меньше, чем на западе, а в малых городах их вообще мало. А работы много. Проблем у способного человека получить работу по способностям нет. В этих местах «еврейского вопроса» либо нет, либо нет остроты в нем.

Как-то в отпуске автор встретился со своим другом-отличником после того, как он уже отчаялся найти в Днепропетровске работу по уму и прозябал на паршивенькой должности. Возникло желание помочь ему, но помочь автор мог только у себя. Автор придумал, как его получше и поэффективнее использовать на заводе, и пошел к директору. Объяснил ему, что к чему, предложил пригласить друга на завод и устроить на работу к автору, в исследовательскую службу завода. Людей не хватало, и завод приглашал в это время очень многих. (Кстати, на заводе все знают точно одного еврея -директора. Наверное, есть и другие, но это как-то никого не интересует. А о том, что директор еврей, он чаще всего напоминает сам сентенциями типа: «Правительственная делегация Казахстана тащит меня в Израиль — хочет, чтобы я там обозначил еврея и дружбу народов».)

Директор согласился пригласить протеже автора, но, неожиданно, сменным инженером и в цех № 2. На то время это был самый каторжный цех, без плана и с ужаснейшими условиями работы. Видя, что автор его не понимает, объяснил свое решение просто: «Был бы я русским, я бы согласился с твоим предложением – оно разумно. Но я еврей, и он еврей. Если я его приму сразу в контору, на нем всю жизнь будет лежать печать, что он своей карьерой обязан не себе, а мне. Пусть начинает с самого тяжелого места, будет польза и ему, а если твоя характеристика верна — то и цеху. А потом, если у него останется тяга к исследовательской работы, я его переведу к тебе. Но тогда его уже никто ни в чем не упрекнет».

Да, еврейский вопрос – запутанный клубок, но концы всех нитей держат в руках только сами евреи. Другие нации им здесь не помощники. Начни они вмешиваться — и евреи еще теснее приникнут к своей вонючей идейке, что они угнетенная нация.

Им надо однажды утром встать и сказать самим себе: «Все! Баста! Я больше не угнетенный, мне не нужна ничья помощь, чтобы устроиться в этой жизни, я не глупее других народов и пробью себе дорогу без чьей-либо поддержки. Какой будет дорога – второй вопрос. Но она будет моя! А если кто назовет меня жидом пархатым, тому, не раздумывая, – в морду!»

Государство им, конечно, тоже поможет, но попутно. Дело в том, что все неравенство возникает при распределении. А бюрократическая система – это система распределения. Заменить ее делократической – и блату не останется места вообще, вне зависимости от того, еврейский это блат или нет.

Этими словами автор хотел закончить «еврейский вопрос», но он неожиданно продолжился «русским вопросом». Секретарь автора, перепечатывая эту работу', обычно не делала ему никаких замечаний по сути написанного, но здесь осмелилась на протест. «Зачем вы так, – уговаривала она, -пишете: «вонючая идейка». Ведь евреи обидятся! А смотрите, какие у нас хорошие врачи-евреи... директору тоже будет неприятно».

Между тем, сама она живет в Северном Казахстане, в чужом государстве, так как Верховный Совет Казахстана принял Конституцию, где черным по белому записано, что обустроенный и обихоженный русскими Казахстан теперь государство «самоопределившейся казахской нации». На ее глазах казахские шовинисты снесли в городе памятник Ермаку, переименовывают данные русскими названия местностей. И всем глубоко плевать, обижаются русские или нет. Она отлично знает, что творится в других республиках, она знает о сотнях тысяч русских беженцев. У Эфраила Савелы злорадный блеск в глазах, а она беспокоится, не обидятся ли евреи за то, что автор назвал их идейку об угнетении еврейского народа «вонючей». Хорошо, Наташа. Пусть будет «идеей с запахом, вызывающим некоторые сомнения».

Но надо обратить внимание, что сейчас все народы в СССР, кроме русского, срочно записываются в евреи. Вернее, национальная бюрократия их записывает. Все – оказывается – гонимые. Все от русских пострадали, несчастные. Все требуют себе по этому поводу преимуществ. Посмотришь на них – слезы душат и капают. Бюрократия унижает свои народы, делает их, по сравнению с русскими, недоносками, неспособными выдержать конкуренцию русских. Меня – украинца – это унижает, так почему такое положение не должно унижать еврея? Для меня, украинца, идея о том, что украинцы пострадали от русских – это вонючая идея, так почему идея о вечном угнетении еврейского народа должна пахнуть хорошо?

 

МЕЖНАЦИОНАЛЬНЫЕ КОНФЛИКТЫ

Автор, как должен был обратить внимание читатель, не пользуется марксистско-ленинским учением. При всем уважении к нему, оно пока было без надобности.

Но сейчас нам придется разделить всех людей на два класса, хотя несколько и не так, как делают марксисты.

Часть людей общества своим умом и руками создают материальные ценности, пользующиеся спросом духовные ценности и различные услуги. Они при помощи денег обмениваются этими ценностями между собой. Это один класс. Это, безусловно, крестьяне и рабочие, непосредственно занимающаяся производством и сельским хозяйством часть технической и научной интеллигенции, солдаты и милиционеры, офицеры, принимающие непосредственное участие в уничтожении врага и обезвреживании преступников, лечащие врачи и учителя.

В нашем насквозь обюрокраченном государстве границы этого класса размыты, и, пожалуй, единственным более-менее точным критерием является способность всех остальных людей самостоятельно определить качество и безусловную нужность им результатов труда этих людей. То есть все люди должны, безусловно, желать обменять свой труд на труд этих людей.

Нам, безусловно, нужен хлеб, нам, безусловно, нужен дом. Люди, руками которых созданы хлеб и дом, люди, чьим умом они стали лучше и дешевле, – это люди первого класса.

Офицер милиции, своим умом и мужеством обезвредивший опасную банду, – в первом классе. Этот его труд обменяет на свой труд любой гражданин.

Врач, лечащий любого больного, независимо от того, испортит он ему статистику или нет, — это работник первого класса.

Режиссер, создавший фильм, на который валом валит народ и по нескольку раз, вне зависимости от того, что думают по этому поводу мудраки из «Кинопанорамы». Этот режиссер в первом классе.

Эти люди создают ценное; я, и только они имеют право ими распоряжаться. Но по своему усмотрению они не могут 100 процентов ими созданного обменять на эквивалентное количество. Часть того, что они создали, у них изымается и передается людям, которые могут находиться в первом классе работников, а могут и не находиться в нем, то есть тем, кто либо свой труд не предлагает в обмен либо не дает возможности оценить его качество.

Это люди второго класса, но они делятся на три категории: буржуазию; аппаратную и государственную бюрократию; мудраков.

Буржуазия отнимает у первого класса труд на основании частного владения ею средствами производства, как основными (предприятия), так и оборотными (деньги). Ей всегда нужны рынки сбыта, а это пространство и люди, а точнее – покупатели. В межнациональных конфликтах от буржуазии уходят покупатели, и она беднеет. С этим она не согласна. Она всю жизнь ведет войны за покупателей, она – объединитель. Буржуазия -принципиальнейший противник любого деления, а поскольку она легко покупает следующие две категории своего класса – бюрократию и мудраков, – то мы будем долго ждать отделения Ирландии от Великобритании, басков от Испании, французских провинций от Канады, Корсики от Франции и т.д. Какой бы прогнившей эта буржуазия ни была, но с ума она не сошла. Но буржуазия была и есть не во всех странах, и тогда на первое место выходят оставшиеся две категории второго класса.

Бюрократия от объединения народов страшно беднеет. Вспомним, что это различные министры или нечто подобное, что было в старину, со своими аппаратами. Эти люди получают в свое распоряжение деньги налогов и повинностей и распределяют их. Качество их работы первый класс не в состоянии ни понять, ни оценить. Бюрократия в своих интересах настолько запутывает свою деятельность юридическими уловками, что и сама перестает понимать, что она делает и зачем. «Так надо, так исстари повелось, так требуют государственные интересы, так требует закон, так делают в цивилизованном мире и т.д.» – это стандартные ее потуги понять смысл своих же действий.

Но в ее руках деньги народа и их эквивалент – повинности народа. За их счет она жиреет.

При объединении, мало того, что бюрократия сокращается и деньги у нее отнимают, союзная бюрократия к тому же включает в свое число только лучших, дураки остаются за бортом.

Бюрократия прямо (деньгами) или косвенно (государственной поддержкой) кормит мудраков. Жирная бюрократия – жирные мудраки. В число мудраков входит большая часть так называемых ученых, почти все журналисты и писатели.

Правда, может возникнуть вопрос о том, что журналисты и писатели, дескать, напрямую обменивают свой труд с первым классом и не стоило бы их заносить во второй. А качество? Ведь первый класс сначала покупает газету, книгу, радиоприемник, телевизор, а уж потом пытается оценить качество работы журналиста. Да и для оценки его требуется очень много информации, которую своей бюрократии легко пресечь.

При объединении народов мудраки также в проигрыше – уменьшается количество бюрократии, а новая, более капризная, подбирает себе мудраков поумнее. Почему в СССР не были затребованы знания таких, скажем, светочей ума времен перестройки, как Бурбулис или Попов – людей уже в годах? Видимо, Суслов считал, что в его аппарате дураков уже хватает, с одними Яковлевыми вон сколько хлопот. Глаз да глаз нужен.

Таким образом, народ разделяется на два класса, и в отсутствие буржуазии в области государственно-национальных отношений у них резко различные интересы. Первый стремится объединиться с другими народами. Даже с точки зрения уменьшения налогов и повинностей ему при этом становится существенно легче. Второй класс стремится разделить страну при малейшей возможности.

Смотрите сами. Когда КПСС передала в странах социализма (странах без буржуазии) власть бюрократии и мудракам, те немедленно начали делить эти страны на более мелкие везде, где была и есть хотя бы малейшая возможность.

Ту же борьбу двух классов без буржуазии мы видели при воссоединении Украины с Россией в уже описанном примере. Гетман Хмельницкий пересилил себя и перешел на службу первому классу – народу, а гетмана Выговского подмял под себя второй класс и заставил служить себе.

Что означало для рядового украинского казака, члена первого класса, воссоединение с Россией на практике? Это означало, что в тот момент, когда на пригорке появятся пышные султаны первых рядов польских улан и есаул скомандует: «Пики – к бою, сабли – вон!» – а походный атаман заорет: «С Богом, братцы, в добрый час!» – рядом с ним наклонят пики башкиры, казанские татары и калмыки, а курские драгуны выхватят палаши из ножен и пистолеты из седельных кобур. Это украинскому казаку мешало?!

А что означало для гетмана Украины и его старшин воссоединение? А означало, что к ним будет приезжать дьяк из Москвы и будет проверять траты разных государственных сумм. Воровать-то воровали в России везде, но ведь и наказывали! К примеру, видный по тому времени флотоводец, полный адмирал Змаевич за подделку платежных ведомостей на сумму 333 рубля и использование в личных целях 1100 казенных бревен был приговорен к смерти, император его, правда, помиловал, разжаловал, сослал в Астрахань и приказал убыток взыскать втрое. Надо это было украинской казацкой старшине? В конце концов от татарских набегов, от польских притеснений страдали ведь представители первого класса в первую очередь, а бюрократия – она и от боев подальше, и, случись что, за деньги того же первого класса выкупится.

При воссоединении первый класс обретает свободу на объединенной территории, а бюрократия теряет свободу. Когда был единый Советский Союз, Литва была размером от Бреста до Камчатки и везде литовец первого класса был нужен и был хозяином. А вот бюрократия литовская свободной не была, поехать за границу – деньги и разрешение у союзного правительства проси. Надо это литовской бюрократии? Теперь у литовца первого класса везде заграница, везде другая валюта, везде паспорта, визы и везде на него косятся как на сукиного сына. А литовской бюрократии простор! Захотел поехать в Германию – нет проблем. Визу референт получит, валюту из казны принесут, и вперед! Вот это свобода!

Мудракам литовским теперь полное раздолье. Теперь литовцы читают и слушают только литовских мудраков, всем остальным дороги в Литву нет, памятник Пушкину и тот снесли.

Но, помимо этого, мы видим, что развалившиеся «государства» почти поголовно начинают между собой бойню. Причем в ней участвует опять в основном первый класс – люди, которые ничего от разъединения не выигрывают, а бюрократия с мудраками, как и водится, в глубоком тылу. Причем эти войны до необычайности жестокие.

Читаешь прессу: «Зверства, которым подвергаются пленные, не укладываются в голове. Одним из наиболее ярких тому примеров является случай, происшедший с семьей Величко из Дубоссар. На глазах мужа была изнасилована его жена, после чего к ее шее привязали гранату (так, что ее нельзя было снять) с сорванной чекой и, дав ей возможность зажать рукой предохранитель, отпустили в город. Самому Величко отрезали половые органы, затем его облили бензином и подожгли...»( АиФ, №24, 1992 г.)

В Белграде накануне блокады Сербии автор смотрел телепрограмму, и в ней плачущая сербка из Боснии у кровати с перебинтованным сыном рассказывала, как боснийские боевики выкололи ее сыну один, а затем другой глаз и заставили его проглотить их.

Одни от этих сцен белеют от ужаса, другие краснеют от ярости. Но должны же быть люди, которые задумаются – зачем это делается? В чем смысл таких зверств, не присущих и животному?

Почему молдавские полицейские просто не убили семью Величко выстрелами? Почему им надо было, чтобы их зверства стали широко известны? Почему боснийцам надо, чтобы об их зверствах было известно?

Запугать противника? Но ведь это глупо! Во всех войнах, ведущихся государствами, главный козырь военной пропаганды – это то, как хорошо живется пленным. А здесь все наоборот. Почему?

Постараемся ответить ниже, а сейчас обратим внимание на следующее: агрессором в этих войнах выступают пока не государства с их государственным интересом, а бюрократическая банда, с ее желанием стать многочисленной и надежно взять власть в стране. Банде, воюющей с цивилизованным государством, нужно запугать своих членов, своих сторонников. В этих зверствах абсолютно точная логика банды, эти зверства вполне осмысленны и действуют на пользу банде. Это не приступы у отдельных шизофреников, это логика данных войн.

Ошибочно считать, что конфликты на территории СССР или СФРЮ -межнациональные конфликты. Ничего подобного! Мы ничего не поймем, если примем эту мысль за основу. Ни к какому национальному возрождению эти войны не имеют отношения.

Возьмем, к примеру, Приднестровье. На стороне фашистов Снегура воюют русские офицеры, которые за квартиру и зарплату дали ему присягу. Воюют литовские наемники, румынские специалисты. И в то же время корреспондент цитированной автором АиФ пишет: «Побывав в одном из райвоенкоматов, я убедился, что в Молдове война крайне непопулярна. Из 50 повесток, разосланных военкоматом на тот день, на сборный пункт не явился ни один новобранец. И это несмотря на то, что по закону неявка грозит штрафом в 25 минимальных зарплат, составляющих ныне (как и пенсия) 850 рублей».

Само же Преднестровье, осколок СССР – цивилизованного государства – на 39 процентов состоит из молдаван. И мы здесь же читаем: «Несмотря на то, что враждующей стороной Приднестровья является Молдова, никому в голову не приходит вымещать накопившееся негодование на воюющих рядом приднестровских молдаван».

Так где же здесь межнациональный конфликт? Где национальные интересы?

Просто банды, взявшие власть в СССР, в качестве легальной идеи принимают идею некоторого «национального возрождения». Власть банды -гибель нации, но никто не хочет об этом и думать.

Давайте рассмотрим, как сплачиваются, как действуют банды, какие у них интересы.

В системе высшего образования СССР существовал дефект, который считался большим достоинством нашей страны. Культивировалась идея, что окраинные народы СССР менее образованны и для получения высшего образования им нужно дать преимущество. Когда-то так и было, но за последние десятилетия процент населения с высшим образованием окраинных народов уже давно превысил тот же показатель русских.

Тем не менее, вузы в республиках предоставляли преимущество при поступлении своим национальным абитуриентам и, кроме того, вузы России также принимали их на учебу в обязательном порядке. Это преимущество – страшнейший дефект. Во-первых, нет настоящего отбора способных людей из представителей окраинных народов, а, во-вторых, нет и настоящего стимула учиться. Не хочу сказать, что Россия при этом была обворована. И там наплодилось людей тупых и ленивых, но с дипломом о «верхнем» образовании хоть пруд пруди.

Получение дипломов кандидата наук, доктора, получение профессорских должностей, выборы в академию — все стало делом техники. Человек, очень желающий получить подобные регалии, имеющий некоторые материальные или политические возможности, всегда мог их получить. Такая же ситуация сложилась и в области писательской, поэтической, журналистской, композиторской деятельности. Но настоящая слава, настоящий почет и уважение даются не за обладание определенным документом с печатями. Они заслуживаются конкретными, нужными людям результатами работы А результатов-то не было!

Это обусловило, что к моменту прихода к власти в СССР совершенно безголовых лидеров, к тому периоду, что мы называем «перестройка», в стране на деньги, взятые из налогов, выплачиваемых рабочими и крестьянами, содержалось огромное количество людей тупых, ленивых, неспособных качественно исполнять свою работу, но имеющих звания, дипломы и непомерные личные амбиции.

Станьте в положение этих людей. Они ведь думают: «Ну, почему я, такой хороший, умный, имеющий такой же диплом, как и у всех, получаю мизерную зарплату, работая клерком в министерстве Литвы (Казахстана, Молдавии, Украины...)? Я всю жизнь прожил в Вильнюсе (Алма-Ате, Кишиневе, Киеве...), а какой-то Иванов, с таким же дипломом, как у меня, который к тому же всю свою жизнь проболтался по стройкам Сибири и Средней Азии, вдруг назначается министром (директором института, президентом Академии наук, секретарем обкома...)? Почему я, который так хорошо пишу книги на литовском (казахском, молдавском, украинском..) языке, где очень гениально описываю, как утром солнце встает (вечером солнце заходит, жена изменяет мужу, завод не выполняет план...), а литовцы (казахи, молдаване, украинцы...) читают книги каких-то Бондаревых, Симоновых, Гамзатовых?» Люди вообще не склонны обвинять себя в чем-то, а уж люди с дипломами — тем более.

Естественно, что в головах этих людей рождается и живет мысль о том, что их незавидное положение, отсутствие славы – это результат угнетения русскими их маленького, такого несчастного народа и их самих лично.

Смотрите, могла ли прийти в голову Раймонда Паулса – известнейшего и любимейшего композитора СССР — мысль, что ему для славы не хватает отделения Латвии от СССР и поста президента суверенной Латвии? А что могло прийти в голову композитору В.Ландсбергису, не имеющему и сотой доли талантов Р.Паулса, никому не известного и мало кому нужного?

Этим людям нужны были государственные посты, которые они рассматривают исключительно как государственные кормушки. Они жаждали их, делали все – вступали в КПСС, хвалили коммунизм, – но талантов, работоспособности для занятия высших постов в интернациональном, едином государстве не хватало. Да и самих постов было мало. Скажем, пост министра иностранных дел один. А сколько желающих стать этим министром? Поэтому с началом «перестройки» эти люди скопом кинулись выталкивать со всех кресел старых, более умных чиновников и занимать их места. Кроме того, началось бешеное размножение должностей.

И цель всех наших «национальных» движений – замещение этих людей, элитарной, но туповатой бюрократии у государственных кормушек и создание для них новых кормушек. Не обманывайте себя – никакой другой цели у этих движений нет и никогда не было. А цель всех межнациональных войн – защита этих людей и кормушек. Поэтому молдаванин Снегур и убивает молдаван Приднестровья с помощью русских, литовских и румынских наемников.

Прорыв новой бюрократии к должностям, охрану их у кормушек осуществляют различные национальные партии и движения. Как и в КПСС, у Этих партий есть бюрократия (для которой пост в партии – это прежде всего кормушка) и рядовые члены, рядовые бойцы. Но у КПСС, и у ее бюрократии была конечная, осязаемая, предметная цель – коммунизм. Цель была неблизкой, и каждый человек, поступая на работу в партийные органы, знал, что он и на пенсию из них уйдет, и пенсию будет иметь неплохую, и соответствующий вес в обществе. В этом плане для единства общества это была безобидная бюрократия, даже если и не говорить о ее интернациональной сути.

Совершенно отлична бюрократия «национальных» движений. У нее нет предметной осязаемой цели. Ее цель – борьба. Пока есть борьба, бюрократия жива. Кончилась борьба, и этим людям вновь надо возвращаться к станку, к школьной доске, быть нечитаемыми писателями и поэтами.

Мы удивляемся, почему грызутся между собой народы. А чего же мы хотим еще, если позволили возглавить народы людям не с идеями «строительства», а с идеями «борьбы»? Эти люди не могут строить, они могут только бороться. Уберите идею борьбы – и они моментально станут политическими трупами... как минимум.

Самое страшное, до чего додумались перестройщики, – позволили сформироваться и дорваться до телевизионных экранов людям, чьей профессией стало нагнетание межнациональной напряженности.

