Путь воина

Сушинский Богдан Иванович

36

 

Дрожащими руками Барберини расстегнул золотые застежки и извлек из папочки портфеля тонкий свиток. Взорвав сургучные печати, Мазарини лихорадочно развернул его.

Опуская первые фразы, в которых папа, как обычно, с занудным угодничеством восхвалял Всевышнего, кардинал пробежал взглядом по той части, в которой хранитель святейшего престола призывал младовозрастного короля Людовика XIV, королеву-регентшу и правительство, вняв молитвам миллионов христиан и воле Господа, как можно скорее начать переговоры с Испанией и ее союзниками об окончании этой войны, охватившей весь христианский мир.

– Признаю, – молвил Мазарини, – это – одна из немногих молитв Непогрешимого, которые будут услышаны не только на небесах, но и в королевских апартаментах Парижа.

– Хотелось бы, чтобы вы обратили внимание на особые условия папы, при которых…

– … Ни в одной из ныне воюющих стран не пострадали интересы католической церкви, – вежливо склонил голову Мазарини, – и ни на монетку не уменьшился «грош святого Петра» [51] .

– Вы процитировали написанное в послании почти дословно.

– Хотя и не дочитал до этих строчек. Передайте папе, что святому престолу опасаться нечего. Чем разрушительнее войны, ослабляющие наши страны, тем могущественнее и увереннее становится власть Ватикана в этих странах. Так было и так будет. – И, не позволяя кардиналу Камелло Барберини собраться с мыслями для возражений, тотчас же добавил: – Но ведь мы оба знаем, что во всякой булле содержится лишь часть той святости, которую папа собирается донести до поверженных душ стада Христового. А потому говорите, что вам велено было передать на словах.

Нунций столь же поспешно извлек из папки еще один сверток и положил его перед Мазарини.

– Это не для оглашения. После моего ухода у вас появится возможность более внимательно ознакомиться с пожеланиями папы.

– Точнее, с пожеланиями его канцелярии.

– Но благословленными папой.

Мазарини помнил, что Камелло Барберини начинал свою карьеру как непот [52] усопшего четыре года назад папы Урбана VIII. Однако и с восхождением на святой престол Иннокентия Х, в миру – Джамбатисто Памфили, кардинал Барберини все еще чувствовал себя уверенно. Уже хотя бы потому, что нынешний папа не забывал, что и своей личной карьерой он тоже обязан покровительству Урбана, а род Барберини слишком влиятелен в церковных и светских кругах Рима, чтобы портить отношения с ним.

– Может быть, это и не к месту, ваша светлость, но во Франции сейчас немало говорят об удачном участии в войне против Испании и прочих ее врагов отряда польских воинов.

– То есть речь идет об украинских казаках, – уточнил кардинал.

– Значит, это не поляки? – вскинул брови нунций.

– Хотя и являются подданными польской короны. Чем, увы, они никогда не гордились. Кто и с чего вдруг заинтересовался ими в Ватикане?

– В Венеции, монсиньор, в Венеции. Но ведь вы же знаете, что нам не безразлична судьба римских земель, под чьим бы управлением они ни пребывали.

Мазарини задумчиво кивал. Конечно же казаками заинтересовались не в Ватикане, а в Венеции, как он не подумал об этом?! В канцелярии святейшего престола хотят как можно скорее погасить Тридцатилетнею войну Священной Римской империи. Слишком уж много церковных земель она разорила, слишком много убытков потерпели государства, а значит, и церковь Христова. Но из этого не следует, что папа способен отказаться от поддержки венецианских дожей и австрийского императора, которые как раз сейчас обостряют войну с Турцией и прочим мусульманским миром.

Одна из причин, по которым Риму хочется поскорее установить мир в Европе, как раз в том и заключается, что, высвободив силы, истекающие кровью в межхристианских сражениях, святой престол тотчас же попытается нацелить их на владения Османской империи.

– Украинские казаки в самом деле воевали настолько хорошо, как об этом твердит молва? – спросил нунций.

– Это хорошо обученные, закаленные воины. Контракт, по которому они сражались на стороне Франции, закончился, однако некоторые из этих воинов остаются, чтобы и впредь служить под знаменами Людовика XIV. Основная часть их полка отбывает или, может, уже отбыла на родину.

– Некоторая часть, вместе с князем Гяуром, отбывает со дня на день, – решил удивить его своей информированностью и в то же время исправить свою оплошность папский посол. – Однако полковник Сирко с сотней казаков все еще остается во Франции.

