Путь воина

Сушинский Богдан Иванович

41

 

Оказавшись по ту сторону обводного рва, баронесса осадила коня и оглянулась. Замок показался ей чужим, мрачным и неприступным. У нее было такое ощущение, что, покинув его сейчас, она уже никогда не сможет вернуться в его стены, ибо ворота этого каменного чудовища навсегда останутся закрытыми для нее.

Решив, что фон Вайнцгард заметила что-то подозрительное на опушке соснового леска, кирасиры-телохранители обошли ее и, выхватив сабли и пистоли, предстали между сосняком и баронессой. Однако Лили никакого значения их маневрам не придала. Загнав коня на небольшую подковообразную возвышенность и развернув его, она отыскала взглядом черный полукруг «башни Лили», который оттуда, из ложбины, отыскать не могла.

Творение мастера Гутага мрачно высилось на краю плато, самоубийственно засматриваясь в глубину каньона, порождавшую стремнину бурлящей реки. «По-настоящему башня рождается не тогда, когда ее закончит мастер, а когда родится первая легенда о ней», – вспомнились слова старого творца цитаделей.

Если окажется, что с обозом, о котором сообщил ей парнишка из ближайшего села, в самом деле прибывает граф – можно считать, что легенда уже зародилась, а значит, мастер Гутаг был прав. К тому же пророческим стало и ее предсказание относительно того, что лейтенант королевских мушкетеров появится именно тогда, когда завершится строительство башни. Видно, в очередной раз сработало женское предчувствие, приравненное Всевышним к провидению.

Преодолев небольшой лесок, подковообразно охватывающий подножие плато, всадники свернули с дороги и направили коней к Сторожевому холму, на вершине которого все еще бредили веками и вечностью руины дозорной башни. В былые времена на обведенной земляным валом башне постоянно находился дозорный, звуком боевых труб уведомлявший обитателей Вайнцгардта о приближении важных гостей и не менее важных врагов. Вспомнив об этом, баронесса решила, что традицию следует возродить, поскольку ни врагов, ни гостей у замка не уменьшилось.

– Кого ждем? – поинтересовался младший из братьев, Отто, придерживая коня на рассеченном ливнями пригорке неподалеку от холма.

– Графа.

– Какого еще графа?

– Французского.

– Какого «французского»? – невозмутимо допытывался Отто, давно привыкший к односложности ответов старшего брата.

– Королевского мушкетера, – почти по складам произнес Карл, выражая тем самым яростное неудовольствие тем, что брат задает вопросы именно тогда, когда задавать их совершенно бессмысленно.

– Неужели д’Артаньяна? – удивленно повел подбородком Отто, хотя удивлялся он крайне редко.

Он давно привык к тому, что жизнь, со всеми ее тревогами, усладами и нелепостями, проходит как бы мимо него, разбиваясь о сознание старшего брата, как морской прибой – о гранитную скалу. Самого Отто вполне устраивало бытие фантома: ему велели – он исполнял; на него нападали – рубился умело и почти виртуозно, одинаково хорошо владея копьем, мечом и кавалеристской саблей. Если же, захватив за талию одну из дев, Карл движением подбородка указывал на ее подругу: «Бери эту», мгновенно подхватывал и усаживал в свое седло или, когда действие происходило в трактире, – себе на колени.

– В прошлый раз баронесса дождалась этого француза на плато у замка, – безо всякого осуждения напомнил он Карлу.

– В прошлый раз – да. Вот только дожидаться его баронессе становится все труднее.

– Этого француза?! – легкомысленно не поверил ему Отто, скабрезно ухмыльнувшись в жидковатые рыжие усы. Он никогда не позволял себе осуждать решение баронессы, однако никто не мог запретить ему отвести душу на мушкетере. – Здесь, в благословенной Германии, где столько достойных рыцарей?! – что-то не складывалось в сознании кирасира. – Такого не может быть!

– Воля баронессы, как и воля Всевышнего, сомнениям не подлежит, – холодно возмутился старший из Кобургов. – Рыцарю это следовало бы знать.

– Даже когда воля баронессы противоречит воле Всевышнего.

Карл внимательно присмотрелся к ничего не выражавшему выражению лица брата: «Наконец-то взрослеет! Ему бы еще немножко поумнеть!».