Дорвавшаяся до власти бюрократическая элита новой волны может успокоиться, зачавкав у государственных кормушек. Профессионально не успокоится бюрократия национальных партий и движений. Раз они появились, то обществу спокойно уже не жить. Война неизбежна.

Существенно больше симпатий вызывают рядовые бойцы национальных движений. Вы скажете – ведь это они выкалывают глаза, насилуют и убивают. Да, они. Когда они это делают, их надо уничтожать. Другого выхода нет. Но это не значит, что мы не должны их понять. Представьте себе, что вы казахский парнишка, родившийся и выросший в степном ауле. Что вы видели в жизни? Отца, который, пока вы еще спите, уж в седле и за десятки километров в степи с отарой. Да зимой, на тебеневке, при 30 градусах мороза. Мать, которая с утра уже с коровами, холодный дом, для которого топливо всегда проблема, вода из колодца за сотни метров или привозимая раз в месяц, магазин за 50 верст, перебои с электроэнергией, отсутствие элементарных бытовых удобств. Это наше несчастное село. Оно такое почти по всей территории СССР. Но ведь этому парнишке пока плевать на всю территорию СССР, для него СССР – это те условия, в которых живет именно его мать, его отец, его братья и сестры.

И вот он приезжает учиться в город и что видит? Дома с горячей и холодной водой, квартиры, которые не надо топить, телевизор, полно магазинов, везде автобусы, троллейбусы, трамваи. И кто здесь живет? Правильно, в основном русские или, правительней сказать, неказахи. А теперь сколько угодно рассказывайте ему про экономические перекосы между городом и селом. Он слушать не будет, у него перед глазами будет стоять мать в промерзшем доме, и он пойдет и запишется в боевики «Аттана» или «Азата». Отныне он пушечное мясо подлых политиков, но двигать им будет святое чувство патриотизма. Уродливого, неправильного, извращенного циничными политиками, которые на его крови построят свое материальное благополучие, но чувство это – патриотизм – святое.

Что в этом деле обидно – в конфликте будет уничтожена именно эта, наиболее порядочная часть националистов, будут уничтожены патриоты, а действительно подлая сволочь успеет скрыться.

Вот состав бюрократической банды, действующей под национальным флагом: элитарная бюрократия, для которой все и делается; партийная бюрократия национальных движений, которая автоматически вызывает конфликт между национальностями; патриотическая часть национальной молодежи да и более старших поколений – бойцы.

Введя в органы формирования общественного мнения своих людей -для чего не надо стараться, там мудраков и так хватает, – банда в основном легко берет власть в государстве, и верхушка ее могла бы успокоиться, но партийная бюрократия остановиться не может и быстро ведет дело к кровавому конфликту. Тогда для банды возникают проблемы. Ведь она малочисленна. Потому что патриотизм с идиотизмом путает незначительная часть населения. Возникает необходимость поднять на защиту элитарной бюрократии всю нацию. Но как это сделать, если нация не хочет убивать кого-то только потому, что он русский или серб? Еще раз присмотримся к развитию событий.

Партийная бюрократия национальных движений, связанная необходимостью непрерывно за что-то бороться, все время вынуждена искать цели борьбы и направлять на их реализацию рядовых бойцов. Уничтожены памятники – начинается возня по переименованию городов, переименованы города – возникает проблема государственного языка, достигли и в этом вопросе полного идиотизма – встанет вопрос о преимуществах для «коренных» граждан и т.д.

Сумма гражданских преимуществ «коренных» жителей растет, обстановка накаляется до момента, когда патриоты противоположной стороны начнут оказывать физическое сопротивление. Появятся потери. И патриоты обеих враждующих сторон пойдут по домам, поднимая на войну всех остальных одноплеменников. Никто не будет хотеть воевать, но патриоты силой погонят в бой.

Если мы будем рассматривать в качестве примера пока очень спокойный Казахстан, то будет так. Придут к казаху аттановцы и скажут: «Вот автомат, пошли убивать русских оккупантов!» Тот попытается отказаться, а ему скажут: «Тогда мы тебя, как дезертира, расстреляем для примера другим у порога твоей юрты» – и вопрос с призывом будет решен. Точно так же по квартирам русских пойдут чубатые парни с лампасами на шароварах и скажут то же самое. И поступят точно так же.

Не будем наивными. Неужели кто-то думает, что омский казак бросит свою семью и приедет в Павлодарскую область на смерть за русских, а семипалатинские или павлодарские русские будут в это время у телевизора сидеть? Кто им позволит? Или алма-атинский националист приедет в Павлодарскую область умереть за казахскую нацию, а павлодарские казахи в Баян-Ауле отсидятся? Надо быть круглым дураком, чтобы так думать. Причем эти боевики действительно будут до крайности решительными и действительно расстреляют дезертиров. Почему?

Ведь вначале будет какой-нибудь незначительный конфликт, в котором, возможно, даже случайно будут участвовать разные национальности. Но появятся убитые. Тот, кто убил, – убийца. По законам государства ему грозит расстрел. Убийцам уже особенно нечего терять. Но если свой поступок представить как борьбу за «национальный интерес», то убийца уже не убийца, а революционер и герой гражданской войны. У убийц появится будущее, но для этого им потребуется заставить убивать и других.

И здесь возникает такая проблема. Явившись на призыв под страхом смерти, люди возьмут оружие и формально выразят свою готовность убивать. Однако в первом же бою они сложат оружие и перейдут на сторону противника, к которому они не испытывают вражды, или сдадутся ему в плен. Патриоты опять останутся одни!

Так вот, чтобы этого не произошло, чтобы твой насильно мобилизованный товарищ по оружию не бросил тебя и не сдался в плен, патриоты-националисты начинают творить зверства с пленным противником и захваченным гражданским населением. Понимаете, людям Снегура надо явственно показать мобилизованным, что им нет пути и спасения среди молдаван Приднестровья, что те, мстя за зверства над своими пленными и женами, в лучшем случае убьют пленных и перебежчиков. Снегуру надо, чтобы его насильно мобилизованные сражались до последнего патрона. Поэтому и зверства. Это логика данных войн.

Отсюда и вырезанный азербайджанский городок в Карабахе. Отсюда расстрелянные осетинские женщины и дети. Все отсюда.

Вспомните, когда начинались события в Нагорном Карабахе, ЦТ непрерывно показывало простых армян и азербайджанцев, которые абсолютно искренне утверждали, что не испытывают вражды друг к другу. Где они теперь? Они в окопах с автоматами и стараются как можно точнее прицелиться друг в друга.

Никто не будет хотеть воевать, никто не испытывает сейчас вражды друг к другу, но все начнут убивать друг друга.

Ни одному русскому в Павлодарской и Семипалатинской областях не надо, чтобы отсюда выехали казахи, как выехали азербайджанцы из Нагорного Карабаха. (Разве что государственной администрации, где идет быстрая замена русских на казахов.) Ведь русских просто не хватит, чтобы занять рабочие места казахов, да и непривычны они к такой работе, нет ни опыта, ни умения.

Ни одному казаху не надо, чтобы отсюда выехали другие национальности. Их, казахов, тем более не хватит занять те рабочие и инженерные места, что сейчас занимают русские.

И тем не менее, если Республика Казахстан спокойно взирает на политические организации, которые поставили себе целью нарушить национальное равноправие, если она дает им спокойно орудовать в парламенте и органах формирования общественного мнения, то конфликт неизбежен. Не надо по-страусиному прятать голову в песок, конфликт – это дело только времени. Если уж этим людям дают возможность прыгать, то они, в конце концов, допрыгаются.

В конечном итоге людям первого класса все равно, кто там в Киеве, Кишиневе или Алма-Ате у власти – атаманы, ханы или президенты. Если они поставили своей целью защитить народ, то почему не надо им служить? Они служат народу, мы — им. Все в порядке.

Но ведь беда в том, что националисты такой цели не ставят. Их цель -занять места у государственных кормушек. И только. А этим они не защищают свою нацию, более того – делают ее особенно беззащитной. Ну как им служить?

Посмотрим на те достижения, которых они уже добились или к которым стремятся, взяв националистов спокойного Казахстана. Автор не будет останавливаться на разрушении памятников или переименовании городов, тут все понятно – ведь уже очень давно стал известен и не оспаривается диагноз, что национализм – это клиническая форма идиотизма. Еще соплеменник солдата Шовэна Р.Роллан заметил, что национализм – это последнее прибежище идиота. Так что не в памятниках дело.

Государство – это население и власть, это не земля. Земли каждое государство имеет столько, сколько способно удержать. Но земля – это и будущее нации, вспомните, как немецкое население 1939 – 1945 годов, не жалея крови, пыталось обеспечить будущее нации землей. Ни один народ, если его лидеры не откровенные трусы или проходимцы, так просто свою землю не отдаст, даже если он и не имеет сил сегодня удержать ее. Любой передел – это, как правило, война.

Россия очень долгое время оставалась слабым государством с технической, научной и военной точек зрения. Просторы ее были велики, естественных границ (гор, океанов) не было, а численность населения не давала возможности защитить страну даже при массовом задействовании в войнах не только армии, а и всего народа. Это определяло политику России. Столетиями она боролась самыми разнообразными способами за увеличение населения, о чем мы уже говорили.

Казахстан сегодня в таком же положении, что и Россия несколько веков назад. Территории хватит на одиннадцать Великобритании, а население всего 17 миллионов человек, причем собственно казахов около 7 миллионов. А рядом Китай, у которого территория больше всего в 3,7 раза, а население... язык не поворачивается такие числа выговаривать. Да что Китай, возьмем других соседей – Пакистан или Иран. Территория в два – три раза меньше, а население в три раза больше.

Что в этих условиях должно делать государство? Нет другого пути – необходимо принимать все меры для увеличения числа граждан. Любыми способами, включая предоставление вновь прибывшим преимущества перед старожилами.

Что же делают националисты в Казахстане? Их лидеры с упорством, достойным лучшего применения, стремятся уменьшить число граждан! И дело не в том, что националистические функционеры проводят демонстрации под лозунгом: «Русские, убирайтесь домой!», нимало не заботясь о том, что русские на этой земле живут уже 400 лет, а казахи едва 100, так как до этого времени они на этой земле не жили, а кочевали по ней. (Ведь так и цыгане могут объявить, что весь мир – государство самоопределившейся цыганской нации.) В конце концов – это демонстрации, и от них несложно избавиться, не только Колбин, но и сам Назарбаев знает, как это делается. Страшно другое. Воспользовавшись тем, что парламент Казахстана -это те же чиновники, подчиненные чиновникам Алма-Аты, националисты с тупой настойчивостью вписали в проект Конституции Республики Казахстан: «Республика Казахстан как форма государственности самоопределившейся казахской нации обеспечивает учет, реализацию и защиту интересов представителей всех национальностей, проживающих на ее территории».

Заметьте, Казахстан – это не государство всех национальностей, а государство казахов, которое от щедрот душевных учитывает интересы других национальностей. У других нет даже территории – это территория казахской нации.

Националисты, в тупом угаре от вожделенных кормушек, даже не задают себе вопрос, который любой чиновник Казахстана немедленно должен задать: «А нуждаются ли остальные нации в том, чтобы их интересы «учитывало» именно государство Казахстан?» Ведь все они граждане СССР и находились под защитой СССР, а по договоренности между государствами СНГ правопреемником СССР является Россия. Почему националисты решили, что после принятия Конституции все национальности бросятся записываться в граждане Казахстана? А почему им не подать заявление в МИД России и не оформить для начала гражданство российское? А потом уже посмотреть, устраивает ли их Республика Казахстан «как форма государственности самоопределившейся казахской нации».

А смогут ли чиновники Казахстана предъявить этим людям какие-либо моральные претензии? Какие? Ведь интернациональная группа в парламенте добивалась равноправия, хотела быть в братском союзе с казахами! И это не русские казахам, это казахские националисты русским сказали, что они им больше не братья.

Сказать русским, что, дескать, казахи их облагодетельствовали? Да они просто рассмеются, ведь все, что есть в Казахстане, – это дело рук русских не в меньшей мере, чем казахов. Если не в большей, так как не они сюда просились, а их сюда приглашали, имея в виду их квалификацию, опыт и работоспособность. Они казахам ничего не должны, как казахи ничего не должны казакам, сотни лет защищавшим их от набегов воинственных соседей, включая их собственных сородичей. Мы были братьями, так чего уж было тут считаться.

А можно ли будет силой заставить неказахов принять гражданство Казахстана? Без проблем! И не такие мероприятия проводили. Можно будет запугать, возможно, большую часть населения, например, лишением квартир, каких-то благ. И заставить прийти в милицию, и поставить в паспорте штамп гражданства. Но здесь две сложности.

Во-первых, это не заткнет рот тем, кто объяснит людям, что чем могущественнее государство, тем оно надежнее защищает своих граждан, в том числе и их право на собственность, где бы она ни была. Ельцины приходят и уходят, а Россия есть Россия.

Во-вторых. Еще страшнее то, что присяга под угрозой – это не присяга. И по человеческим и по юридическим нормам от такой можно отказаться. И те, кто станет гражданином Казахстана под какой-либо угрозой, откажутся от этого гражданства в первый же выгодный для себя момент. А момент этот будет не выгоден для Казахстана — будьте в этом уверены.

Что же может получиться? А то, что на огромных территориях Казахстана граждан его будет меньшинство, и автоматически возникнет вопрос — а чья это земля? Вот это уже поганым самогоном ударит в головы и тех казахов, которые до сих пор еще не отравлены националистической дурью. Но даже если этот вопрос сразу не возникнет, то чиновники Казахстана все равно окажутся перед проблемой огромного количества иностранцев, занимающих подавляющее число рабочих мест в узловых отраслях общественной и хозяйственной жизни.

Возьмите завод, на котором работает автор. В Павлодарской области живет 28,5 процента казахов, а на заводе их сейчас работает 7,3 процента (на 01.01.92 г.) Пять лет назад, на 01.01.87 года, процент казахов составлял 6,6 процента, то есть темп прироста около 0,14 процента в год. С такими темпами, чтобы довести процент казахов на заводе хотя бы до их среднего процента по области, потребуется 151 год. Расчет, конечно, некорректен, но все же...

Здесь нет никакого упрека казахам, их работа в совхозах не менее тяжела, а условия жизни хуже. Просто места хватало всем и каждый занимался тем, к чему и привычка была, и душа лежала.

Но что делать чиновнику Казахстана, если 90 процентов работников завода станут иностранными наемными работниками? Ведь им плевать на Казахстан, им нужны будут только деньги, причем в больших размерах, чем гражданам Казахстана – на строительство жилья в России, на обучение там детей, на многое другое. Выгнать их, остановить завод? Но ведь завод -это источник денег, которые сыплются не только в кормушку алчным националистам в Алма-Ате, но идут и на социальные нужды простых, нормальных казахов, идут на ту защиту, которую и обязано предоставить им государство Казахстан. Иначе зачем нужно это государство?

Если подобная запись в Конституции – это забота о «казахской нации», то что тогда преступление против нее?

Рассмотрим такой любимый националистами вопрос, как вопрос о культуре казахского народа.

Культура народа, культура государства – это способность создавать то, что могут и другие государства, но лучше то, что другие не могут. Это и есть культура, а не только песни и пляски. То, что люди культурно развлекаются — поют, слушают музыку, смотрят картины, — это, конечно, хорошо, но главное — культурно ли они работают, культурно ли созидают. Торгуют ли они с другими народами своими знаниями, умением своих рук или только богатствами недр своей земли.

Мир мало знает о развлечениях японцев, мало кто воспроизводит их музыку, танцует их танцы, перенимает стиль их живописи. Но кто скажет о них, что это малокультурная нация? Их товары заняли все рынки, их инженеры консультируют и создают производства во всем мире. Их рабочие могут сделать то, что мало кто может повторить, даже если очень старается. Вот это культура!

А кто в мире сейчас знает что-нибудь о Казахстане? Кто едет учиться к его ученым? Кто заказывает его инженерам проекты? Кто рвет из рук продукцию казахстанских рабочих?

Да, конечно, в Казахстан могут приехать туристы послушать и посмотреть песни и пляски казахов, купят они и оригинальную картину. Но они сделают это и в любом диком племени Африки. Должно быть обидным такое положение для националистов, для государственных чиновников, которые по должности обязаны быть националистами Казахстана? Конечно!

Разве не обидно любые переговоры с иностранцами начинать подробной справкой о географической новости – рассказывать, что такое Казахстан, кто там живет и чем занимается. Это ненормально. Это оскорбительно, и в первую очередь оскорбительно для казахов. Если в мире известны своей культурой японцы, южные корейцы, то почему не могут быть известны казахи?

Это, конечно, шведская шутка, но с большой долей правды: шведы говорят, что их восьмимиллионный народ известен всему миру автомобилями «Вольво» и водкой «Абсолют». Причем, водкой они стали известны благодаря тому, что СССР сбил корейский авиалайнер, и в одну ночь американцы стали бойкотировать «Московскую» и покупать водку шведскую. Но «Вольво» – чисто шведская заслуга.

Действительно, маленький народ не сможет добиться известности во всех областях науки и техники, такой, как добивался СССР, добиваются США или Япония — у них не хватит налоговых сборов на научные исследования по всем направлениям. Дай Бог, чтобы ему хватило сил и средств на какую-либо одну отрасль, для доведения достижений в ней до высочайшего мирового уровня.

И, между прочим, для Казахстана такой отраслью могли бы стать космические исследования либо технология ядерных взрывов, учитывая наличие готовых исследовательских баз. В остальных областях Казахстан вынужден будет базироваться на знаниях, добываемых остальным человечеством. Конкретно это означает, что придется готовить своих профессоров, доцентов и аспирантов в других странах, не исключено, что придется там же готовить инженеров и даже рабочих. Придется пользоваться литературой и информацией других стран – тех, где высоко развиты остальные области знаний.

Самой близкой страной с наиболее развитой наукой является Россия. Я не говорю о проживающих в Казахстане русских, но только с точки зрения подъема культуры казахов русский язык обязан быть распространен повсеместно, учить разговаривать на нем детей нужно как можно раньше, потому что казахский язык — это культурный тупик для казахов. Это может звучать обидно, но это так.

И уж, безусловно, русский должен, обязан стать государственным языком, как английский в Индии, где и англичан-то уже не осталось. Англичане-то выехали, да умных руководителей в Индии оставили, националистов, но умных, заботящихся о культуре народа.

А в Казахстане? В Конституцию вписан государственным языком только казахский, а русский оставлен языком некоего межнационального общения. Получается, что казах должен обращаться к русскому, знающему казахский, на русском языке, а русский к русскому в любой государственной конторе по-казахски. Бред? Да как сказать, нужно просто понять цели тех казахов, которые упорно вписывают в Конституцию это положение. Этим людям плевать на культуру казахского народа, плевать на то, что в культурном и умственном развитии казахи будут отброшены лет на 100 назад. У националистов цели – занять в государстве должности с жирными кормушками. И они государственным языком пользуются

довольно ловко.

Автору рассказывал один русский, бывший заместитель одного из министров Казахстана, как этот министр от него избавился и посадил на его место своего человека. Делалось это просто, но со вкусом. Этот министр -казах, отлично говорящий по-русски и говорящий всегда. Коллегию же министерства вел только на ломаном казахском и все приказы своему заместителю отдавал только на казахском, приговаривая – я не обязан нанимать для тебя переводчика. Он не выгонял этого замминистра – тот сам ушел. И гонений на русских нет, и все в порядке.

Вы полагаете, этому министру, стремящемуся устроить родственника, нужна какая-то там культура какого-то там казахского народа?

Кстати, если русские откажутся принять гражданство Казахстана и станут просто иностранными работниками, то в ходе своих экономических требований к республике они заставят Казахстан нанять для себя переводчиков.

Подытожив сказанное, можно спросить – много ли успели сделать националисты в Казахстане? Националисты в Карабахе, Молдове и Прибалтике успели, конечно, больше. Но и мы уверенно движемся к развалу Казахстана, а в итоге – к кровавой бойне. Вы скажете, что автор сильно боится? Да! Но есть дела, в которых лучше вовремя перепугаться. Поскольку поздно испугаться – будет поздно. Придет война – надо будет воевать, а не бояться.

 

ГЛАВА 5. РУССКАЯ ДЕМОКРАТИЯ

 

Строго говоря, выражение «русская демократия» должно звучать столь же абсурдно, как и «русская химия», «русская математика» и т.д. Но ведь не мы первые свели понятие «народовластие» к абсурду, украшая его определениями «западная, «парламентская», «народная».

Демократия – это такое положение дел в обществе, когда все – и рядовые граждане, и исполнительная и законодательная власти – в конечном счете подчинены интересам народа, именно он, народ, «демос», имеет над ними власть. Разумеется, само по себе избрание тайным голосованием говорунов в парламент (в переводе с французского – «говорильню») еще не значит, что в стране демократия, может быть и обратное – именно эти болтуны демократию и пресекли.