– Что ж, вам лучше знать, господин нунций, – ничуть не устыдился своей неосведомленности кардинал Мазарини.

– В последние дни мне приходилось пристально следить за Сирко, генералом Гяуром и их людьми. Кстати, мне известно, что князь Гяур отбывает в сторону польского порта Гданьска. Как считаете, он пожелает присоединиться к армии Хмельницкого?

– Скорее к армии польского короля, сражающейся против восставших казаков.

– Судя по всему, хан благосклонно относится к Хмельницкому, а значит, Стамбул тоже не прочь будет увидеть Речь Посполитую окончательно ослабленной. Неужели вы можете предположить, что участием в боях на стороне Польши князь Острова Русов решится нажить себе сразу трех могущественных врагов – в лице хана, в лице Хмельницкого и в лице султана Османской Порты? Что-то мне не верится в такую неосмотрительность нашего русича.

– Понимаю, князь еще может понадобиться Ватикану.

– Мечтая об освобождении Острова Русов, князь, скорее всего, охотнее станет сражаться с турками, нежели с казаками, а тем более – с поляками, на земле которых расположен его замок, и с аристократическим бомондом которых ссориться он не пожелает.

– Графиня де Ляфер. Вам известно это имя?

– Де Ляфер – не та женщина, при имени которой стоит стыдливо отнекиваться. Даже папскому нунцию.

И М?азарини вдруг показалось, что папирусно желтое лицо Барберини ожило и пропиталось едва заметным румянцем.

– Если в пределах нашего королевства и существует человек, способный знать о князе Гяуре все или почти все, так этим человеком как раз и является графиня. Вести в наш неспешный век, понятное дело, приходят с непростительной медлительностью. Особенно – со столь отдаленных столиц, как Варшава. И все же… Если вы действительно решите заполучить этого воина – лучше всего заманить его во Францию с помощью графини де Ляфер.

Вежливо склонив голову в знак признательности, нунций Барберини поднялся.

– С благословения святейшего престола мне велено было на словах передать вам следующее, – неожиданно произнес он совершенно иным, уже не светским, а хорошо знакомым Мазарини официально-соборным, почти заупокойным голосом. Словно собирался отпевать не только первого министра вместе со всей его Францией, но и святой престол со всеми его куриями и подносителями «гроша святого Петра». – Папа римский проникся величайшей озабоченностью тем небогоугодным кровопролитием…

– «… Которое продолжает ввергать в скорбь и смуту весь христианский мир», – завершил Мазарини теми словами, коими обязан был завершить свою речь сам нунций Барберини. Что поделаешь, нунций порой совершенно некстати забывал, что перед ним – предшественник на посту нунция папы во Франции. – Ни папа, ни тем более, вы, досточтимый нунций, не должны сомневаться в том, что, как и прежде, Франция считает себя наиболее верноподданной частью этого, осененного крестом и папской благодатью, мира, и скорбит по убиенным вместе со всем консисторатом [53] .

Все слова вежливости были сказаны. На столе Мазарини лежала булла папы, позволяющая ему вести любые переговоры с правителями любой страны, прикрываясь при этом обращением святого престола. Ибо теперь уже получалось, что это не он, от имени обессилевшей в войнах Франции, молит и молится о мире; это сам папа римский обращается к нему, как кардиналу, со словами о вселенском примирении.

– Один из моих секретарей в ближайшее время встретится с оставшимися во Франции казачьими офицерами, – как бы между прочим, обронил Барберини, уже покидая кабинет первого министра. И поскольку он это действительно сказал, уже никто в королевстве не осмелится обвинить посла Ватикана в том, что он ведет переговоры с офицерами-наемниками, не имея на то разрешения правительства, которое этих самых воинов нанимало.

– Я так и не пойму, досточтимый нунций, что мы только что сделали: то ли решили погасить старую войну, то ли с той же непосредственностью договорились разжечь еще одну, более жестокую и кровопролитную?

– Мне не хотелось бы, чтобы после моих посещений вы читали свою Библию с той же исступленностью, с какой зачитывались после каждого визита своих генералов.

Взгляды кардиналов на какое-то время скрестились, однако глаза их, как и лица, оставались непроницаемыми, а потому безучастными. Как безучастными оставались и сами кардиналы ко всему, что происходило в этом, крестом и отчаянием осененном мире, если и не по их вине, то при их молитвенном безучастии.