Мало кто это понимает. Мало кто разумеет, что демократия – это служба народу, и чем больше ему служат, тем больше в стране демократии. Но еще хуже обстоит дело с организацией этой службы. Служба народу организуется дачей населению конкретных команд. Кто их должен давать? Само население? Законодательная власть? Исполнительная? Какие именно команды? Кто отдаст приказ начать войну? Население, правительство или парламент? Кто установит размер налога, взимаемого с данного конкретного человека? Кто определит землеустройство в районе его проживания? И так далее, и тому подобное.

Здравый смысл подсказывает: таковые команды должны исходить в каждом конкретном случае от того, кто лучше всех в соответствующих вопросах разбирается и за их решение отвечает. От того, кто несет ответственность за Дело, ему порученное. Скажем, за безопасность страны отвечает правительство, в которое должны входить люди, наиболее компетентные в военной области. И наверное, ему, а не митингующим болтунам определять: разоружаться или вооружаться, начинать войну или нет. Но, заметим, правительство это действительно должно отвечать за результаты своих команд-постановлений. Царь за таковые отвечал – и своей судьбой, и судьбой наследников трона.

А определять, сколько налогов платить Иванову либо Сидорову, должны люди, которые за ошибки в политике налогообложения заплатят из своего кармана, то есть сами ответят за свою глупость, если подать налогоплательщика разорит. Чтобы понимать все то, о чем шла речь выше, нужно обладать историческим чувством свободолюбия и достоинства. Русский народ такое свободолюбие и достоинство приобрел за тысячу сто лет борьбы за независимость.

Автор представляет, как, прочтя эти строки, потешаются мудраки: «Да разве наши тупые Ваньки с Маньками свободолюбивы? Вот американские Джоны энд Мэри, те – еще как!»

Это всесветный идиотизм, повинна в котором подвластная США индустрия формирования общественного мнения. Именно она убеждает всех, что Соединенные Штаты Америки – цивилизованная страна свободных людей. Но кто пробовал их свободолюбие на зуб? Кто его испытывал? Кто скажет, сколько надо убить Джонов, чтобы все американцы подчинились немцам, русским, китайцам – кому угодно – так же охотно, как они подчиняются людям с деньгами?

Как-то Ричард Никсон в одной из своих речей выразил полное согласие с мнением Андре Мальро, что США – единственная страна в мире, которая стала великой державой, не приложив к тому ровным счетом никаких усилий. А сколько усилий приложила она к отстаиванию своей свободы?

Вот и получается, что русских свободе учат те, кто не представляет, что это такое, для кого демонстрация гомосексуалистов на главной улице города и является высшим проявлением свободы и вершиной «цивилизованной демократии». Ситуация выглядит так, как если бы пятилетний сопляк, умеющий губами удачно имитировать звук работающего двигателя, стал бы учить водить машину шофера с сорокалетним стажем.

И мы бы это поняли, не будь органы формирования общественного мнения в СССР забиты подобными имитирующими интеллект сопляками и выжившими из ума мудраками.

Повторяем, для осуществления механизма демократии очень важным является то, кто именно получает право давать команды. И здесь сразу возникает противоречие между двумя силами государства. Собственно народ и его представители — население того или иного региона — заинтересованы только в том, чтобы команды поступали от компетентных, а главное, отвечающих за свои действия лиц. Другая известная нам сила – бюрократия – заинтересована в том, чтобы все команды, направленные на защиту народа, поступали только от нее. (Правильные это будут команды или нет – это второй вопрос.) Ведь чем больше команд, тем больший нужен контроль за их исполнением, тем, следовательно, больше бюрократии и солидней ее доходы – законные и незаконные. От этой аппаратной бюрократии прочно зависят мудраки, значит, здесь затрагиваются и их интересы.

Автор писал в первой части, приводя в пример армию, что к делократическому – единственно верному – способу управления люди и их организации приходят, лишь будучи поставленными на грань уничтожения. Приходят — если успевают. Россия успела. Нельзя сказать, что ее организация была идеалом, эмпиризм есть эмпиризм, но это было лучшее из того, что наличествовало в мире.

Однако, по мере того как опасность для страны уменьшилась, мудраки все более активно вели их многовековую борьбу с делократической системой управления Россией, все в больше степени обюрокрачивали ее, выскребая из основ государственности заложенную русским народом справедливость.

Еще раз напомню читателям, что эта книга – об управлении людьми, все в ней рассматривается именно с таких позиций – и история России, и сегодняшние события в ней, и образ мыслей и дух россиян.

Внешне Россия выглядела «как все». В ней был государь — при нем бюрократия, под ними – основное податное сословие – крестьяне. Но свободолюбие русских, их многовековая борьба с ордынским игом вели к делократизации общественной жизни, к изменению отношений между людьми в сравнении с такими же отношениями на Западе.

Бюрократия — она везде одинакова, о царях мы уже поговорили, теперь рассмотрим статус русского дворянства и крестьянскую общину.

 

ДВОРЯНЕ И КРЕПОСТНЫЕ

Уже упоминалось, что русские – а это в большинстве своем были крестьяне – рассматривали как народ, как мир только себя и царя. Дворяне -да, дворяне – тоже «свои»... но не совсем, они – как бы боевые друзья царя, «отца»-государя, с помощью которых он защищал своих «детушек»- народ. Поскольку дворяне шли на смерть за эту семью-отечество – у них по отношению к ней были особые, довольно большие права, но все-таки они не являлись полноценными членами семьи, к ним название «народ» – не подходило.

И немудрено, если вспомним, что царю и дворянам предшествовали князь и его дружина. А дружина была сплошь набрана из воинов каких попало государств, в понимании русских – каких попало семей.

Когда русский попадал в войско, его ставили в строй под начало дворянина. Дворянин водил его в бой, а в случае нерадивости в службе давал команду выпороть. В те времена это было обычным наказанием. В отношении личной свободы русского в мирной жизни помещик имел ровно столько же прав. Ни убить, ни посадить в тюрьму, ни судить как-либо своего крепостного русский дворянин не имел права, и само притязание на это было преступлением. Другое дело, насколько неукоснительно исполнялось это положение, если учесть, что следствие по подобным преступлениям велось теми же дворянами. Но сама идея отношений между крепостными и крестьянами была именно таковой.

Солдату, чтобы оставить часть, нужно спросить разрешение своего командира. И крестьянину, чтобы покинуть своего помещика, нужно было получить у того паспорт. А как уже писалось, крепостной мог заняться любым делом, в том числе уехать за границу, стать купцом или промышленником на Аляске.

Дворянин служил России, защищал ее. Для этого он должен был быть сыт и вооружен. Его крепостные (а на содержание одного воина требовался труд 10-30 семей) давали ему эту возможность. Тремя путями. Они могли быть дворовыми, фактически членами семьи помещика. Они могли отрабатывать ему барщину, то есть работать на дворянина оговоренное число рабочих дней в неделю. Они могли быть на оброке – платить дворянину определенную сумму денег, занимаясь тем, чем пожелают.

Но надо постоянно помнить, что основная цель закрепления крестьянина – обеспечить вооруженного воина-дворянина – защитника Родины. Поскольку это обеспечение так или иначе исчисляется в деньгах, дворянин при передаче другому дворянину своего крепостного получал за него деньги. Формально это выглядело как продажа. Но продают свою собственность, а если это ваша собственность, то вы можете продать ее кому угодно. Русский крепостной не был собственностью помещика, поэтому в отличие от западного крепостного он не мог быть продан кому угодно. Только дворянину и только российскому дворянину. На Западе дело обстояло совершенно иначе.

Там дворянин — мини-король и имел порой всю полноту королевской власти над крепостным, включая право судебной расправы и казни. Естественно, что он распоряжался своей собственностью как хотел и мог продать ее кому угодно. Вот свидетельства о наших ближайших соседях – поляках, взятые нами из «Истории кабаков в России» И.Прыжова, а им – из подлинных документов.

«В 1517 году князь Александр Пронский и жена его милости княжна Федора Сангушковна выдали арендное условие благородному пану Бурлацкому и славному пану Абрамку Шмойловичу, жиду Турийскому, по которому они получили в аренду город и замок Локачи (в повете Владимирском) на три года за 12 000 злотых со всеми доходами, со всеми людьми тяглыми и нетяглыми, со всеми жидами и получаемыми от них доходами, с корчмами и с продажею всяких напитков, с правом судить крестьян и наказывать виновных и непокорных по мере вины даже смертью». Или: «Григорий Сангушко Кошерский с женою отдают все свои имения, ничего себе не оставляя, славному пану Абраму Шмойловичу и жене его Рыкле Юдинне и его потомкам, со всеми доходами, с корчмами, шинками и продажею всяких напитков, с данью медовою, деревом бортным и с правом наказывать непокорных денежною пенею и горлом карать».

Для русских подобное было немыслимо. Наверное, за всю историю России был случай, когда русский дворянин женился на француженке, не принявшей российского гражданства, и вскоре умер, вследствие чего оказалось, что часть земли русской и часть народа России принадлежат гражданину другого государства. Это было чрезвычайное происшествие, которым занимался лично император.

Европейцы вышли из своего феодализма рабами, с рабской психологией и мировоззрением. Они, не понимая сути происходящего в России, могли предложить русскому помещику продать крепостных девушек для вывоза в гарем – и удивляться матерному ответу. Англичане, например, без всякого злого умысла высказали Екатерине II пожелание купить русских солдат для войны в североамериканских колониях. Ведь покупали же они служивых тысячами по всей Европе. И им совершенно невдомек, почему Екатерина сердится, а Потемкин исходит потоком слов, которые невозможно перевести на английский. Как невольнику понять свободного?

Не был русский ничьим рабом, кроме Родины; он был закреплен за дворянином, чтобы обеспечить его готовность к бою за Россию – но и только. Да потом царь-мудрак, предшественник мудрака-Горбачева, по тупости своей положение изменил, заставив Россию умыться кровью в гражданской войне за народную справедливость. Но изменение это, сделанное Петром III, к личному рабству русских не привело, русский ничьим личным рабом никогда не был, даже рабом царя.

В потоках лжи послеоктябрьской пропаганды, да и в дореволюционных сочинениях мудраков дело представляется так, будто крепостные очень уж страдали от ощущения личной зависимости от помещика. (Автор не имеет в виду барщину и оброк, которые, по сути, являлись налоговой повинностью и налогом.) Не так все просто. Уйти от дворянина, освободиться, выкупиться стремились лишь те, кто благодаря освоенной профессии был твердо уверен, что занимает надежное место в обществе и не подвержен случайностям.

Были крепостные и врачами, и юристами, и художниками, и музыкантами. У графа Шувалова был крепостной-миллионщик, имевший десятки своих судов на Балтике. Платил Шувалову оброк такой же, как и все его крепостные, и не думал выкупаться «на волю», пока его сын не влюбился в дочь прибалтийского барона. Согласитесь, что столь безумная идея – выдать дочь за крепостного – не прельщала барона – ведь сам он мог своего крепостного даже повесить. Шувалов покочевряжился – жаль было терять объект для хвастовства перед другими дворянами, – но судовладельцу вольную дал.

Ярый ненавистник крепостного права Герцен описал случай, когда его родственник «отпустил на волю» своих дворовых людей. Они бросились к нему с криком: «Батюшка, не гони!» Мудраки этот пример прокомментируют однозначно: русские по образу мыслей типичные рабы.

Но давайте разберем эту ситуацию. Дворовые люди «по специальности» – конюхи, кучера, повара, лакеи. Что им делать, будучи свободными? Пойти к другим барам и наняться к ним на те же самые должности? Получать зарплату, которую затем потратят на еду и одежду? Но еду и одежду они, безусловно, получали и у своего барина. Но вот когда наступит старость, то чужой барин их выгонит на улицу. А свой не выгонит, докормит до смерти и с честью похоронит. При своем барине не подохнешь под забором. А если у барина не найдется места в доме, то он в своей деревне построит для старика избушку и обеспечит его до смерти и едой, и одеждой, и дровами. И крестьянской общине за похороны заплатит. Так заведено, ведь дворовый, в сущности, член семьи. Так зачем же ему свобода от всего этого? Описанный Герценом «благодетель» фактически хотел избавиться от затрат по содержанию своих людей, которые столько работали на него.

Скажем, украинскому поэту Т.Г.Шевченко был смысл выкупиться у своего помещика Энгельгардта. К моменту выкупа стало ясно, что он – хороший художник и проживет самостоятельно. Но дворовым и крестьянам -зачем?

У Тургенева есть рассказ об очень богатом крепостном крестьянине, который только в аренде держал 300 десятин земли, но не хотел выкупаться из крепостных и объяснял это просто. Пока он у барина, ни один чиновник-мздоимец к нему не приедет и не ограбит – барин не позволит. А освободится – чиновники поборами разорят.

Салтыков-Щедрин, описывая свое детство, рассказывает об одном помещике, своем родственнике, который был очень жаден. Жаден настолько, что по ночам регулярно ходил воровать овощи на огороды своих крепостных крестьян. Те его там ловили и... били морду. Что помещику, впрочем, плохо помогало. Здесь хорошо чувствуется отношение между дворянами и крестьянами. Они обязаны отработать барщину, но то, что их – это их, и, защищая свою собственность, в средствах они не стеснялись.

Когда этот помещик умер, его крепостная любовница украла все деньги и передала их своему, уже свободному, сыну. Сын помещика, вернувшись из армии, попытался заставить отцову пассию вернуть деньги. С каковой целью начал пороть женщину, но та скоро потеряла сознание. Ее снесли в «холодную», а утром обнаружили, что она умерла.

Узнав об этом, крестьяне тут же пожаловались в судебные органы, и хотя судебно-медицинская экспертиза определила, что женщина умерла не от порки как таковой, что у нее не был поврежден ни один орган, тем не менее следствие длилось три года, и когда дело дошло до Петербурга, там определили лишить сына помещика дворянского звания и сослать навечно в солдаты.

Рассуждая о крепостном праве, привычно вспоминают, по-видимому, умалишенную Салтычиху, замучившую десятки своих крепостных девушек и сосланную за это в монастырь. Но ссылали не только в обитель, да и отнюдь не ссылкой подчас оканчивалось дело.

Жена описанного выше сына помещика была очень жестока по отношению к своим крепостным и кончила тем, что ее задушили подушками ее же горничные.

Кстати, в рассказах о жестокости российских помещиков амплуа злодея достается чаще женщине. Может, потому, что место дворян-мужчин все-таки было в армии.

Вот еще пример. Историк Соловьев приводит любопытный факт. Жестокосердная помещица обожала есть щи под крики своей кухарки, которую для этого во время обеда специально пороли. По-видимому, жалобы на мучительницу последствий не возымели, и случилось следующее: внезапно на помещицу напали разбойники, любимую собачку ее застрелили, а хозяйке прикладом выбили все зубы. Обчистили — до нитки. Помещица созвала по соседям погоню за грабителями. Но хитрые разбойники оставили на дороге бочонок водки. Погоня, естественно, уперлась в бочонок, как в непреодолимое препятствие, и, пока тот не опустел, никуда не двинулась. Разбойники скрылись. Соловьев к этому случаю относится, по-видимому, как к курьезу, но нам интересен столь радикальный способ удержания помещиков в рамках закона.

Ситуацию нельзя рассматривать как однозначную, но видим, что если что-то и ущемляло свободу русского человека, то отнюдь не закон и не обычай, а извращение оных, под прикрытием бюрократической судебной камарильи.

Изначальным предназначением дворян в России было не сельское хозяйство: их стезя – военная служба, извечная и непрерывная.

Пока Русское государство было невелико, а татары нападали в основном в начале лета, когда есть корм для лошадей, западные же противники – только в разгаре зимы, когда замерзнут болота и установятся дороги, дворяне выкраивали время для ведения хозяйства и отдыха дома. Но территория России расширялась, на окраинах закладывались и строились крепости, нуждающиеся в гарнизонах. Ездить на побывку домой дворянам стало некогда. В 15 лет призванные «новиком» на службу, они до самой старости могли ни разу не побывать в родном краю, не повидать своих крепостных, которых тем временем разорял недобросовестный управляющий. Отпуска не приветствовались, чтобы получить их, приходилось давать огромные взятки чиновникам, да и что решал отпуск... Тяготы службы лежали равно на всех. Фельдмаршал Шереметев, глубокий старик, слезно просил Петра I отпустить его со службы. Петр даже не ответил.

Лет тридцать спустя, в октябре 1736 года, фельдмаршал Лесси, храбрый и скромный генерал-трудяга, участвовавший почти во всех более или менее крупных военных кампаниях того времени – и в Польше, и на юге, -напишет рапорт: «Понеже я с начала отбытия моего в Польшу уже четвертый год в домишке моем не бывал и бедной моей фамилии не только не видал, но за отдалением и мало писем получал, паче же дети мои одни без всякой науки, а другие без призрения находятся, того ради Ваше Императорское Величество приемлю дерзновение утруждать, чтобы нынешнее зимнее время соизволили от команды меня уволить в Ригу». Но вместо отпуска получит выговор.

Непрерывность и длительность службы дворян, помимо трудностей общего порядка, имела следствием деградацию их поместий. В России за службу державе Российской не платили ничего и никогда. Какую плату должен получать сын за служение семье? Если и давали плату, то в тех пределах, чтобы мог служить. Тех, кто имел крепостных, естественно, содержали они. Но крепостное хозяйство – это предприятие, им надо управлять, ему нужен рачительный хозяин. Иначе предприятие хиреет и уменьшается доход владельца. Вот и получалось: чем лучше и труднее служишь, тем хуже живешь.

Люди знающие могут возразить: в те времена-де воин любой армии получал не только доход от своего поместья, не только жалованье соответственно чину и заслугам, но и часть военной добычи, а она порой могла быть весьма значительной.

Например, Горацио Нельсон, став капитаном корабля, быстро разбогател. И для английского флота это было естественно. Уже в первых боях доля Нельсона в добыче составила 800 фунтов стерлингов, а его биографы сетуют, что их герой не участвовал в захвате и ограблении испанского порта Омоа в Гондурасском заливе, где «гонорар» моряков и морской пехоты составил 3 миллиона долларов. Обычное дело. Но это – «цивилизованная» Англия.

А вот Россия. Русские под командованием фельдмаршала Шереметева взяли шведскую крепость Мариенбург. Среди трофеев – женщины, и это тоже по тем временам обычно. Фельдмаршалу приглянулась одна из них, но он не берет ее как свою долю добычи, а покупает за рубль у солдата. Впоследствии эта женщина станет первой российской императрицей. Но нас интересует другое: почему солдаты с добычей, а фельдмаршал без?

«Наука побеждать» А.В.Суворова – поучение солдату: «Обывателя не обижай: он нас поит и кормит. Солдат – не разбойник. Святая добыча: возьми лагерь – все ваше! Возьми крепость – все ваше! В Измаиле, кроме иного, делили золото и серебро пригоршнями. Так и во многих местах». Вопрос: почему Суворов в одном месте пишет «нас поит и кормит», а в другом – «все ваше», а не «все наше»?

Ответ прост, хотя его и мало кто знает. В отличие от западных дворян русские в «святой» военной добыче никогда не участвовали, не имели прав. Она принадлежала только царю и солдатам – отцу и семье. Для русских дворян война была делом всегда бесприбыльным. Можно гадать, почему дело обстояло именно так, но обратим внимание на то, что и здесь налицо некоторое отделение дворян от народа.

Рассуждая о дворянах, о воинстве, не лишним будет сказать пару слов о русских как о солдатах.

Солдат – сложная профессия, в основе которой должны быть заложены два начала.

Первое. Это профессионал, то есть человек, хорошо умеющий убивать в бою солдат противника. Для этого он должен знать большое количество специальных приемов и хорошо владеть ими, точно так же, как и работник любой другой профессии. И как в любой другой профессии, для этого нужен стимул. Сознание того, что солдата могут убить, если он будет плохим профессионалом, тоже стимул, но он, как ни странно, работает обычно плохо, ведь ясно, что с появлением оружия дальнего поражения в бою убить могут любого. К тому же учатся убивать в мирное время, когда этого стимула нет.

Стимулом может быть личный доход, позволяющий достичь благосостояния благодаря своему профессионализму. Платой может быть как жалованье наемного солдата, так и возможность грабежа, мародерства, дележа добычи. Но в любом случае возможность разбогатеть благодаря своей профессии, безусловно, хорошо влияет на степень ее освоения.

Для русских это никогда не было стимулом. Армия России никогда не была наемной, а русские никогда не были наемниками. Военная служба -долг, священная повинность, ее обязаны нести все. За то, что служишь, денег не платили, платили для того, чтобы служил. Многим не понятна разница, но она есть, и существенная. Скажем, один сын в семье может заниматься ее охраной профессионально, и для этого семья платит ему деньги Платят деньги и наемнику. Но вдруг создалось положение, что у семьи нет денег. Наемник скажет: «Гуд бай, май фрэндз», и будет прав: ему обязались платить за то, что он служит.

Сын так сказать не может ни при каких обстоятельствах. Он защищает свою семью... есть у нее деньги или нет, для сути его службы значения не имеет. Это его долг.

А возможность грабить во время войны чаще всего отсутствовала. Подавляющее число войн, которые вела Россия, были войнами оборонительными. Кого грабить? Свои, освобожденные тобой города? Да и в отношении противника грабеж, начиная с девятнадцатого века, перестал поощряться, а затем начал преследоваться. Материальный стимул в освоении солдатской профессии в России отсутствовал всегда.

И надо сказать, что, как это ни парадоксально, но с профессиональной точки зрения в мирное время и в начале войны русские солдаты всегда уступают иностранным.

Мы имеем тому в истории сотни подтверждений. Вот лишь некоторые. В Смутное время отчаявшиеся бояре, не способные во главе ополчения справиться с поляками, нанимают шведов. Под Нарвой Карл XII буквально разгоняет втрое превосходящее численностью его армию русское войско по командованием Петра I. Под Полтавой Петр ставит за линией своих войск заградительные отряды. Кутузов под Бородином принимает жесткие мер) против бегущих и дезертиров. Кавалерист-девица Дурова с отрядом улан ночью натыкается на казачий разъезд, и уланы, решив, что это французы, удирают, бросив даму и свою начальницу. И та вздыхает о хорватах, с которыми раньше служила. А 1941-й?

Но в профессии солдата есть и другое начало. Он действует в условиях опасности для жизни, он должен морально принять неизбежность своей смерти в бою и на жизнь смотреть как на счастливый случай. И чем тяжелее бой, чем тягостнее война, тем больше жертв требуется от солдата, тем тверже он должен быть.

И никакой материальный стимул этой твердости не даст. Зачем мертвому деньги? Даже если он профессионал.

Только сознание того, что от тебя зависит жизнь твоей семьи, только кровная привязанность к ней, только патриотизм дает такую твердость. Не слава великого воина, не лавры героя, а преданность своему народу.

Да, русские тоже из костей и мяса. Им тоже страшно. И они в первых боях бегут, паникуют, сдаются. Но проходит время, появляется ярость, обида за потери, страх не за себя, а за семью, накапливается по крупице опыт бить врага – и русская армия превращается в силу, которую никто не в состоянии остановить.

И вот уже великий полководец Фридрих II, не потерпевший ни одного поражения в войнах с Францией и Австрией, отдает русскому солдату и Пруссию, и Берлин, сетуя: «Русского солдата мало убить, его нужно еще и повалить!»

Еще недавно Красная Армия, бросая пушки, танки, пленных, бежала к Волге, но прошло два года – и она берет сильнейшую крепость Кенингсберг, теряя в 8-дневном штурме менее 4 тысяч человек. Осажденные немцы в этих мощнейших укреплениях Европы теряют 40 тысяч, да 92 тысячи успевают сдаться.

Это прописная истина, но мудраки никак ее понять не могут, покажут им по телевизору учения американской наемной армии, и они аж млеют от восторга. Профессионалы! Да, и неплохие. И дел могут наделать много. В начале. Но русская армия и не таких видала. Конечно, нелегко будет, но справимся, как деды-прадеды справлялись.

Когда немцы подходили к Москве, академик Вернадский высказал свои опасения Калинину и удивился полнейшему спокойствию последнего. «Ничего, – успокаивал его Калинин, – нам надо разозлиться». Но Калинин -исконный русский мужик, с ним все ясно, он обязан понимать.

А вот тоже русский, но шотландец. Раненный под Аустерлицем генерал Барклай де Толли в госпитале обсуждает возможные пути победы над Наполеоном. Уже тогда, в 1805 году, он видел единственный путь для этого: пропустить войска Бонапарта в глубь России и начать уничтожать их там, в глубине, всем миром. Уж очень сильная была армия у Наполеона. Но ничего. Европа с ней не справилась, а Россия сладила. Чисто русским путем, тяжелым путем, кровавым. За это Россия и не любит войны. Профессионалов, чтобы воевать, у России нет, а детей жалко.

Но вернемся к дворянам и крепостным. В любом случае мы видим, что положение дворян в России до второй половины восемнадцатого века, пожалуй, худшее из всех сословий.

Как ни тяжело крестьянину, но он дома, у него есть жена, дети, праздники, нет постоянной опасности для жизни, у него есть пусть и призрачная, но надежда разбогатеть и жить лучше. У дворянина есть только служба. «Служба дни и ночи». Дворянские дети стали тайно записываться в купцы.

Жалобы дворян стекались ко двору, и наконец в 1736 году императрица распорядилась, со многими оговорками, что из нескольких братьев-дворян в семье одного можно оставить для ведения хозяйства; остальным определить службу в 25 лет, считая с 20, то есть до 45 лет. В этом возрасте дворян можно увольнять, если они действительно служили в армии, а не Бог знает где ошивались. Впрочем, гласит указ императрицы: «А понеже ныне с турками война, то оставлять по вышеписанному только по окончании войн». И все же дворяне вздохнули свободнее – справедливость восторжествовала. Далее в судьбу дворян вмешивается мудрак Петр III, но об этом – ниже.

Заканчивая раздел о дворянах и крепостных, следует упомянуть, что крепостные были в распоряжении еще нескольких сословий или институтов России.

Во-первых, в распоряжении собственно государства, то есть ими командовали бюрократы.

Во-вторых, крестьяне прикреплялись к монастырям. Дело в том, что монастыри исконно строились как крепости, как военные опорные пункты для русской армии. Почти все они были оснащены вооружением, а такие, как Соловецкий, например, могли выдержать осаду силами одних монахов. Кроме того, обители были своеобразным органом социального обеспечения. Здесь доживали свою жизнь престарелые и увечные солдаты и офицеры. Причем как русские, так и иностранцы, служившие в русской армии. Сначала вышла заминка с вероисповеданием, но потом на него махнули рукой: «Пусть живут в монастырях, а молятся как хотят». К тому же церковь благодаря этим крепостным накапливала изрядный запас денег и материальных средств, которые пускала в дело в трудное для России время.

Крепостных церковь не покупала, обычно деревни, приписанные к монастырям, были пожертвованиями царей и дворян.

И в-третьих. Крепостных имели сами крепостные крестьяне! Что здесь интересно, так это то, что свободные крестьяне, а их было около 40 процентов от числа всех крестьян России, крепостных, разумеется, иметь не могли, так как не несли военной службы государству и не имели других способов их приобретения. Юридически не могли иметь крепостных и крепостные, но фактически имели. Делалось это так. Разбогатевший крепостной, решивший вложить деньги в приобретение крестьян, оформлял покупку на своего барина, но крепостными они были его. Поскольку они прятались, так сказать, за его спиной (хребтом), то и назывались – «захребетники».

Автор хотел бы, чтобы читающие эти строки уразумели, что русский крепостной — это не то что поляк или чухонец. Это не раб — ни в душе, ни в мировоззрении. Для него помещик – не Бог и не царь, а только командир, содержать которого необходимо для своей собственной безопасности. И подчиняться ему нужно тоже только из этих соображений.

Для русского немыслимо, чтобы его не прикрепили к другому русскому воину, а продали разбогатевшему кабатчику, да еще и с правом кабатчика убить своего крепостного. Для русского немыслимо, чтобы его, даже если он солдат, продали за границу. Воевать в составе войск союзников за Россию, воевать за союзников – это понятно. Но быть проданным, как немец, чтобы убивать Бог знает где индейцев или североамериканских поселенцев, которые ничего России не сделали – это не по-русски.

Исконно дворяне только воины. В другом качестве они и даром не были нужны России. Это издревле заведено, и в этом была высшая справедливость, которой не понимал Петр Ш и другие мудраки вместе с ним. И только до тех пор, пока дворяне преданно служили России своей кровью, -только до тех пор они имели право на часть рабочего времени закрепленных за ними крестьян, имели право дать им ограниченный круг распоряжений и потребовать исполнения последних, прибегая в случае необходимости к традиционному способу наказания – порке. И только.

 

КРЕСТЬЯНСКАЯ ОБЩИНА

Основная масса населения России, собственно русские люди, люди, которые несли в себе то, что называют духовной силой народа, это крестьяне. Даже в 1917 году их количество превышало 85 процентов населения страны.

Как «технарь», скажу, что 85 процентов – достаточно весомая величина: если есть 85-процентная вероятность получения ожидаемого результата, то соответствующий процесс перестают в ряде случаев контролировать -такая вероятность считается достаточной.

Если мы хотим понять Россию, то обязаны понять образ мыслей крестьян, ибо они – суть России. Мы все из крестьян, если не в первом, то во втором или третьем колене. И в нас самих сидит крестьянский дух, русский дух. И когда поэт говорит: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет», значит, здесь пахнет крестьянином, поскольку ничего более русского у нас нет.

Русские крестьяне никогда не жили отдельно друг от друга, а вернее сказать, много сот лет жили вместе, общинами, и именно эти общины они называли «мир». Не зная правил «мира», основополагающих его принципов, бессмысленно говорить о русских. Ибо все мы оттуда – из общины, из мира.

Почему «среднестатистический» западный человек в случае, если ему надо переехать с квартиры на квартиру, наймет за деньги машину и грузчиков, которые перевезут пожитки его? И почему 99 процентов русских, если им надо сделать то же, пригласят приятелей, для которых купят водки и закуски на сумму, превышающую ту, что они заплатили бы грузчикам, и после переезда устроят с приятелями попойку?

Почему самой стабильной валютой России остается бутылка водки, причем выпиваемая зачастую совместно? Потому что русские пьяницы? Но ведь не пьют же они больше, чем, скажем, французы.

Формально русский мир, русская община была убита в, пожалуй, столетней борьбе с бюрократией, но дух ее живет в нас. Он пока неистребим, и его нельзя не учитывать.

Каковы с точки зрения демократического правления основные особенности русской общины? Чтобы понять это, нужно ясно представить то, что есть сейчас, и то, что было.

Сейчас законодатели регламентируют мельчайшие подробности нашей внутренней жизни, причем делают это одинаково (единообразно) для всего населения страны и еще гордятся этим.

Председатель Верховного Совета СССР А.И.Лукьянов с гордостью сообщил, что Съезд народных депутатов СССР за два года принял более 200 законодательных актов, а Председатель Верховного Совета РФ Р.И.Хасбулатов хвастался, что российский съезд за два года принял 700 таких актов! А сколько еще напринимают?

В этих актах регламентируется все, что бюрократия может только придумать: какую армию иметь, сколько ей платить, сколько налогов собирать, сколько денег давать учителям, сколько гражданам страны работать, сколько врачей иметь, как продавать и покупать – и прочее, прочее. Со всех сторон несется крик, что у нас власть народная, но народ не имеет к ней никакого отношения, так как команды – всему населению сразу – дает единая бюрократия из одного центра. Народ в законах и указах, как в тисках. Но бюрократии – раздолье.

Свободолюбивый русский народ прежде этого не терпел и, объединенный в общины, очень долго оказывал сопротивление подобному бюрократическому безумию.

Схема управления в России изначально строилась таким образом. Царь – и законодатель, и исполнитель – командовал, казалось бы, безраздельно всей Россией. Внешне это выглядит так, но мало кто обращает внимание, что с точки зрения подданных, с позиции народа, он командовал в очень узких областях общественной жизни. Крестьянам с его указами, с командами центра сталкиваться приходилось очень редко.

Сначала царь занимался только внешней защитой, для чего и обязывал народ поступать по его царской воле, а не так, как тот считает нужным, в трех случаях: при выплате податей; при отработке урочного времени на дружинника, а впоследствии – дворянина; при поставке рекрута в русскую армию. Стоит упомянуть еще уголовное право – царь с помощью утверждаемых им законов преследовал уголовных преступников на всей территории России, но если крестьянин не преступал закон, то его это прямо не касалось. Впоследствии цари стали обращать внимание на промышленность, науку, интеллектуальную защиту народа – строили и содержали университеты, поощряли искусства и т.д. Но и это касалось крестьянина только опосредованно, через налог – подать.

Сколько раз в год крестьянину приходилось вспоминать, что у него есть царь, а у царя законы? Как часто он сталкивался с этими законами?

С одним трижды за неделю – это обусловленная царским законом необходимость отработать урочное время на дворянина. А с остальными? Два-три раза в год – не более!

А нам, живущим ныне, сколько раз приходится сталкиваться с законами и указами, спускаемыми из столицы? Из области?

Пример из недавнего прошлого. Мы утром просыпались в квартире, размеры которой были определены в столице, плата за которую устанавливались там же; одевали костюм, цена его определялась в Москве; ели еду, качество которой регламентировалось сверху; выходили из дому и садились в автобус, в котором зарплату водителя, цену билета, штраф за безбилетный проезд определили в Москве; приходили на работу в те часы, в которые нам предписали делать это в столице, и получали за свой труд ровно столько, сколько постановили нам дать там же. А работники сельского хозяйства сеяли и растили то, что было определено свыше – сеяли и растили под неусыпным доглядом начальства всех мастей.

Мы были опутаны бюрократическими цепями, причем бюрократия и ее мудраки громко кричали, что все это делается для нашего блага, что иначе – ну никак нельзя! Сегодня эта же бюрократия штампует еще большее количество законов и по-прежнему убеждает всех, что иного не дано.

Нет! Можно! И было можно, пока цари не склонили головы перед бюрократией и мудраками. Русская крестьянская община не имела над собой никаких законов высшей власти, кроме немногих упомянутых нами, и в общественной и хозяйственной жизни управлялась самостоятельно. Народ управлял собой сам. Как это еще назвать, если не демократия? Да, русские крестьяне не избирали всеобщим и тайным голосованием депутата, чтобы тот якобы от их имени что-то там вещал в парламенте, причем то, что ни он сам, ни они, избиратели, не понимают. Общине этого не требовалось, так как свои законы для себя она устанавливала сама, и каждый ее член, подчеркнем – каждый, оказывал непосредственное влияние на формирование этих законов.

В различных общинах и законы самоуправления были разные. Русская поговорка того времени гласила: «Что город – то и норов, что деревня – то и обычай». Писаных-то законов не было, законы утверждались в виде обычаев, которые запоминались миром, и этим обычаям неукоснительно следовал каждый член общины. В этом смысле любая деревня, любая община были отдельным государством, как сказали бы нынешние мудраки, – суверенным.

Тем не менее было несколько правил, обычаев, общих для всей России. Веками русские люди подмечали, что требуется, чтобы дружно жить вместе, и в принципе они недалеко ушли от заповедей ортодоксальных христиан или правоверных мусульман. Главное – это всеобщая справедливость, здесь русские не сделали никакого открытия, но интересны пути, которыми обеспечивалась эта справедливость.

Разумеется, что для России, объединенной по принципу семьи, главным законом, или главным обычаем, было то, что и община формировалась по принципу семьи, но без конкретного отца во главе. «Отцом» было общее собрание общины – коллективный орган ее управления. Причем это собрание не было собранием представителей, каждый член общины автоматически был членом этого собрания, и голос его был настолько весом, что подобное не могло и присниться, например, депутатам предтечи всех парламентов – английского.

С принципом семьи, русской семьи, органично был связан следующий принцип – ни один член общины не может быть исключен из нее ни при каких условиях. Родился в общине либо был принят в нее – все, нет силы, способной тебя из нее выдворить. Правда, в обычной семье отец мог отделить от себя сына, отдав ему равную и для всех других долю имущества. В общине же наоборот – ее член мог уйти из нее только добровольно, но ничего из коллективного общинного имущества ему не причиталось.

Тем не менее, и тот и другой принцип сохраняли справедливость, но только в разных условиях. И в семье, и в общине человек был уверен: какие бы новые веяния ни овладели его отцом или общиной, никакой несправедливости лично с ним не произойдет.

Из принципа семьи вытекал и другой принцип, или особенность — община весьма пренебрежительно относилась к «священному праву» личной собственности вообще и к личной собственности на землю в особенности.

В семье не может быть у кого-либо какой-то личной собственности на то, благодаря чему вся семья существует. Непризнание личной собственности на землю – вот подлинно священная русская идея, пронесенная через тысячелетие. Только общая собственность, и находиться земля должна в распоряжении только того, кто ее обрабатывает.

Третий русский принцип, единый для всех общин: решение на собрании общины могло быть принято только единогласно. Община не утруждала себя подсчетом голосов. Если был хотя бы один несогласный, решение не принималось.

Это такой принцип, о возможности которого парламентские мудраки и не подозревают. Ну как, действительно, хоть в какой-либо «говорильне» мира этот принцип внедрить? Ведь это тупик. Парламент не примет ни одного решения. Действительно, в парламентах это невозможно, а сотни тысяч русских общин на протяжении тысячелетия управлялись этим принципом. Решения принимались только единогласно.

Тут нужно понять вот что. Русский мужик, русский человек в своей коренной сути – истинный демократ, то есть он всегда понимал, что общественный интерес выше личного, причем не просто понимал, но и руководствовался этим.

И на мирских сходках крестьяне думали именно об интересах общины, а не о своих собственных, следовательно, разногласий быть не могло ни у кого.

А в парламенте идет борьба личных интересов, даже если это интересы групп, или партий, или слоев населения. Этих интересов много, поэтому невозможно достичь и единогласия.

Далее. Для крестьянина община – это дом, в котором живет он и будут жить его дети. Разорение общины – разорение его лично. Крестьянин персонально отвечал своей судьбой за свое решение, за свой голос.

А в парламентах, особенно советских и постсоветских, депутаты за свои решения лично не отвечают и поэтому могут позволить себе голосовать как Бог на душу положит.

Крестьянские сходки, особенно по запутанным вопросам, могли длиться много вечеров подряд и порой принимали весьма грубую форму, доходило чуть ли не до драки. Там не стеснялись и не обязаны были стесняться, обсуждались все мелочи, все аспекты решаемого вопроса, даже если они затрагивали деликатные стороны чьей-либо жизни, о которых в обычное время спорящие не рискнут спросить. Общинная проблема выворачивалась наизнанку, рассматривалась абсолютно со всех сторон – до тех пор, пока каждый член общины не начинал понимать, что обсуждаемое решение должно быть принято, пусть оно лично его и не устраивает, но для всей общины в целом это решение единственно возможное. И решение принималось только тогда, когда затихал, соглашаясь, последний спорящий.

В сравнении с традиционной крестьянской сходкой сегодняшние парламентские бдения выглядят крайне позорно. Депутаты собираются обсуждать тяжелейшие вопросы государства, но начинают с того, что договариваются, когда закончить свое собрание. А кто сказал, что отведенного времени хватит? Ведь вопрос еще и не начинали обсуждать!

А могло ли случиться, что, несмотря на длительность обсуждения, какой-либо член общины, преследуя личный интерес, все-таки не согласится с большинством? Да, могло. В этом случае, устав от споров, две или три сотни человек могли уступить одному и принять решение, выгодное только этому человеку. Но община – не институт благородных девиц – в нее входили занятые тяжелой работой, лично преданные обществу и достаточно решительные люди. Человеку, пошедшему против мира, никто и ничего не прощал. Он обязательно за свою дерзость расплачивался и часто вынужден был из общины уходить. С ним начинали случаться всякие неприятные вещи – тонула в болоте корова, сгорало сено, внезапно ломались колеса у подводы – и так далее, пока человек не начинал понимать смысл поговорки: «Против мира не попрешь!»

Кулаки-мироеды, впоследствии насиловавшие общину благодаря деньгам, всегда строились только в центре села, только в тесноте других домов, настолько тесно с ними, чтобы пламя от их горящего дома обязательно перебросилось на другие избы. Понимали, что только в этом случае их не подожгут.

А что давало единогласие при принятии решений отдельному человеку – понятно всем. Это гарантия того, что твоим голосом, твоим личным интересом никто не пренебрежет. Поскольку интерес общества – это учесть интересы всех. Никто не прекратит прений, не захотев выслушать твое мнение, не дождавшись, пока выскажутся все желающие. Можно много болтать об уважении к каждой отдельной личности, а можно ввести в закон уважение к ней. Можно кричать, что раз в этом государстве свобода слова, то это очень цивилизованное государство, и при этом забыть, что свобода слова без обязанности слушать – это забава для мудраков. Что толку говорить, если тебе никто не собирается внимать?

Крестьянская община России в отличие от подавляющей части российской интеллигенции, предпочитающей мудрачествовать на западный манер, это понимала и этим руководствовалась.

Еще одно правило, общее для всех крестьянских общин – справедливость в распределении средств своего существования — земли. Конкретные способы размежевания земельных угодий у каждой общины были разные.

И наконец, единой для всех общин была коллективная ответственность по внешним обязательствам – уплаты налогов, поставки рекрутов в армию.

Если, к примеру, в общине было 200 человек, обязанных платить подати царю, то ни один из них непосредственно свои положенные 12 целковых в налоговое ведомство не носил, все 2400 рублей община платила одной суммой, а сколько с кого взять, решала самостоятельно.

Так же и с набором рекрутов. Если, к примеру, полагалось выставить в армию одного человек из 100, то военное ведомство не искало этих людей по деревням и селам. Община определяла, кому идти служить, причем очень часто стремилась купить рекрута на стороне, то есть найти пригодного к службе бессемейного мужчину, который бы за огромные по тем временам деньги, собранные миром, согласился пойти в солдаты. Если такого сыскать не удавалось, мир решал, из какой семьи взять служивого. И тогда платили ему. Решение общины, приговор мира обжалованию не подлежал, выбранного могли доставить к призывному пункту без его согласия, связанным.

Община исполняла свои обязательства добросовестно и требовала к себе такого же отношения. Если помещики или чиновники, нарушая уложения и обычаи, наносили общине обиды, а та законным путем не могла добиться справедливости, она решалась на крайние меры.

Вплоть до бунта. Между тем и цари понимали, что причины волнений часто коренятся в действиях самих властей, сознавали, что пролитая кровь может вызывать потоки ответной. Понимая это, государство при вспышке бунта всегда старалось погасить его без крови, насколько это было возможно. Характерно, что орденом «Св. Владимира», четвертая степень которого уже давала дворянство, награждались те офицеры и чиновники, которые сумели погасить крестьянские волнения, не прибегая к оружию. Это действительно требовало мужества, так как возмущенная община не щадила ни себя, ни своих обидчиков.

Характерный пример. Если общине не удавалось мирными способами призвать к порядку своего помещика, то она могли не бунтовать, а сделать, скажем, следующее.

Выбирались несколько мужчин, которые шли и убивали помещика с семьей, а усадьбу поджигали. Затем сдавались властям. Россия не знала смертной казни, вернее, смертная казнь применялась в исключительных случаях по узкому перечню статей уложения. Поэтому суд приговаривал преступников к каторжным работам на тот или иной срок и дальнейшему поселению в Сибири. Брачные узы почитались священными, считалось, что браки заключаются на небесах и не людям их разрывать. Поэтому, по существовавшему закону, семья осужденного (при ее желании) на казенный счет также отправлялась в Сибирь к месту каторги и ссылки, поселялась у тюрьмы, и там же ей за счет казны назначалось содержание. Но помимо этого вся община регулярно собирала деньги и отправляла их в Сибирь осужденным, поскольку в ее глазах, естественно, это были не преступники, а герои, «пострадавшие за мир».

Мы видим, что русские люди были объединены в полностью самоуправляемые общины, имевшие хотя и строгие обязательства перед государством, но по очень небольшому перечню вопросов. Община была способна в ряде случаев эффективно защитить свой суверенитет перед кем бы то ни было, как это может сделать только семья.

Приоритет духовных ценностей, таких, как преданность обществу, готовность к самопожертвованию ради него, обостренное чувство справедливости и пренебрежительное отношение к абсолютизируемым ценностям материальным, таким, как неприкосновенность частной собственности, включая собственность на землю, определяли различие в поведении русских людей, с одной стороны, и людей Запада и приверженцев их мировоззрения в России (так называемых западников»!), с другой.

Много веков подряд русские расселялись по всему свету, осваивали необжитые места, укоренялись там. То же самое делали англичане, французы, немцы. Они так же переселялись на новые земли – в Америку, Африку, Австралию.

Но те и другие делали это по-разному. Скажем, европейские переселенцы осваивали североамериканские прерии. Они приходили на пустые места, столбили выделенный им участок земли, ставили дом и ферму, устанавливали дружественные отношения с соседями для совместных действий против общих бед и опасностей. Налоги они платили в зависимости от количества находившейся в их владении земли, и с течением времени удары судьбы разоряли часть из них, их участки скупались более удачливыми соседями, а неудачники становились городскими и сельскими пролетариями. Это соответствовало образу мыслей западного человека, в этом не было ничего, что бы тревожило его совесть.

Русские поступали иначе. Когда крестьянская община приходила на выделенную ей на всех землю, то прежде всего выбирала самое удобное место для села или деревни. Исходя из того, сколько в ее числе нераспавшихся семей, отводила каждой участок под усадьбу. Эти участки нарезались рядом друг с другом, образуя одну или несколько улиц будущего селения. Одновременно община учитывала, что семьи будут расти и делиться, в связи с чем оставлялся резерв для будущего расширения селения.

Оставшаяся земля делилась на три части: луга, пастбища и пахотная земля. Могла быть и четвертая часть – лес. Всей этой землей община пользовалась сообща. Вспомним, каким образом это делалось.

На земле, выбранной под усадьбы, всем миром строились дома, и, независимо от того, была это сильная и богатая семья или маленькая и бедная, мир не прекращал работу, пока дома не стояли у всех.

Весь скот села единым стадом выпускался на пастбища.

С пашней и лугами было сложнее.

Пахотная земля, во-первых, делилась на сорта в зависимости от ее качества: одна на пригорке, другая в низине, в третьей больше глины, в четвертой – песка и так далее. В разных общинах земельные угодья подразделяли на разное количество сортов, в некоторых – до 15.

Далее земля делилась на участки – наделы. Исходили при этом из следующих соображений. Налогом – податью среди крестьян облагались только лица мужского пола, но зато все: стар и млад. Перепись населения производилась периодически раз в семь лет. Зафиксированное в переписи количество лиц мужского пола оставалось для налогов единым на весь этот период. То есть фактически облагались податью не отдельные люди, а вся община, а число мужчин в ней было, по сути, количественной оценкой налогоспособности данной общины.

Если в ней на момент переписи было сто мальчиков, мужчин и стариков, а размер налога с каждого 12 рублей в год, то общая подать составляла 1200 рублей, и в течение ближайших семи лет платить нужно было именно эту подать. Со сбором налогов внутри общины должен был разобраться сам мир. Что он и делал. В каждой отдельно взятой общине это могло происходить по-разному, но принцип был един – мир не принуждал крестьянина платить налог, если не предоставлял ему землю, чтобы требуемую для уплаты сумму заработать. Наделение землей происходило чаще всего таким образом. Каждый сорт пахотных угодий делился на число налогоплательщиков. Получившийся в результате надел мог состоять из полосок земли разного сорта – в количестве до 15. К тому же эти полоски располагались в трех полях – яровом, озимом и пару. (Над этим сильно смеялись столичные мудраки – сначала в Петербурге, а потом в Москве и Ленинграде, однако не стоит забывать: прежде всех неразумность такого дележа понимали сами крестьяне, но справедливость для них была выше целесообразности.)

Далее, нарезанные наделы распределялись между семьями, но не поровну, а с учетом силы каждой семьи, в зависимости от того, сколько она имела рабочих рук для обработки земли.

Скажем, в состав семьи входили четыре лица мужского пола – отец и трое малолетних сыновей. Формально она имела право на четыре надела или надел четырехкратной величины. Но община могла выделить этой семье всего лишь два, так как в ней фактически некому было бы эти четыре надела обрабатывать, а следовательно, была низка вероятность, что семья окажется способна внести в общинную кассу свою часть податей. А другой семье, в которой только один мужчина – отец, но есть три взрослые незамужние дочери, община могла дать не один, а три надела.

В промежутки между переписями населения состав семей мог измениться: мальчики взрослели, дочери выходили замуж. Община ежегодно оперативно реагировала на эти перемены. У ослабевших семей наделы изымались и передавались тем семьям, которые входили в силу. Никаких условий получившим землю не ставилось, разве что заплатить предыдущему владельцу за улучшение качества надела, скажем, за изгородь вокруг поля. Свято исповедовался принцип – землей владеет только тот, кто ее обрабатывает.

В некоторых губерниях велся более точный учет силы семьи: мальчик 10 лет получал право на 0,25 надела, 12 лет – 0,5 надела, 14 лет – 0,75 надела, мужчина с 20 до 55 лет мог получить до 2 наделов, но с 55 – всего 0,5 надела, а с 60 лет крестьянин освобождался и от земли, и от подати. Очень редко, но бывало, что общины делили землю «по едокам», то есть пропорционально сумме числа мужчин и женщин в семье.

В других общинах для уменьшения числа полосок земли, составлявших один надел, тщательно высчитывали прибыль, которую может дать одному работнику земля того или иного качества. Пропорционально этой вероятной прибыли устанавливалась длина шестов, которыми мерили землю разного сорта. То есть в одном наделе земля оказывалась похуже, но ее было больше, а в другом – получше, но меньше.

Чтобы определить, кому какой надел достанется, метали жребий. Да и вообще в России жеребьевка применялась практически в любом случае, когда надо было что-то делить.

Многие русские исследователи, жившие на селе в прошлом веке, предсказывали развитие общины в направлении коллективного хозяйства, но, конечно, не в такой обюрокраченной форме, какую явили собой колхозы в их окончательном виде.

Действительно, во многих общинах выделялись специальные поля, которые обрабатывались всем миром. Собранный урожай иногда делился, но чаще шел в уплату налогов, на помощь немощным, короче говоря — на социальные цели. Иногда для этого арендовалось поле у помещика или вся его усадьба.

Разумеется, никто в общине не мог продать свой надел, правда, его можно было сдать в аренду. Но вся община могла продать часть угодий, она же могла и купить землю, пополнив ее запас.

При косьбе лугов также отмечалась тенденция к коллективному ведению хозяйства. Общины в те годы могли и луга разделить на полоски, и каждую такую полоску выкашивал хозяин. Но некоторые общины делились на артели и луга делили по числу артелей и количеству членов каждой из них. Затем артель дружно косила весь луг, ставила и ровняла стога по числу людей, после чего по жребию делила готовое сено.

Община обеспечивала каждому своему члену право на труд безо всяких оговорок. Хотел человек работать – ему предоставляли для этого равные со всеми условия.

Община являлась и органом социального обеспечения. Обычно немощные старики доживали свой век у детей, а сироты-малолетки воспитывались и взрослели у близких родственников. Но случалось, когда и старики оставались одни, и дети. Чаще всего в таком случае они «шли по миру». Это означало, что они жили в каждой семье общины по очереди определенное время, скажем, неделю, а одевались – за общинные деньги. (Кстати, в такой заботе была подчас изрядная доля прагматизма: до отмены рекрутских наборов особую ценность для общины представляли мальчики-сироты, за их здоровьем, здоровьем будущих солдат, особенно следили).

Способы вспомоществования могли быть разные. Скажем, община снабжала стариков хлебом и кормами, собранными с миру, или же они жили за счет того, что члены общины регулярно носили им уже готовую к употреблению пищу. И это не было подаянием, благотворительностью. Община попросту обязана была содержать своих немощных членов, и того, кто нуждался в помощи, не заставляли унижаться, ее выпрашивая.

Община собирала больше денег, чем требовало от нее государство. Дополнительные средства шли на те цели, достичь которых сегодня пытается государство за счет увеличения налогов. Община создавала резервы хлеба, община строила школы и нанимала учителей, а если была достаточно сильна, то и врачей или фельдшеров. Фактически ее член платил налог больший, нежели предусмотренный правительством, но размер взимаемого сверх подати устанавливал сам крестьянин и тратил эти излишки тоже сам. За то, что могло сделать только центральное правительство, деньги платились царю; на то, что могла сделать сама община, деньги собирались ею и в руки бюрократии не попадали. Это важно отметить, чтобы понять конечные цели борьбы бюрократии с общиной.

Во всех русских общинах существовала система взаимопомощи. Но особенность ее состояла в том, что каждый, к кому обращались за поддержкой, оказывал ее не от щедрот душевных, а потому, что обязан был помочь.

Эта помощь (в народе говорили: «помочь») подразделялась, в общем, на три категории. В первом случае, если тебя приглашали помочь, нужно было идти, не рассчитывая на какое-либо вознаграждение, а лучше всего вызваться самому, не дожидаясь, пока тебя позовут. Так поступали, как правило, в самых тяжелых случаях, когда член общины сталкивался с обстоятельствами непреодолимой силы, скажем, стихийным бедствием (наводнение снесло избу и т.п.). Тут уж те, кого он просил, или вся община в полном составе отстраивали утраченный дом заново, и никто не вправе был потребовать за это никакой платы.

В другом случае член общины звал на помощь, затеяв дело, которое со временем стало ему не по силам. Скажем, надумал поставить мельницу; или запахал и засеял столько земли, что не в состоянии собрать урожай; или в семье внезапно умер муж, а вдова решила сама сжать созревшую ниву, но не отказываться от надела. В этом случае каждый, кого звали, обязан был помочь, но и хозяин, в свою очередь, должен был отплатить «за помочь» — устроить ужин с выпивкой (отсюда и все наши бутылки во взаиморасчетах) .

В третьем случае речь шла, скорее, не о помощи, а о найме на работу в условиях, когда патриархальные отношения не позволяли давать и принимать деньги за работу. Скажем, кулак или помещик зазывают к себе на уборку урожая. В этом случае они обязаны заранее оговорить, каким будет вознаграждение: например, только ужин с выпивкой или еще и танцы. Кого обещанное не устраивало, тот мог с чистой совестью отказаться.

Системой взаимопомощи крестьяне наивно пытались обмануть... Бога. Дело в том, что в страду каждый день был дорог, а в воскресенье Бог запрещал работать, нужно было отдыхать. Но ведь запрещал-то он работать, а не помогать! Вот и помогали, с июня по сентябрь, каждое воскресенье, падая к вечеру без чувств от усталости.

Отметим разницу между русской крестьянской общиной и ее пародийной копией — колхозом.

Во-первых. Колхозная идея зиждилась на марксистской догме, что и крестьянин должен стать пролетарием, то есть наемным рабочим, который пришел на работу, скажем, в 7 утра, добросовестно сделал, что ему приказало начальство, и, получив за это деньги, ушел. А дальше хоть трава не расти. Эта догма превращает рабочего в скотину в промышленности, сделала она равнодушным быдлом и крестьянина. Марксизм базируется только на законах экономики, не обращая внимания на то, что людьми еще надо и управлять – надо предписать им, работникам, определенное поведение.

Русская крестьянская община, хотя и была по сути своей более коммунистической, чем сам основоположник научного коммунизма, но законы поведения людей учитывала.

Крестьянин, трудясь в общине, обрабатывая надел принадлежавшей общине земли, получал за свой труд не зарплату от начальника, а сам конечный результат своих усилий в полном объеме и натуральном виде.

Во-вторых. Община была суверенной, никто не вмешивался в ее дела. Колхоз – это предприятие, где бюрократия властвует как хочет, колхоз – . это предпоследняя победа бюрократии в сельском хозяйстве. (Последней будет расчленение колхозов.)

В остальном идеи общины и колхоза совпадают, да и не могут не совпадать, так как община шла к коллективному труду, а колхозы строились на общинных принципах.

Итак, подытожим сказанное, позволив себе повторить основные положения и выводы, помня, что повторенье – мать ученья.

Итак. Народ – это население страны и будущие поколения. Государство – это население, законодательная и исполнительная власти. Цель государства – защитить народ. Защищает себя государство руками и жизнью населения. Команды населению по защите народа дает законодательная власть. Организует население на эту защиту – исполнительная.

В своей первоначальной идее демократия в России строилась по следующей схеме.

Царь – законодательная власть и глава исполнительной – брал на себя обязанность дать населению команды по защите народа и организовать население на исполнение этих команд только в тех случаях, когда само население себе таких команд дать не могло. Это команды по защите народа от внешнего врага, уголовника (на всей территории России). Это команды по защите интеллекта народа – посредством подготовки научных и инженерных кадров, научных исследований. Это команды по части экономической защиты – путем создания государственной промышленности, наконец, это защита граждан России за рубежом.

В остальных случаях население России, объединенное в общины, команды по своей защите давало себе само.

Можно оспаривать целесообразность отдельных элементов устройства России – крепостное право, монархия и т.д.

Но никто не докажет, что российская идея управления для осуществления демократии (власти народа) была порочна. Она была абсолютна верна. Мало провозгласить власть народа, нужно народу предоставить способы управлять.

Население (крестьяне) не лезло в вопросы управления тем, чего оно понять не могло (армией, внешней политикой и т.д,), и не избирало от себя депутатов, чтобы те в эти вопросы лезли.

А правительство не влезало в те вопросы, в которых оно было некомпетентно – в вопросы внутреннего управления общинами, их экономическими и социальными делами.

При этом государственный аппарат был минимальным по численности, а соответственно, и расходы на него — то есть налоговое бремя народа — были не слишком велики. Подавляющая масса и военных, и гражданских чиновников действительно отвечала за нужное народу Дело, и налоговые средства, взимаемые с народа на их содержание, были оправданы.

Но в России уже созревали две силы, для которых демократия в принципе неприемлема. Об этих силах мы говорили – это буржуазия и аппаратная бюрократия.

Вы видите, что здесь автор поправляет марксизм и, хотя он сам не любит ничего усложнять, тем не менее считает, что Маркс проблему борьбы в обществе сильно упростил. Считать, что мы имеем только два класса-антагониста: рабочих и капиталистов – этого недостаточно. По марксистским понятиям бюрократия – это порождение буржуазных отношений, и, стало быть, по пути движения к коммунизму она исчезнет. Но мы на истории СССР убедились, что дело обстоит далеко не так. Эти две силы различаются сферами приложения: буржуазия занята в той области, где действуют экономические законы, а бюрократия – в области действия законов управления. Тем не менее, объект ограбления у них один – народ. Способы грабежа разные: буржуазия отнимает часть труда у работника в виде прибавочной стоимости, а бюрократия – в виде налога и взятки. Но дерут-то они шкуру с одного барана.

Они конкуренты, они соперники друг другу в отношении к объекту грабежа, но могут стать на какое-то время союзниками, чтобы сломить сопротивление тех, кого собираются грабить. Но когда сопротивление сломлено и начинается сам процесс ограбления, они становятся заклятыми врагами и, как это ни странно, действуя по принципу: «враг моего врага – мой друг», могут стать и союзниками народу, уничтожая с его помощью конкурента.

В этом классическом треугольнике – народ, буржуазия, бюрократия -все ненавидят друг друга, но все стараются использовать друг друга в борьбе со своим врагом.

Возьмем современность. Ельцин – вождь бюрократии – во имя ее целей развалил Советский Союз. При этом он обещал сытную жизнь и буржуазии, почему та и выступила его верным союзником, хотя она по своей сути – интернациональна. Буржуазия деньгами и боевиками поддержала Ельцина на баррикадах Белого дома и дала его бюрократии разместиться в креслах бывших союзных ведомств. Но эта бюрократия очень быстро смекнула, что налоги с народа и выплачиваемые из этих средств оклады позволяют жить, мягко говоря, скромно – и набросилась на жирные взятки с буржуазии. Та взвыла, буржуазные партии и объединения стали даже в оппозицию к Ельцину.

Но вот Верховный Совет России начал готовить освобождение Ельцина от должности, и буржуазия снова безоговорочно бросается ему на помощь, покупая телевидение, демонстрантов и т.д.

Буржуазия и бюрократия ненавидят друг друга, но больше всего они ненавидят власть народа – демократию, понимают, что они с демократией несовместимы.

Вернемся к крестьянской общине, к миру. Крепнущая буржуазия и уверенно формирующаяся среди чиновников аппаратная бюрократия, не отвечающая непосредственно за защиту народа, начали боевые действия против русского мира. И это естественно.

Чем община не устраивала буржуазию? Последней, чтобы отнимать у народа свою долю прибавочной стоимости, нужно было получить в собственность средства производства, а для крестьян – это земля. Следовательно, буржуазии требовалось, чтобы земля общин поступила в продажу, но для этого нужно было общины уничтожить.

А чем буржуазия не устраивала крестьян? Ведь отбирал же у них прибавочную стоимость в виде податей царь, в виде оброка — помещик! Почему же нельзя делать это буржуазии? По одной простой причине. Царь брал деньги для защиты крестьян, и дворянин в своем первоначальном предназначении – для того же. А буржуа – кулак или капиталист-фабрикант -брали деньги для личного обогащения, ни на какую защиту народа тратить их не собирались, да и никем на то не обязывались. Это грабеж в чистом виде, наглый, беспардонный.

С бюрократией сложнее. Дело в том, что она плодится, жиреет и грабит народ исключительно благодаря идее о его все более надежной защите.

Техника тут простая. Какие-либо чиновники, отчаявшиеся сделать быструю карьеру и не слишком обремененные обязанностями по действительной защите народа, подбрасывают идейку о необходимости той или иной дополнительной защиты его. Скажем, в России много пожаров. Убытки огромны. Как можно такой вопрос ставить без государственного вмешательства? Мудраки активно включаются в кампанию и, расталкивая друг друга, спешат показать свою мудрость и знание жизни «цивилизованных государств». Царь или правительство, не желающие вникнуть в суть вопроса, становятся в положение людей, которые не хотят предотвратить народные убытки. Им это положение не нравится, и они на деньги казны, деньги, полученные за счет налогов, нанимают чиновников и мудраков подготовить соответствующий документ, затем утверждают этот документ и опять же за деньги народа нанимают новую бюрократию, чтобы она следила за исполнением правил, изложенных в документе.

При этом никто не обращает внимания, что убытки от пожаров несет не казна, а сами люди, никто у этих людей не спрашивает, нужны ли им эти правила, эти чиновники, эти контролеры. У подданных забирают деньги и платят новому отряду аппаратной бюрократии. И еще утверждают, что делают это для их же блага.

Царю или другому законодателю нужно выработать собственное понимание вопроса, чтобы не попасться на очередную бюрократическую провокацию. Для этого надо осознать, что такое бюрократия. Но кто это понимал и понимает? Правда, редкие цари верили своей бюрократии, но коварству ее ничего противопоставить не могли.

Отвлечемся немного от проблем общины и посмотрим, как орудовала, бюрократия в недрах самого государственного аппарата.

Легкость, с которой множится бюрократия, особенно характерна для контрольных организаций, которым еще в момент своего создания удается ловко завуалировать истинную цель своей деятельности. Парадокс в том, что их бесполезность для Дела всем ясна, но жить без контроля в системе с бюрократическим механизмом управления никакой начальник не может.

Пример из истории вопроса. Николай I усмотрел всяческие недостатки в составе чиновничества, в их продвижении по службе. Кроме того, были очевидны различные злоупотребления, связанные с назначениями и перемещениями чиновников в необъятной России, присущие бюрократическому механизму. Строго говоря, царю следовало бы потребовать от министров конечного результата их работы, не вмешиваясь в подбор министерских кадров, но он решил улучшить дело тем, что приказал разработать правила, как этим министрам нужно подбирать себе кадры для достижения конечного результата, и учредил контроль за точным исполнением этих правил. В 1846 году для этого был создан Инспекторский департамент, по поводу которого Николай I писал: «Цель достигнута: порядок, отчетность заменили беспечность и злоупотребления различного рода». Департамент быстро разросся, разбух и вскоре уже бодро рапортовал царю: «Четырехлетний опыт доказал, что высочайшая мысль принять в державную руку Вашу нить управления... принесла пользу во многих отношениях: а) все, что не имело общности, что исполнялось отдельно, пришло к возможному единству; б) «Устав о службе гражданской» получил должную силу... в) поступление на службу, увольнение от оной, переход из одного ведомства в другой, производство в чине... совершаются ныне на положительных началах системы центрального управления в одинаковом общем порядке».

Какой эффект принес «общий порядок» России, департамент скромно умалчивал. Об убытках не рапортуют. Служба честных людей резко осложнилась, а мерзавцам, как и прежде, было раздолье. Ведь департамент отвечал не за их искоренение, а за правильность прохождения и полноту заполнения бумаг. Так, заполняя графу об источниках доходов, наглецы откровенно издевались: «Имение приобретено женою на подарки, полученные в молодости от графа Бенкендорфа». И ничего, проходило.

Немудрено, что после смерти Николая I жалобы потекли к его сыну. В 1857 году Александр II «соизволил повелеть предоставить всем министрам и главным управляющим сообразить, какими средствами можно было бы уменьшить и ограничить огромную переписку, возникшую с учреждением означенного департамента»

Описанные события происходили тогда, когда еще не все виды деятельности в России были централизованы и на фоне делократического управления частными предприятиями Инспекторский департамент выглядел особенно убого. Поэтому министры «сообразили», царь согласился, департамент был упразднен.

Но не тут-то было, ведь бюрократический механизм остался! И вот сын Александра II вновь дает указ об учреждении этого ведомства. Министерства всполошились, министр юстиции Н.В.Муравьев пишет царю записку с просьбой задержать опубликование указа. На что царь ответил: «Если бы я желал получить отрицательный ответ, то, конечно, обратился бы к министрам». (Царь невольно проговорился, что своих ближайших помощников порядочными людьми и верными слугами не считает, без контроля со своей стороны их работы допустить не может.) Итак, в 1894 году департамент «восстал из пепла» под названием «Инспекторский отдел», все началось сначала, но — в худшей форме. Даже близкие к царю люди писали: «У нас все делается как-то случайно, не соображаясь ни с чем... Вообще произвол министров был ничем не связан, но теперь впали в другую крайность... Выходит, что теперь за все назначения дураков или мошенников, за которые прежде отвечал министр или губернатор, будет нести ответственность царь!»

Стонам министров внял сын Александра III, прочтя записку, в которой сравнивалась работа Инспекторского департамента и Инспекторского отдела: «Но затруднения того времени, как бы они ни были велики, бледнеют перед теми затруднениями, кои возникают ныне по случаю учреждения Инспекторского отдела, и перед той перепиской, которая достигает уже до пределов физической невозможности...»

Нерешительный Николай II, правда, не ликвидировал по примеру деда этот контроль, но все-таки вынужден был его существенно ограничить.

И заметьте – это гадючье бюрократическое гнездо нагло формировалось на глазах у царя и действовало в Петербурге при противодействии не простолюдинов, но – министров!

С простыми людьми, с крестьянами, бюрократия вообще не церемонилась, и мы видим, что именно ее всесилие было одной из причин боязни крестьянина выйти не только из общины, но даже из крепостной зависимости.

Тесно связанный с крестьянами второй половины девятнадцатого века русский писатель Лесков приводит множество подобных примеров; некоторые из этих историй автор считает нужным пересказать в сокращении.

В деревню, уже после освобождения крестьян, приезжает новый уездный начальник. Крестьяне сбрасываются по двадцать копеек ему на «подарок». Он с негодованием отвергает эти деньги, шумит, что является честным слугой государю и никогда не будет брать с крестьян никаких поборов. Но... будет требовать от них строгого исполнения всех законов и указов государства.

После этого он идет с обходом по домам. Дело происходит зимой, печи топятся. Начальник открывает толстый том правил и читает, что для предотвращения пожаров лежанки печей должны укрываться пуховиками, ватными одеялами, войлоком... Солома не указана, а печная лежанка в инспектируемой избе укрыта соломой. Это явное несоблюдение закона, и предусмотренный штраф за нарушение этого пункта – 10 рублей. Начальник требует уплатить указанную сумму. Крестьяне падают на колени, молят не разорять. Наконец, начальник «смилостивился», взял у хозяев (естественно, в свой карман) 3 рубля и пошел к следующему дому. Там уже все знают, и солома с лежанки сметена. Но начальник не унывает. Он лезет на чердак, открывает том правил и вопрошает крестьян о бочке с водой, которая, согласно правилам, должна стоять на чердаке на случай пожара и за отсутствие которой полагается штраф аж в 50 рублей. Крестьяне пытаются объяснить ему, что на случай пожара вся деревня расписана в пожарной дружине. По тревоге из каждого двора прибегут дружинники с инструментами по расписанию: кто с топором, кто с багром, кто выкатит насос, кто бочку с водой. А бочка с водой на чердаке – это глупость. Ведь вода в ней замерзнет, какая польза от глыбы льда при пожаре? Начальник соглашается с крестьянами, но что он может сделать – ведь не он эти правила писал! Крестьяне его упрашивают, и наконец он соглашается взять с каждого двора по десяти рублей и с тем отбыть. И крестьяне рады – какой добрый начальник попался.

Видите, как все просто. Вроде правильная инструкция, написанная мудраками в Петербурге, и умелое применение ее бюрократами на местах. И те и другие при деньгах, и те и другие – под предлогом защиты народа -ловко грабят его.

Но чтобы такой грабеж стал возможен, требовалось уничтожить общину, ведь в традиционной общине мир просто не дал бы себя проверять, поскольку обязан был только платить подать и поставить рекрутов, а остальных дел общины никто не касался.

Мир, конечно, уважал начальство, существовали традиции, что, если деревню посещал начальник (не слишком высокого ранга), жарилась специальная яичница и подносилась стопка-другая водки; начальнику чином повыше полагалась курица. Но уж коли община не чувствовала своей вины перед государством (такой «виной», например, могло быть мертвое тело человека, обнаруженное на территории общины), то она и не унижалась перед государственными чиновниками, не давала им совать нос в свои дела.

Русская демократия – ее свободолюбием, независимостью, ее непризнанием частной собственности как средства грабежа других людей – мощным препятствием стояла на пути алчных интересов буржуазии и бюрократии.

И устояла бы, не начни в династии Романовых проявляться капризы наследственности, не начни в ней на престол восходить мудрак за мудраком. Остались в прошлых столетиях Петр Великий и даже Екатерина Великая, цари, способные понять Дело самостоятельно, державшие советников только для помощи в оценке обстановки и выработке решения, а не для подсказки всего решения в целом. Не стало царей, самостоятельно и ясно представлявших суть подписываемых ими указов и характер их воздействия на защиту народа.

Пошли цари, за которых решения вырабатывали министры, цари -«плешивые щеголи, враги труда», а закончила династия Романовых таким маразмом на престоле, когда уже не гнушались советами подлого секс-маньяка Распутина.

Цари предали мир, поедали Россию, и крестьянская община начала подвергаться одному удару за другим со стороны объединенных сил буржуазии и бюрократии. Началом открытых боевых действий можно считать, пожалуй, 1861 год, год реформ, год «освобождения» крестьян.

Мудраки до сих пор радуются этому «освобождению», до сих пор ругают революционеров, убивших Александра II – царя-освободителя. А чему, собственно, радоваться? До 1861 года крестьяне обязаны были обработать поля помещика, которые, кстати, были меньше по площади, чем после 1861 года. После реформы они уже не обязаны были их обрабатывать. Так что же, эти поля остались необработанными? Нет, эти поля, как и раньше, обрабатывались. Может быть, их обработали негры или китайцы? Нет, их обрабатывали все те же русские крестьяне. Тогда от чего их «освободили»?

Они что, с жиру бесились на помещичьих полях, от нечего делать там работали? Может быть, они от этой работы на помещика так разбогатели, что сами стали жить, как баре?

Проанализировав статистику через три с лишним десятилетия после освобождения, энциклопедия Брокгауза и Ефрона дает такие «радостные» цифры, характеризующие состояние русского народа, осчастливленного «освобождением» и «свободным» трудом на помещика.

В 1896 году Россия вывезла за границу продукцию сельского хозяйства на сумму 534 865 тысяч рублей. Это те деньги, что были отняты у крестьян владельцами земли и взимавшим подать государством, отняты частной собственностью на землю и бюрократией, именно отняты – поскольку лишнего хлеба у русских крестьян не было. Сельских жителей в России на это время числилось 109,8 миллиона. То есть в пересчете на одного жителя села вывозилось продукции на 4 рубля 87 копеек.

Средний состав семьи в России в ту пору – 6,6 человека, следовательно, на одну семью приходится 32 рубля 14 копеек. При крепостном праве крестьянин, уходя на оброк, помещику должен был платить не более 20 рублей. Если считать, что хлеб, проданный для уплаты податей, остался в России, то что крестьянин выиграл от «освобождения»? Раньше платил 20, а теперь 32 рубля!

А как он «роскошествовал» в своей избе? В Московской губернии на один дом в среднем приходилось 8,4 человека. И 80 процентов таких семей жили в домах от 8 аршин до 6 и менее. То есть рубленных из бревен от 5,6 метра до 4,2 и менее.

А здоровье какое было крепкое! Из 1000 родившихся мальчиков до 10 лет доживало целых... 498, а из 1000 девочек – аж 530! Немудрено, что в Англии и Швеции, куда Россия экспортировала хлеб, средняя продолжительность жизни была соответственно 45,25 года и 50,0 лет, а в самой России: для мужчин – 27,25 и для женщин – 29,38 лет.

Александр II освободил крестьян от помещиков и тут же отдал в рабство владельцам земли. Но и бюрократия захотела своей доли. Она начала энергично вламываться в общину, стараясь ее подчинить себе. Мы говорили, что общиной руководило собрание, сходка, но между сходками текущими делами управлял староста – исполнительная власть общины.

В первую очередь была подорвана русская демократия. Ее заменил западный парламентаризм. Решение сходки стало считаться действительным не при единогласном ее одобрении, а при наличии двух третей голосов, поданных «за». В мир ворвался кулак, вооруженный таким мощным средством, как подкуп, «покупка» голосов.

Далее бюрократия взялась за старост, стремясь обюрократить их, подчинить себе, а не миру. Старосты сопротивлялись, их подкупали серебряными медалями и именными кафтанами, со строптивыми поступали круто — только в год реформы и только в Самарской губернии было сослано в Сибирь почти 70 сельских старост, отказавшихся подчиниться волостным старшинам и сохранивших верность мирским приговорам.

И буржуазия, и бюрократия сняли намордники и спустили с поводков своих мудраков. Те, начитавшись глубокомысленных книг западных ученых (написанных для условий Запада, но и там – для умных людей), бросились хаять общину, русских крестьян и все с этим связанное. Нам это не сложно представить, мы видели, что получилось, когда Горбачев спустил с цепи своих мудраков.

Одни, услышав, что в германской армии в рацион солдат вводится гороховая колбаса, рьяно стали требовать от крестьян сеять и есть горох (как тут не вспомнить Никиту Сергеевича с его кукурузой!). Другие издевались над общинными наделами и прочностью традиций. Третьи обзывали крестьян пьяным и ленивым скотом.

Кстати, о лени русского крестьянина. Те же Брокгауз и Ефрон сообщают, что самые гибельные месяцы в России, месяцы, когда смертность населения резко превышала среднегодовую численность, – июль и август. Это месяцы страды, тяжелейшей крестьянской работы. В эти месяцы надрывались и умирали на работе самые слабые. Зато следующие месяцы – сентябрь и октябрь – по смертности были наиболее благополучными в году. То есть, не будь страды, часть тех, кто умер в июле – августе, по идее, должны были дожить до сентября – октября.

Те русские интеллигенты, кто знал и понимал народ, но не мог донести своих мыслей до царей сквозь мудраческий словесный понос, отчаивались: «Знаете, шибко я боюсь вашей петербургской стряпни. Уж как вы, господа чиновники, да к тому же петербуржцы, да еще вдобавок ученые, приметесь законодательствовать, право, из этого может выйти чисто-начисто беда, да еще какая! Знаете, мороз по коже дерет и меня, и Хомякова от одних опасений. Много мы от вас боимся, но на деле вы будете страшнее и ужаснее.

Старайтесь сделать как можно неполно, недостаточно, дурно: право, это будет лучше» писал более ста лет назад А.И.Кошелев, а получилось – ну прямо как про наши сегодняшние дни. Ни на грамм не поумнели мудраки, да еще московские, да вдобавок ученые.

Автор уже не раз приводил примеры, когда мысль, кажущаяся правильной в столице, превращается в «шедевр» идиотизма там, где она должна внедряться в жизнь. Но так как идея демократизма, проводимая автором, к его сожалению, очень туго понимается, а те, кто не утруждает себя пониманием, а предпочитает просто верить, как правило, не видят оснований верить автору – новые примеры, надо думать, книге не повредят, как не испортит каши масло.

Лесков описывает такой случай. Он подсаживается попутчиком в телегу к мужику, едущему в волость, и расспрашивает его о деле, позвавшем в дорогу. Мужик рассказывает, что мир собрал взятку и он теперь везет ее в волость отдать начальству. Цель взятки – чтобы волость не давала в эту деревню коров голландской породы.

Давайте посмотрим на этот эпизод глазами городского мудрака. Он знает, кто коровы дают молоко, и знает, что те коровы, которых держат крестьяне, дают этого молока, причем плохой жирности, едва 700 – 1500 литров в год. Он также знает, что от голландской коровы надаивают 5000 -7000 литров в год. Одна голландская – десять российских! Но ведь одну держать выгоднее, чем десять, и по трудозатратам, и по кормам!

А тут крестьянам дают бесплатно голландских коров, царь потратился, на деньги казны купил, чтобы породистость российского скота улучшить, а крестьяне деньги собирают и взятки дают, чтобы их от этого подарка избавили. Ну кем их после этого назвать, как не тупицами? Правильно? Правильно-то оно правильно, да вот вопрос: а кого царь спрашивал, прежде чем потратить деньги казны, как их потратить, чтобы увеличить молочность российского стада? Мудраков? А почему не крестьян? Почему он их не спросил, что им надо для этого?

Немного отвлечемся от данного сюжета. Автор как-то сам попался на подобном мудрачестве. В Павлодарской области есть славный колхоз «30 лет Казахстана». Несколько десятков лет им руководил Яков Геринг, Герой Социалистического Труда. Немец, как вы, наверное, уже поняли. Известная фамилия. Да, председатель был немец, и колхозники – тоже в основном немцы по национальности. Но Яков Геринг был человек исключительно преданный своему Делу, смелый, не боящийся принимать собственные, а не утвержденные свыше решения. В его жизни по тем временам было много дел рискованных, попадись на его пути дурак в обкоме и такой же умник в прокуратуре, наверняка бы сел лет на пять. Он и колхозный скот в бескормицу перегонял километров на 400 к югу, и в Оренбургской области зимой достал брошенный под снегом хлеб, и теплиц настроил, и поля оросил, нутрий и норок завел, да, пожалуй, и не найдешь в сельском хозяйстве дел, которыми бы он не занялся и не сделал их прибыльными. Но особое внимание он обращал на молочное стадо, на селекцию, на повышение жирности молока и удойности коров. Он и его люди были большими специалистами в этом деле.

Автор не встречался с ним, Яков Геринг умер до того, как автор занялся делами, соприкасающимися с сельским хозяйством. Колхоз избрал нового председателя – своего, «выращенного» Герингом.

И этот председатель однажды приехал к автору с просьбой помочь купить для колхоза за границей некоторые нужные колхозу машины. А к автору в это время попала реклама одной испанской технологии подготовки кормов. Суть ее сводилась к проращиванию зерна на специальном оборудовании, получению зимой зеленого корма, причем с повышением кормовых единиц. Автор загорелся этой идеей и стал настойчиво предлагать наследнику Геринга вместе заняться данной технологией по схеме: «Завод купит, колхоз внедрит, прибыль – пополам». Колхоз ничем не рисковал и сам не тратил ни копейки.

Председатель вежливо ( с тем, у кого просишь, нужно говорить вежливо) ответил, что они знают об этой технологии. «Но понимаете, – продолжил он, — наш скот, очень неплохой скот, подобран под наши корма. Корм по испанской технологии ему ничего не даст – вы напрасно потратите деньги. Под этот корм нам надо будет менять стадо, а это явно нецелесообразно. Давайте займемся покупкой того, что действительно нужно колхозу». Прав был председатель или нет, но автору урок дал: уважаешь специалиста в себе, уважай его и в других, занимающихся Делом. Не навязывай им своего мнения, как бы ты а нем ни был уверен, – они не глупей и не ленивей тебя, они свое Дело не могут не знать лучше тебя – дилетанта. Но чтобы понять это, надо самому заниматься Делом, а не учить других, как им заниматься.

Но вернемся к тем голландским коровам, которых царь купил и пытался бесплатно передать крестьянам, и к крестьянам, готовым платить большие деньги, лишь бы этих коров не иметь.

Крестьян легко понять, если вспомнить, что Россия тех времен не знала минеральных удобрений, ее полям не была знакома чилийская селитра. Должны были царские мудраки задать себе вопрос: «Как может Россия столетиями растить хлеб, не удобряя поля?» Могли мудраки понять, что для крестьянина в корове самое ценное не молоко и не мясо (это все попутные продукты), а навоз, и только навоз. Что без навоза у него не будет хлеба. И Россия имела свою породу крупного рогатого скота – навозную. Никто не кормил скот зерном – это было идиотизмом. В любой деревне главной ценностью была не пашня, а угодья – луга и выпасы. Именно их размеры определяли, сколько скота способна продержать деревня. А от размеров стада зависело, сколько пашни деревня может иметь и сколько десятин зерновых может засеять. Считалось, что одна голова крупного скота (лошадь или корова) или десять голов мелкого (свинья, овцы) дают навоза в количестве, минимально необходимом для выращивания хлеба на одной десятине. Нет навоза – не стоило и пахать. Навоз был главной продукцией, которую давал скот, а молоко, мясо, шерсть – лишь сопутствующей.

В пору становления Русского государства Ярославом Мудрым был написан судебник. В нем определялся штраф за уничтожение чужого скота. По сумме штрафа можно определить, какое животное для крестьян было особо ценным. Кстати, в те времена на крестьянском подворье в качестве домашней птицы жили и лебеди и журавли.

Так вот, самый большой штраф определялся не за племенного жеребца или удойливую корову, а за вола. Поскольку он совмещал функции лошади и давал много навоза. Молоко, как видим, не играло большого значения, главным было зерно, хлеб. А вол и пахал, и удобрял поле. И уже не покажется удивительным, что такой же штраф, как за вола (вдвое превышающий штраф за лошадь), взимался за уничтожение... кота... То, что вол помог вырастить, кот призван был сохранить от мышей.

Русская порода коров отличалась тем, что могла есть любой корм: от болотной осоки до соломы с крыши избы в затяжную зиму. И не сдыхать от такого корма. Этим она была ценна, а не молоком. А что мужику делать с голландской коровой? Ведь той нужен клевер, той подавай зерно — то, что мужику и для себя с чадами и домочадцами не всегда хватало. Голландская корова на русских харчах околеет немедленно. А бюрократия обвинит мужика, что тот уморил «царево подарение» из-за лени. И накажет. Вот мужики и собрали взятку начальству, чтобы оно переадресовало сей царский подарок куда-нибудь в другую деревню.

Все это не очень сложно понять, и целесообразность поступка крестьян не вызывает сомнений, но сколько обвинений в тупости наверняка излили на них столичные мудраки, провоцируя на действия против крестьян чиновников, не слишком вникающих в суть дела, но увлекающихся и энергичных. Среди таких чиновников оказался и Петр Столыпин.

Именно Столыпин бросил в лицо революционерам известные слова: «Вам нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия!» Красивые слова, но, наверное, ни один революционер не сделал столько для великих потрясений, сколько сам Столыпин.

И его потянуло мудрачествовать, и его угораздило реформировать сельское хозяйство! Нахватавшись поверхностных сведений о хозяйствах фермеров в США, о том, как там у них идут дела, Столыпин вознамерился реорганизовать крестьянскую общину России в общество единоличников-фермеров.

Городскому жителю, да еще причастному к какой-либо экономической деятельности, мысль Столыпина должна казаться крайне привлекательной.

Ситуация была такова. Согласно все тому же словарю Брокгауза и Ефрона, в Европейской части России деревня в среднем занимала площадь 8,6 квадратной версты, жило в ней 167 душ обоего пола. При среднестатистических 6,6 человека на один дом в этой части России – средняя деревня насчитывала 25 домов.

Пашня в этом регионе занимала 26 процентов земельной площади, остальное – луга, леса, неудобные земли. Следовательно, на один двор в такой средней деревне пашни приходилось около 8 десятин, а всех земельных угодий – 34,43 десятины. (Десятина примерно равна одному гектару.)

Площадь в 8,6 квадратной версты можно представить квадратом со стороной примерно 3 километра. Но лишь в редком случае план земель деревни имел форму квадрата, а избы располагались в центре его. Следовательно, вполне вероятно, что в средней российской деревне непременно были поля, удаленные от усадеб как минимум на 3 километра.

На эти поля надо ехать, чтобы вспахать их и засеять? Надо. Надо гонять лошадь на это расстояние. Снопы надо вывезти с поля? Надо. Снова запрягай лошадь и впрягайся в работу сам. А это все крайне затратно, неудобно, занимает уйму рабочего времени. Что касается навоза, то крестьяне переставали вывозить его, если до поля было больше 2-3 километров, это считалось невыгодным, на таких полях сеяли и сажали без удобрений и называли их «запольными».

То ли дело, когда у тебя ферма, когда твой дом, двор и скот находятся прямо на том поле, которое тебе надо обработать. Ведь 9 десятин – это участок 300 на 300 метров, следовательно, от порога твоего дома до любой крайней точки не более 300 метров – в десять раз короче, чем при проживании в деревне. Работа крестьянина по обработке поля может быть облегчена в 3 – 5 раз!

К тому же столичные мудраки, как и сейчас, упорно твердили, что крестьянин на земле, находящейся в его личной собственности, будет усерднее трудиться, лучше эту землю беречь и лелеять. Конечно, когда сидишь в городе, всегда есть что подсказать крестьянину.

Несмотря на такие «очевидные преимущества», процесс перековки русских крестьян в фермеров, даже с помощью энергичного Столыпина с его льготными кредитами и прочими послаблениями, шел очень туго. Считается, что с 1861-го по 1914-й, то есть за 53 года, из общин в хутора удалось вывести не более 14 процентов крестьян. Ну как тут городскому мудраку не утвердиться в мысли, что наши крестьяне чрезвычайно тупы и не понимают своей выгоды? Он, городской, понимает, а они, сельские, – нет!

Но давайте напряжем фантазию и представим, что мы – те самые крестьяне, которые выселились из деревни на свою личную ферму. Прежде всего прикинем, а какое расстояние будет до нашего ближайшего соседа? На один двор, как мы уже знаем, в Европейской России приходилось 34, 4 десятины всех земельных угодий, это площадь квадратного участка со стороной почти 600 метров. Значит, до соседей в среднем будет метров 600! А это значит, что до них не докричишься, а идти к ним даже по хорошей дороге и быстрым шагом придется 6-8 минут. То есть, без крайней нужды, даже летом в сухую погоду, к соседу никто не пойдет. А зима? А пять месяцев сугробы по пояс, да три месяца непролазной грязи! Это же добровольно заключить себя в одиночную камеру в тобой же построенной тюрьме!

Архангельские мужики говорили, что Столыпин потому не смог их выселить на хутора, что бабы воспротивились — им там не с кем было бы сплетничать. Шутка – шуткой, но это такая причина, которой и одной хватит, чтобы не выселяться из деревни.

Можно спросить, а как же американцы? Но американским фермерам несравненно легче работать из-за несопоставимого с российским климата. Несравненно лучше пути сообщения. У них оставалось свободное время, чтобы вечером сесть на лошадь, проехать 3-4 километра до салуна и там посидеть пару часиков за виски и картами с приятелями.

У русских же такое совершенно не принято, и не потому, что они не любят выпить, просто в основной массе их рабочие дни были заполнены трудом до самого вечера. Даже молодежные посиделки, когда девчата и парни собирались вместе в одной избе, сопровождались какой-либо монотонной, оставляющей свободной голову, работой, а не игрой в карты.

В деревне, где дома стояли друг от друга в 20 метрах, хозяйка всегда найдет время забежать на часок к соседке и посудачить с ней, излить душу, послушать сплетни, одновременно не выпуская из поля зрения свой дом и двор, своих детей и свой скот. На хуторе подобное невозможно.

Вы скажете, а как же финны, норвежцы, шведы, у которых климат ненамного лучше российского? Живут же они на хуторах. Ну что же, видимо, скандинавы недостаточно влили в русских своей крови. Пить, как шведы, русские научились, а вот молчать, как финны, – нет.

Но менталитет менталитетом, а были и чисто экономические соображения. Дело в том, что самые тяжелые по напряженности сельскохозяйственные работы приходились на весну и вторую половину лета. Зимой работы было очень мало, и многие крестьяне занимались отхожими промыслами, добавляя к копейкам, заработанным на земле, копейки, заработанные извозом или на фабриках. Работы зимой было мало, но она все же была, и, если на хуторе жил только один мужчина, ему кинуть хозяйство и уйти на промысел было непросто. Другое дело в деревне, там всегда оставались мужики, которые могли завезти дрова, сено не только себе, но и соседям. В деревне, теряя в производительности труда на переездах к своим участкам, выигрывали на добавочных доходах от промыслов, и в целом для крестьянской России было выгоднее, чтобы ее население работало круглый год.

Возникали и другие проблемы: как посылать детей в школу за 5 – 6 километров в пургу, в распутицу; кто окажет помощь, случись несчастье, и т.д.

Но главное, видимо, не в этом. Не только сейчас, но и в те времена мудраки носились с идеей частной собственности на землю, как дурак с колокольчиком, не понимая, что для крестьянина земля сама по себе как товар ценности не представляет. Подлинная ценность, подлинный товар — эта урожай. А земля — один из инструментов, при помощи которого урожай получают. Доход крестьянина, его материальная заинтересованность – в урожае, а чья земля – личная или государственная – не важно. Как не важно рабочему, на чьем станке он точит болты – принадлежащем ему ли, капиталисту ли, или государству. Если он получает за болт 10 рублей – это хорошо, это повышает заинтересованность в работе, а если всего рубль, то какой толк с того, что станок его личный? Чтобы понять это мудракам типа Черниченко, им надо самим поработать.

Образ мысли русского, русская идея – в том, что лично тебе может принадлежать только то, что ты сделал своими руками. Землю ты не делал, она Божья, и сама идея личной собственности на то, что ты не сделал – на землю, для русских была крамольной. Да, за 53 года пропаганды образовался слой русских с западным мышлением, русских, смекнувших, что хотя земля и Божья, но на спекуляциях с ней можно неплохо поживиться; что земля может быть не только местом приложения своего труда, но и местом вложения денег. Такие русские были, но гражданская война 1918 – 1920 годов показала, что их было меньшинство.

Из недр русской крестьянской общины выходила и развивалась демократия высшей пробы, настоящая демократия. Но буржуазия с бюрократией при царе, а затем уже одна, победившая бюрократия при коммунистах основательно подрезали ей крылья.

 

 ГРАЖДАНСКИЕ ВОЙНЫ В РОССИИ

Наэту тему написано столько, что много о ней говорить не придется. Кроме того, неоправданно большое внимание уделяется самому бунту, мятежу, а не собственно войне. Ищут интересы кучки бунтовщиков, а не солдат многомиллионных армий.

Кто-то точно подметил, а С.Маршак перевел, что: «Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе». В противном случае его зовут революцией.

Действительно, представим, что Великая Октябрьская социалистическая революция закончилась неудачей и к декабрю 1917 большевиков и левых эсеров выловили и расстреляли. Предположим, что какая-то другая сила восстановила Российское государство. Как писали бы об этом учебники истории, созданные при новой власти?

Наверное, так: «К октябрю 1917 года в России радикальные газеты окончательно дискредитировали исполнительную власть. Они убедили население, что эта власть не служит интересам России и, следовательно, ей нельзя подчиняться. К несчастью, Петроград был перенасыщен госпиталями, и в нем было расквартировано до 40 тысяч солдат запасных батальонов – солдат, которых готовили к отправке на фронт. Но отправить их на фронт должны были чиновники исполнительной власти – офицеры и генералы, то есть те, кто, по утверждениям газетных писак, не служил России и кому, в связи с этим, нельзя было подчиняться. (Ведь если генерал служит России, то он поведет солдата на защиту России, а если нет – то на убой.)

Не учитывая этого обстоятельства, правительство Керенского решило отправить солдат на фронт, что вызвало среди них открытое неповиновение, вылившееся в мятеж.

Но каждый солдат, решившись на открытое неповиновение, понимал, что заслуживает расстрела, что он уголовный преступник. Единственным способом оправдать свои действия было подчинение любому органу, взявшему на себя функции правительства и одобряющему эти действия. Таким органом оказался Съезд рабочих и солдатских депутатов – новоявленное политическое образование в тогдашнем Петрограде.

Заправлявшие в нем большевики и левые эсеры, благодаря своим энергичным лидерам, не растерялись и объявили себя высшей властью России, берущей под свою опеку и защиту мятежников. Заручившись признанием законности своих действий, солдаты с небольшой частью рабочих города и, по-видимому, при участии всех уголовных элементов Петрограда арестовали правительство Керенского, лишив Россию, к тому времени уже безголовую, даже видимости главы. Большевики и левые эсеры стали нечаянно для себя «правителями» огромной державы. На самом деле они были не более чем главарями мятежного гарнизона Петрограда, да и с тем не справлялись. Не в силах, например, предотвратить грабежи винных складов (первым начинал грабеж приставленный к ним большевиками караул), они вынуждены были просто уничтожить все спиртное в городе...»

И так далее, и тому подобное.

Люди, слабо понимающие природу власти, пишут, что 25 октября 1917 года «большевики взяли власть». Это неправильно, потому что невозможно. Никакую власть взять, даже силой, нельзя. Можно просто попасть на то место, где обычно находится власть, руководящие органы страны, и только. Ведь власть утверждается не тогда, когда кто-то указы пишет и законы принимает, а тогда, когда люди начинают ей подчиняться, начинают исполнять эти законы. Большевики брали власть все три года гражданской войны да и потом еще, когда подавляли мятежи и восстания. И брали эту власть не они сами, ее взяла воюющая под их началом армия русских крестьян (и дворян, кстати) численностью более 5 миллионов человек.

Сейчас принято не верить Ленину, хотя его современники, причем, даже политические противники, отмечали его искренность. Большевистское правительство среди прочих эпитетов получило и определение самого простодушного правительства в мире. Так вот, Ленин утверждал, что в октябре 17-го большевики власть не взяли, а подобрали. Причем прежде других дивились тому они сами.

Герберт Уэллс, человек, достаточно близко видевший руководителей большевиков, отмечает их наивное удивление по поводу того, что в Англии никак не произойдет революция. И первым, кто удивлялся, был Ленин. Ведь по теории Маркса социалистическая революция прежде всего должна была свершиться в наиболее индустриально развитой стране, а в России – в последнюю очередь. Когда «революция» победила в России, это еще как-то можно было объяснить накладками, вызванными мировой войной. Но проходили годы, а она никак не желала свершиться в Англии, Франции и т.д. Вот в чем загвоздка! Уэллс отмечал, что те большевики, кто хоть как-то был знаком с учением Маркса, мучились вопросом: «А что это они такое сделали в октябре 17-го? Как это назвать?» Возможно, это было причиной того, что, как писал Горький, даже Ленин был не вполне уверен, смогут ли большевики эту власть удержать.

Они попали в положение жениха, который приехал на свадьбу, начал уже целовать невесту и вдруг понял, что и свадьба, и невеста – чужие. Но к чести Ленина и его соратников, начав дело, нужное России, они довели его до конца. Довели, поскольку видели, что больше – некому.

Уэллс это очень точно подметил и выразил фразой, которая на 100 процентов подходит для характеристики состояния России в период и горбачевской перестройки, и ельцинских реформ: «У правителей России не хватило ни ума, ни совести прекратить войну, перестать разорять страну и захватывать самые лакомые куски, вызывая у всех остальных опасное недовольство, пока не пробил их час. Они правили, и расточали, и грызлись между собой, и были так слепы, что до самой последней минуты не видели надвигающейся катастрофы. И затем, как я расскажу в следующих главах, пришли коммунисты...» («Россия во мгле», 1920 год).

Коммунисты пришли и... обуздали Россию. И Россия им подчинилась. Почему?

Ведь большевики были далеко не ангелы и поступали с населением весьма круто. На одном из заседаний Конституционного суда России, рассматривавшего «дело КПСС», бывший главный идеолог ее ЦК Яковлев, стремясь облить грязью историю организации, которая его всю жизнь содержала, приводил строчку из постановления СНК под председательством Ленина, в котором предписывалось взять из числа крестьян заложников и расстрелять. Яковлев не привел постановление в целом, а в нем требовалось, чтобы крестьяне деревень, расположенных в 20 верстах вдоль железной дороги, срочно очистили пути от снега. В противном случае Ленин действительно предписывал из тех деревень, которые уклоняются от работ, взять заложников и расстрелять их, если пути к установленному сроку не будут расчищены. Понятно, что Петроград тогда умирал без хлеба, его нужно было срочно завезти, а занесенные снегом пути не позволяли этого сделать. Ситуация была крайней, но все-таки от таких приказов мороз по коже...

Последним актом гражданской войны стал сокрушительный удар Красной Армии, состоящей почти сплошь из крестьян, по остаткам Белой Армии под командованием Врангеля. А ведь, пожалуй, никто не дал столько разных привилегий крестьянам, как Врангель. Достаточно сказать, что в его армии расстреливали офицера-добровольца за кусок отнятой у крестьянина колбасы.

Тем не менее, белые войска сидели в Крыму голодные, глядя, как крымские крестьяне нагло перепродают зерно в Турцию. И добили Врангеля крестьяне, ставшие красноармейцами, крестьяне, отцов и братьев которых большевики в это время жестоко давили продразверсткой. Получается, что российские крестьяне, которых большевики и грабили и расстреливали, шли в бой и умирали именно за власть большевиков. Почему?

Чем трусливее и подлее человек, тем охотнее он утверждает, будто крестьяне шли воевать за большевиков только потому, что в противном случае в ЧК их бы расстреляли. Кстати, он же усердно доказывает, что и Советская Армия выиграла войну с Гитлером только потому, что ее солдаты боялись: за новые поражения Сталин их не пощадит. Хотя эта версия и подлая, так как представляет народ сборищем трусливых негодяев, но ее усиленно муссируют некоторые органы формирования общественного мнения.

Расстрел дезертира, как, впрочем, и любое другое наказание, – это не месть. Государство не мстит, оно предупреждает. В «Песни о вещем Олеге» ее герой стремится «отмстить неразумным хазарам», но это не значит, что Киевская Русь мстила, Олег, возможно, мстил, но не Русь. Русь предупреждала следующий «буйный набег» на свои «села и нивы».

Любое наказание преступника – это предупреждение подобных преступлений. Государственный аппарат, уклоняющийся от своей обязанности наказать преступника, сам преступает закон. Это обычно понимают.

Не понимают другого. Преступник нарушает справедливость. Совершая преступление, он добивается какого-либо преимущества для себя по сравнению с законопослушными гражданами. При наказании его восстанавливается справедливость: никто не имеет права добиваться в обществе преимуществ иначе, нежели признанными в этом обществе способами, законными способами.

Кем по сути своей, является дезертир? Человеком, решившим, что он сумеет спастись от смерти в бою за счет других, которые в этом бою погибнут. Они пойдут на смерть, а он в тылу будет насиловать их вдов. Про таких говорят: «Слишком умный».

Когда перед строем расстреливают дезертира – это не только предупреждение потенциальным дезертирам. Это и успокоение гражданам, не собирающимся дезертировать, гражданам, намеревающимся честно исполнить свой долг: «Идите в бой спокойно. Убьют вас в бою или нет – неизвестно. А с этим мерзавцем – как вы увидели – уже все ясно. И с другими будет то же».

Лет двести назад еще можно было укомплектовывать армию солдатами, которых туда привели силой, которые ни под каким видом не хотят воевать.

Скажем, в английском флоте матросов набирали против их воли – специальным командам разрешалось хватать на улицах английских граждан и силой тащить на корабль. Но корабль — это специфическое место боя, с него не сбежишь. Капитан, подведя английский корабль к кораблю противника или сцепившись с ним на абордаж, не оставлял насильно набранным матросам иного выхода – надо было сражаться.

Или, скажем, насильно рекрутированная пехота в армиях германских княжеств. Опять специфика. До боя они жили достаточно обеспеченно, после боя всласть грабили, а к месту боя их вели под конвоем, и в самом бою им некуда было деться – форма, надетая на тебя пусть даже насильно, такова, что противник, не раздумывая, убьет: ему некогда разбираться, доброволец ты или нет.

Фридрих II, имевший очень сильную армию, тем не менее водил ее к месту боя в окружении гусар и приписывал полководцам ни в коем случае не проводить свою пехоту по лесным дорогам – там гусары теряли над ней контроль, и пехота могла разбежаться.

Но способы ведения войны изменились, теперь противоборствующие силы стали образовывать фронты, разграничивающиеся порою сплошной линией полевых укреплений, за этими укреплениями они копили силы иногда в течение многих месяцев. Использовать при этом армию, состоящую из довольно большого количества людей, не знающих, за что они должны умереть или не желающих за это умирать, стало невозможно. Такая армия имела тысячи путей для перехода на сторону противника.

До присоединения к СССР прибалтийские государства имели свои вооруженные силы – по одной дивизии. После присоединения Литвы, Латвии, Эстонии эти дивизии вошли в состав Красной Армии и с началом Великой Отечественной войны вместе с нею отступали. Но использовать их в бою против немцев не удалось. Из эстонской дивизии, занявшей позиции на фронте, тут же перебежало к немцам 800 человек профашистски настроенных эстонцев. Эти дивизии пришлось с фронта снять, разоружить и переформировать в строительные.

Воевать во главе армии, солдаты которой не хотят воевать, – или невозможно, или очень и очень затруднительно.

Наверное, наиболее характерным примером может служить армия США – отрада наших сегодняшних мудраков. Если к ней присмотреться внимательно, то станет видно, что в нынешнем столетии, когда и в СЩА органы формирования общественного мнения захвачены мудраками, американская пехота фактически небоеспособна и не сумеет противостоять более-менее упорному противнику. Напасть на безоружных, слабовооруженных или деморализованных эта пехота может. Но справиться с достойным врагом не в состоянии. Пока авиация и артиллерия США не уничтожат боевые позиции противника, американская пехота бесполезна.

Высадившись в Европе в 1944 году, американские пехотные подразделения продвигались вперед лишь тогда, когда противник издалека буквально смешивался с землей. Советские военные корреспонденты еще в ту пору с удивлением отмечали этот факт. Скажем, американская дивизия приближается к французскому городку. Десяток немецких фольксштурмовцев обстреливают американский разведдозор, садятся на велосипеды и уезжают из городка. Американский генерал вызывает авиацию, она сравнивает городок с землей. Пехота победно входит в город, имея трофеями... несколько тысяч уничтоженных бомбежкой мирных французских граждан.

При высадке американцев в Сицилии немцам удалось их несколько потеснить. Началась паника. Американский генерал Паттон срочно прибыл на место действий. В полевом госпитале он обнаруживает абсолютно невредимых американских солдат с диагнозом: «перепугался». Один лежит на койке в каске, с головой укрывшись одеялом. Симптомы: ему все время кажется, что над ним свистят немецкие пули. Паттон выхватил револьвер и попытался выгнать «раненого» на позиции, но не тут-то было, врачи не дали. А впоследствии комиссия конгресса и мудраки в прессе так зашельмовали Паттона за это ( хотя он официально и извинился перед тем солдатом) , что фактически поставили крест на его карьере.

Как известно, Советская Армия до 9 мая не сумела занять те территории Германии, которые были определены договором как зона советской оккупации и на которых впоследствии была создана ГДР. После капитуляции Германии американцы добровольно освободили их. Были люди, которые упрекали за это Трумэна. Дескать, если бы американцы не ушли с этих территорий, то не было бы ГДР и последующего противостояния двух блоков. Но существует версия, почему Трумэн выполнил условия договора. Она такова.

Победить в войне с Японией без сухопутных войск было невозможно. Сталина связывал с американцами договор о вступлении СССР в войну с Японией после победы над Германией. Предусматривалось, что в этой войне пехота будет советская. Так вот, Трумэн освободил территории в Германии, боясь, что в противном случае Сталин нарушит договоренность относительно Японии.

Возникает вопрос: «Почему Трумэн не вывез из Западной Европы свои довольно многочисленные войска в Японию и не пренебрег помощью СССР?» Одна из версий гласит, что это невозможно было сделать, так как по дороге в Японию американская армия могла «самодемобилизоваться», иными словами – разбежаться.

Да и в «славной» кампании против Ирака американцы так и не ввели в дело свою полумиллионную армию, предпочитая принудить его к сдаче бомбовыми ударами по мирному населению. И это не случайно.

Что оставалось делать командующему экспедиционным корпусом США на Аравийском полуострове генералу Шварцкопфу? Ведь всего за несколько лет до этого анонимный опрос среди солдат лучших войск США – морской пехоты – показал, что 21 процент этих наемников постарается уклониться от любого боя в любом случае.

Но ведь здесь идет речь об армиях различных государств и о войнах, которые ведут эти государства между собой. А как быть в случае гражданской войны, когда солдаты одной воюющей стороны элементарно могут переходить на сторону противную? Как в этой ситуации собрать армию посредством насилия? Нет, это невозможно сделать!

В Красную Армию большевики призывали крестьян без их желания, и в Белую призыв также был в основном насильственным. Однако победили красные, и это говорит о том, что идеи красных были созвучны идеям народа, крестьяне, воевавшие в Красной Армии, понимали, за какие ценности они умирают, и были согласны с этими ценностями.

Белые оказались слабее, хотя имели огромное материальное преимущество перед красными.

Действительно, белые почти всегда имели под своей властью хлебные области России, лишая хлеба красных. На протяжении всей войны столицы красных – и Москва и Петербург – непрерывно голодали. Белые захватили весь золотой запас царской России. Белым помогала Антанта – как оружием, так и живой силой. Тем не менее они потерпели поражение. Почему? Единственно возможный ответ — они не выдвинули идеи, которые бы крестьяне сочли достойными борьбы.

Именно крестьяне. Во-первых, рабочих в России было немного; во-вторых, рабочие России — это те же крестьяне, в лучшем случае, они пролетарии в первом поколении; в-третьих – идеи белых были не чужды и части рабочих – в армии Колчака была дивизия, состоящая из рабочих.

Надо ли считать, что идеи марксизма прочно завладели умами крестьян – основы русского народа? Автор считает, что эти идеи вообще не имели для крестьян ровно никакого значения. Автор полагает, что крестьяне тех времен не имели представления, что такое марксизм и на что его намазывают. Наверное, они повторяли вслед за своими вождями слова: «диктатура пролетариата», «социализм», «коммунизм» и т.п. Но смысла их, надо думать, никто не понимал. Все говорили эти слова, ну и крестьяне тоже. Не упрекать же не знающих церковнославянского верующих за то, что они каждый день читают молитву «Отче наш» и не могут объяснить, значение слов «иже еси» из этой молитвы.

Да и что говорить о крестьянах той поры, если в наше время все эти горбачевы, ельцины, яковлевы, поповы, бурбулисы со своей многомиллионной компанией мудраков, паразитировавшие всю сознательную жизнь на марксизме, так и не поняли основ его политэкономии?

Тогда остается вопрос: «За что конкретно воевали крестьяне под руководством большевиков? За землю? Но землю, так или иначе, им предлагали и белые, да и земля в России – не столь уж большой дефицит. Можно было не воевать, а уехать в Сибирь на пустующие черноземы. Так за что?

Ответ один: «За извечную русскую демократию, предстающую теперь в виде сельских Советов. Не просто за землю, а за землю, находящуюся в распоряжении только тех, кто ее обрабатывает».

Идеи марксизма полностью совпали в некоторой части с русской идеей, и они победили в России вопреки другим положениям Маркса, к великому недоумению самих победителей.

Вначале, сразу после прихода к власти, большевики своими декретами полностью освободили крестьян от паразитов. Передав власть сельским Советам, они избавили крестьян от засилья бюрократии, правда, очень ненадолго и полностью освободили от буржуазии Декретом о земле. Что самое смешное, Декрет о земле был левоэсеровским, Ленин впоследствии упрекал левых эсеров за несговорчивость при закрытии правых газет – дескать, мы пошли вам навстречу, приняли Декрет о земле, а вы не хотите поддержать нас в этом вопросе.

Строго говоря, в те годы к власти должны были бы прийти левые эсеры, как чисто крестьянская партия. Но у них не хватило лидера такого ума и мужества, как Ленин. Надо думать, что именно это определило персональный состав правительства.

Согласно русскому образу мыслей, правительство — это царь, а царь – отец России. И семья понимает, что когда ей очень плохо, когда в ней разлад, то отец может и обязан применить очень крутые меры. И когда Ленин приказывал расстреливать тех, кто не очищает пути от снега, крестьянин, задетый этим приказом, мог и протестовать, и ругаться, но в душе он понимал, что отец, у которого часть семьи умирает от голода, обязан любыми способами спасти ее. Ведь сегодня он расстреливает (или грозит расстрелять) тех, кто не спасает от смерти петербуржцев, но завтра он, возможно, столь же жестокими мерами заставит петербуржцев спасти от смерти крестьян.

Когда по приказу большевиков продотряды выгребали по деревням почти весь хлеб, довольных этим там не было, но и ограбленные продразверсткой крестьяне в душе понимали: а где еще отцу взять хлеб для семьи, как не в самой семье? Да, это было и тяжело и обидно, но Ленин действовал так, что у народа не оставалось ни малейших сомнений в том, что он действует исключительно во имя народа, и народ соглашался с Лениным в главном, хотя, возможно, и был недоволен большевиками за их отдельные действия. Народ признал Ленина отцом, признал за его «дворянами» — большевиками право на власть и в трехлетней гражданской войне отвоевал это их право.

Гражданская война 1918-1920 годов была войной за народную справедливость, за русскую национальную идею, за русскую демократию. Народ победил, но ненадолго, плодами победы тут же воспользовалась бюрократия – теперь уже большевистская. Тем не менее, победа в этой гражданской войне была достигнута, народ сбросил с себя паразитов одного рода, но вот бюрократию не осилил. Винить большевиков в этом нечего, средство от бюрократии тогда еще не было изобретено. И все-таки эта победа обнадеживала, поскольку в первой гражданской войне народ потерпел полное поражение.

Эта война началась в сентябре 1773 года и закончилась к лету 1775- го. В нашей истории она носит название крестьянской войны под предводительством Емельяна Пугачева, в более ранней трактовке — пугачевского бунта.

Подготовил почву для этой войны мудрак у власти император Петр III Федорович. М.Горбачев – его точная копия.

Петр III был сыном немецкого герцога и дочери Петра I – Анны Петровны, то есть внуком Петра Великого. Кстати, по отцовской линии он являлся внуком и самого сильного и страшного противника Петра I – шведского короля Карла ХП. Славная кровь текла в его жилах, да вот толку от этого не было никакого.

В 1742 году императрица Елизавета Петровна (его родная тетка) объявила его, 14-летнего юношу, наследником российского престола. Последующие 18 лет жизни в России русского из него сделать не смогли, он как был, так и остался немецким герцогом, помешанным на «западной цивилизации», восторженным поклонником военных талантов нещадно битого русскими войсками прусского короля Фридриха II. Скорее всего, он страдал инфантилизмом: так и не вышел из детских представлений о жизни.

Став в 1761 году императором, Петр III стал на «западный манер» мудра чествовать как только мог и за год успел многое.

Мы писали, что по понятиям русских — что крестьяне, что дворяне — все рабы государства и его главы – царя. Только одни служат ему сохой, другие – копьем. А по западному обычаю – дворяне чуть ли не ровня королю, заключают с ним договоры, крестьяне же – их личные рабы.

Сообразно русской натуре, война – это всеобщее горе и начинать ее следует только в том случае, если иным способом невозможно предотвратить реальную опасность вражеского вторжения в Россию. В обычае было у царей, например у Ивана Грозного, в указе о начале войны объяснять всем, как много усилий предпринял царь (отец – не забудем это), чтобы избежать ее. А по западному образу мыслей, война – это единственная потеха, достойная рыцаря.

По западному обычаю и закону, простой народ – это скот и его можно продать и подарить, как скот. А по представлениям русских, это невозможно, нельзя продать из государства-семьи сына или дочь.

Восемнадцать лет прошли для Петра III даром – он ничего не понял. Окружил себя такими же, как он сам, советниками, и те подготовили для него целый ряд указов, вопиющих по своей дикости, указов, за любой из которых этого царя Россия имела право распять.

Давайте рассмотрим его поступки с точки зрения тогдашнего русского, русского – сына своей Родины.

Петр III заключил мир с Фридрихом II, вышел из Семилетней войны и этим предал своего союзника в борьбе с Турцией и крымскими татарами — Австрию.

После чего он взял и подарил своему кумиру – Фридриху II Пруссию, чем снова произвел его в короли. Даже если не говорить о военных, стратегических и экономических интересах России, не говорить о пролитой за Пруссию русской крови, то и в этом случае его поступок просто в голове не укладывается. Ведь жители Пруссии стали россиянами, они дали присягу на верность России, как можно было их, на манер скота, дарить?

Далее, этот мудрак объявил войну Дании, у которой были трения с его бывшим герцогством. Но что Дания России? Бог знает где находящееся государство, с которым у Российской державы никогда не возникало никаких проблем, более того, дружески относящееся к России государство. Как объяснить необходимость этой войны русским? Петру III и в голову не приходило, что это надо как-то объяснять. Он же император, рыцарь. А для рыцаря война – его родная стихия. Вот надумал он объявить войну – и подданные-скоты должны идти по его приказу умирать неизвестно за что.

Когда он «обрадовал» этим известием фельдмаршала графа Разумовского, то тот заметил, что для войны с Данией нужны две армии, и в ответ на недоумение императора пояснил: «Вторая армия будет штыками гнать первую в бой».

Этими действиями Петр III развенчал себя как российского императора в глазах русских дворян, стало очевидно, что это не император, вернее – не российский император. Дворянами он был смещен, посажен под арест и вскоре убит. Народу объявили, что умер он естественной смертью (впрочем, для подобных мудраков именно такая смерть и естественна), но слухи, конечно, по России поползли.

Однако мир с Фридрихом II, дарение ему Пруссии, война с Данией -все это мало касалось основной массы народа – крестьянства. Хуже было другое.

Он освободил монастырских крестьян от крепостной зависимости. Фактически, он передал их в крепость бюрократии, так как, в условиях того времени, эти освобожденные крестьяне (их стали называть «экономическими») отрабатывали ту же барщину, но только на землях, принадлежавших уже не монастырям, а государству, и под присмотром не монастырской братии, но алчных, живущих одним днем чиновников. Тем не менее, имя Петра III оказалось причастным к понятию... «свобода».

Наверное, и это Россия пережила бы без больших потрясений. Но Петр III на западный манер освободил от службы Отечеству дворян.

Ни он, ни сегодняшние мудраки не поняли, что если дворянин больше не обязан защищать государство, то есть – крестьян, то почему тогда крестьяне обязаны его содержать за счет своего труда? По западным понятиям, в этом не было ничего необычного, но по русским представлениям, он посадил на шею крестьян паразитов. А свободолюбивые русские, в отличие от людей Запада, паразитов на своей шее не терпят, и привить им подобную терпимость трудно.

С русской точки зрения, следующим шагом должно было стать освобождение крестьян от крепости у помещиков. Но... царь внезапно умер. И народ стал ждать освобождения от Екатерины II.

Ждал напрасно. Екатерину вознесли на престол вооруженные руки дворян. Им (даже преданным России) дарованная вольность была выгодна. Императрица не могла отменить указ о вольности дворянства из-за опасения за собственную судьбу и не могла освободить крестьян и оставить без материальной поддержки военную силу Российской империи – дворян. Она оказалась в безвыходной ситуации, а может, и не спешила искать выход.

А крестьяне ждали... Год, два... пять. Среди них начались волнения, численность бунтовавших росла, накануне гражданской войны во внутренних губерниях России в волнениях участвовало уже около 250 тысяч крестьян. Для тогдашней малолюдной России это огромное количество. Солдаты для народной армии будущей гражданской войны были готовы, но некому было принять власть над ними, некому было подобрать эту власть.

И, наконец, такой человек нашелся. К концу 1773 года взбунтовались яицкие казаки, не желавшие идти на войну с Турцией. Образовалось некое количество вооруженных людей (сначала – 80 человек), поставивших себя вне закона. Разумеется, им срочно потребовался кто-то, чей авторитет мог бы придать их поступкам видимость законных. Этот кто-то объявился. Неграмотный донской казак, хорунжий с боевым опытом. Звали его Емельян Пугачев, но он возглавил яицких мятежников под именем Петра III, якобы чудом спасшегося от смерти и скрывавшегося среди народа.

Странного в этом ничего не было. Петру III вообще везло на «посмертные деяния». Подсчитано, что в различных крестьянских бунтах он «восставал из мертвых» до 40 раз. Но здесь обстоятельства были особые. События развивались на окраине России, где исполнительная власть и так была слаба, а вдобавок взбунтовались военные люди.

Но кто поверит неграмотному казаку, что он царь? Тот, кто знает, как настоящий русский царь должен поступить. Ведь Петр III «не успел» освободить крестьян, следовательно, настоящий русский царь, вновь придя к власти, обязан это сделать.

И Емельян Пугачев это сделал – он освободил от помещиков крестьян, и теперь уже мало кто из них сомневался, что он настоящий царь и есть и что дворяне к выгоде своей хотели его убить. Ненависть крестьян вылилась на дворян, нового царя признали на огромных территориях, за год войны под знамена Пугачева встало свыше 100 тысяч бойцов. Для сравнения: фельдмаршал Петр Румянцев в это время воевал (уже за Дунаем) с турками и татарами и никогда не имел под своей командой более 40 тысяч человек.

Но противоборствующая сторона – правительство Екатерины – не была дискредитирована перед народом внутренних и западных губерний, исполнительная власть России была крепка, то есть силы антинародной стороны в этой войне были велики. Тем не менее, оказать сопротивление Пугачеву, опираясь только на внутренние резервы, Екатерина не могла, хотя в ход было пущено все: против собственного народа вооружили даже нехристей и чужаков — пленных турок.

Тогда Екатерина срочно заключила преждевременный мир с Турцией, прервав дотоле успешную войну с ней, и двинула с турецких границ против Пугачева армии во главе с такими прославленными полководцами, как Суворов и Румянцев.

В сентябре 1774 года Пугачева предали казаки, и к весне 1775-го обезглавленная народная армия перестала оказывать сопротивление. Эта гражданская война закончилась победой идей мудрака Петра Ш. Победы русской идеи народу пришлось ждать еще 145 лет.

Давайте попытаемся ответить на вопрос: «Что требуется для того, чтобы в России вспыхнула гражданская война?»

Во-первых. Нужно нарушить социальную справедливость в России, для чего свободолюбивых русских надо рассматривать на западный манер -то есть считать их скотом, который все стерпит.

Во-вторых. Необходимо время, чтобы та часть народа, которая получит выгоды от нарушения справедливости, численно окрепла, иначе эти люди будут моментально раздавлены и воевать будет некому.

В третьих. Народу понадобятся вожди, и хотя за ними дело не станет, но этим вождям потребуется нужная и понятная народу идея, а также первоначальная военная сила, на которую они будут опираться до того момента, пока вооружится достаточное для расправы с негодяями количество народа. Иными словами – необходим бунт армейских частей.

А что требуется, чтобы нарушить социальную справедливость? Во-первых. Тупой мудрак у власти, мудрак, который перестает понимать сам, что творит, являясь марионеткой в руках либо таких же тупых, либо действующих в своих корыстных интересах советчиков.

Во-вторых. Необходимо, чтобы этот мудрак начал внедрять в стране идеи «цивилизованного мира», не понимая и не желая понять, что по степени цивилизованности Россия стоит выше всех остальных стран, по степени социальной справедливости она их давно опередила, и внедрение чего-то такого, что терпят западные народы-рабы, толкает русских назад, а долго они по этому пути идти не будут.

А что требуется, чтобы эти идеи были внедрены в головы других, чтобы мудраку сразу же не оторвали его собственную?

Нужно отдать мудракам «западного» толка органы формирования общественного мнения, дабы они убеждали народ, будто все, что делает мудрак, стоящий у власти, – делается на благо народа. Для этого, кстати, не надо формально передавать мудракам газеты, радио, ТВ.

Наши журналисты начинают заниматься своей работой в молодые годы, тогда, когда они еще нигде никаким Делом не занимались и профессионально ни в чем, кроме секса, не разбираются. Наши журналисты – мудраки по должности. Они, абсолютно убежденные в собственной правоте, с умным видом внушают народу мысли, сути которых сами не понимают.

Этим людям нельзя позволять работать без контроля, им нужно объяснять, что такое хорошо и что такое плохо, так как сами они не в состоянии этого понять. Их и винить за это не приходится. Если человек не работал в экономике, то что он о ней может знать? Что он будет пропагандировать? Только то, что внушают ему другие, которых он считает мудрыми. Если он никогда не водил в бой солдат, не видел их убитыми из-за допущенных им, командиром, ошибок, более того, если он даже не служил в вооруженных силах, то что он может знать об армии? Что будет внушать другим?

Чем дольше мудраки в прессе будут орудовать, тем больше воспитают среди населения людей, верящих в благотворность идей западной цивилизации. Тем более многочисленной будет антинародная армия, тем больше крови прольется в гражданской войне.

Все ли сделано в Советском Союзе, чтобы на его развалинах началась гражданская война огромного масштаба?

После Сталина у власти в СССР постоянно находились мудраки, которые уже не понимали сути своих действий и поступали определенным образом только потому, что до них в государственный оборот были введены правильные идеи, которые и они, эти мудраки, считали правильными, верили в них, не понимая сути.

«Экономика должна быть плановой» – это действительно так, и мудраки от Хрущева до Горбачева довели плановость до абсурда именно потому, что не понимали, зачем, почему нужна плановость, что она дает экономике и народу.

«Пресса должна быть под контролем КПСС» – это тоже правильно, но ведь ни один мудрак не соображал, почему. Скажи ему, что Наполеон считал вонючую газетку по силе равной дивизии, и мудрак будет охотно повторять сказанное – ведь Наполеон считается мудрым. Но почему действительно неглупый Наполеон предпочитал иметь в армии на одну дивизию меньше, чем терпеть вонючую газетенку – это мудраку непонятно. «Свобода слова, свобода слова!» – будет вопить он, не соображая, от чего слово требуется освободить. Неужели от службы народу? Если так, то о какой же демократии ты болтаешь?

Славолюбие мудрака Горбачева кончилось трагедией. Он упразднил контроль над мудраками прессы, и все убедились в том, что и заранее должно быть ясно: умных журналистов у нас было столь мало, что их моментально смела лавина мудраков.

Пресса уничтожила исполнительную власть СССР. Что бы ни делали его чиновники по защите народа, по исполнению своего долга, пресса обливала их грязью и убеждала население, что эти действия во вред народу.

Мудраки в прессе обеспечили выборы народных депутатов СССР почти сплошь из мудраков. Эти мудраки предали народ немедленно, как только представился первый же удобный случай продать его с выгодой или без больших потерь лично для каждого.

Среди членов правительства СССР не оказалось ни Петра I, ни Ленина, ни Сталина. Правительство то ли сделало жалкую попытку исполнить свой долг перед народом, то ли имитировало его исполнение в августе 1991 года – и без сопротивления отдало власть бюрократии.

К началу 90-х годов ситуация в СССР стала точно такой же, как в Российской империи накануне пугачевского бунта. Очередь только за мятежом в армейском соединении и за несколькими решительными людьми во главе этого мятежа.

Но в отличие от пугачевского бунта, народ в этот раз не проиграет войну. Средства связи не дадут этого сделать.

Война обещает быть очень кровавой, так как предполагаемые вожди, к несчастью, не выдвинули убедительных идей для народа и сами боятся войны. А это усугубит разделенность населения и затянет боевые действия.

Судя по тому, как развиваются события, нетрудно прийти к заключению, что война неизбежна. Сегодня уже поздно ее бояться.

Тем не менее ее можно еще предотвратить, и данная книга именно этому посвящена.