Путь воина

Сушинский Богдан Иванович

26

 

Вуйцеховский встретил гетмана у своей кареты. Коронный Карлик прохаживался под ее королевским гербом резким пружинистым шагом, как важный чиновник, который очень торопится, однако снисходительно нашел несколько минут, чтобы выслушать случайного просителя.

– Какая сила, какая нужда заставила столь осторожного, предусмотрительного человека, как вы, так далеко забраться в глубины Дикого поля? – спросил Хмельницкий, сходя с коня и приветствуя Вуйцеховского едва заметным склонением головы.

– Теперь и сам пытаюсь понять, какая сила привела меня в эти степи. Не исключаю, что простое любопытство. Вначале я посетил ставку коронного гетмана графа Потоцкого, теперь вот решил навестить вас, пока вы все еще считаете себя подданным польского короля. Вас не оскорбляет, что вначале я все же побывал в ставке господина Потоцкого?

– Куда больше меня удивляет, что вы осмелились посетить меня. Не так много сейчас находится шляхтичей, решающихся на подобный вояж по диким степям. Тем более сейчас, когда в этих степях разгорается костер восстания. Это делает вам честь, господин Вуйцеховский.

– После того, как вы неожиданно напали на лодки, идущие по Днепру с оружием и продовольствием для заставы реестровиков, а затем захватили саму заставу, разгромив отряд полковника Гурского… желающих посетить эти края действительно осталось немного, – продемонстрировал Коронный Карлик знание ситуации, в которой оказался теперь генеральный писарь реестрового казачества. – Я в этом убедился, осмотрев заполненные воинством окрестности ставки коронного гетмана. Кстати, вы знаете, что под своими знаменами Потоцкий уже собрал довольно большое войско?

– Я не спрашиваю вас о его численности, чтобы не чувствовали себя предателем, выдающим бунтовщикам секреты армии.

– Мне тоже кажется, что ваши лазутчики способны назвать более точное количество польских ополченцев, – вежливо улыбнулся Вуйцеховский.

Над хутором разгулялась пыльная буря. Мощные порывы ветра срывали целые пласты оголившейся земли, превращали ее в пепельную пыль и едким слоем покрывали стены хуторских мазанок и бычьи пузыри, которыми были закрыты окна; приводили в бешенство лошадей, предупреждавших своим тревожным ржанием о приближении страшной стихии, которая не должна была заставать их всадников в открытой степи. Спасаясь от нее, Коронный Карлик и гетман вошли в ближайшую хату-мазанку, хозяева которой, чета стариков, сразу же отправилась к соседям, чтобы оставить этих шляхтичей вдвоем.

– Так что же все-таки вас привело сюда, господин Вуйцеховский?

– Как я уже дал понять, любопытство. Я, знаете ли, принадлежу к людям, которые всю жизнь движимы неистребимым любопытством. Если только вы соизволите простить мне эту слабость.

Хмельницкий промолчал. Начало ему явно не понравилось. Он не привык к такой манере беседы, при которой человек, просивший его о встрече, позволяет себе начинать ее с банальной зауми.

– И толькое мое фатальное любопытство заставляет задать вам, господин полковник – для меня вы все еще полковник, поскольку я не могу признать…

– Остановимся на том, что для вас я все еще полковник, – прервал его объяснение Хмельницкий. – Задавайте свой вопрос. К ночи я намерен вернуться в казачий стан.

– Это очень простой, до смешного простой, почти наивный вопрос: вы все еще остаетесь подданным польского короля? Смысл вашего ответа должен заключаться в его исключительной искренности и лаконичности – считаете ли вы себя подданным или нет?

– Вы не уточнили, что это еще и вопрос философский. Почему он так интересует вас?

– Проще было бы спросить, почему вдруг я усомнился в этом.

– Тогда поставим вопрос так: вас прислал сюда коронный гетман Потоцкий? Для ведения переговоров со мной?

– Возможно, Потоцкий узнает о том, что я встречался с Хмельницким. Но уж точно не от меня. – Вуйцеховский уселся за стол, подождал, когда по ту сторону его усядется генеральный писарь, и только тогда продолжил: – Не надо считать себя настолько важной персоной, полковник, что тайный советник короля вынужден оставлять Варшаву и бросаться в дикие степи, чтобы выяснить степень вашей лояльности Его Величеству. Понимаю, совсем недавно несколько сотен казаков швыряли вверх шапки и кричали: «Желаем видеть во главе запорожского казачества славного рыцаря Хмельницкого!». Но стоит ли умиляться этим? Точно также завтра они будут кричать: «Предателя Хмельницкого – на кол! В Днепр его! Отобрать у него булаву!». И будут правы, поскольку получат такие веские доказательства, что ни у кого не останется сомнений: никакой Хмельницкий не руководитель восстания! На самом деле, он всего лишь эмиссар короля. Провокатор, который специально провоцирует крестьян на бунт, чтобы дать возможность Потоцкому пройтись по Украине огнем и мечом, выжигая смуту на двадцать лет вперед. Вам еще объяснять, чем может закончиться бросание шапок на том лугу, на котором вам, по недосмотру сечевых старшин, всучили в руки булаву?

Сжав зубы, Хмельницкий прорычал что-то очень грозное и почти несбыточное и, с усилием подняв вверх кулаки, так грохнул ими по столу, что, казалось, потрескавшиеся доски его тут же россыпятся.

Несколько минут Коронный Карлик наблюдал, как гетман тщетно пытается погасить в себе конвульсии той мысленной истерики, что пронизывала сейчас не только мозг, но и все его естество. Он то хватался за саблю, то, выйдя из-за стола, метался из угла в угол, то вновь бил кулаком по столу, с ненавистью глядя на тайного советника.

Все это время Коронный Карлик, скрестив руки на рукоятках двух пистолетов, висевших в кобурах у него на поясе, стоически следил за каждым его движением, все больше убеждаясь, что в выборе своем король явно ошибся. Импульсивная ярость, непомерное самолюбие и непостоянство этого человека не только приведут его к предательству, но и сослужат очень плохую службу всем им: королю, канцлеру, самому Хмельницкому, Польше, Украине… Коронный Карлик так напрямую и сказал об этом:

– Как бы вы ни вели себя дальше, господин генеральный писарь, больше разочаровать меня в выборе короля, чем вы сделали это сейчас, уже не сможете.

Хмельницкий остановился у дальнего угла настолько резко, словно наткнулся на острие копья. Медленно, сгорая от ненависти, он повернулся лицом к Вуйцеховскому. В какое-то мгновение королевскому комиссару показалось, что Хмельницкий выхватит свою саблю и бросится на него. И даже был слегка разочарован, что этого не произошло. И вообще то, что произнес в эту минуту гетман, показалось Коронному Карлику совершенно невероятным. Он даже не сразу сумел поверить, что слышит эти слова.

– Я еще не давал королю повода не верить мне, – уперся он дрожащими руками о стол. – Все наши договоренности с Владиславом остаются в силе. В столице, особенно при дворе, должны помнить: Хмельницкий от своих слов не отрекается. И ваше, господин Вуйцеховский, мнение по этому поводу меня совершенно не интересует. Но я хочу, требую, чтобы король услышал из ваших уст то же, что вы услышите сейчас от меня: на полковника реестрового войска Хмельницкого и его казаков король может положиться полностью. Все, что я делаю сейчас, предпринято мной, исходя из того, что впредь нам придется вместе воевать против могущественной армии султана. Однако прежде чем пойти походом против него, я собью спесь и гонор с Потоцкого, а заодно и с других лютых врагов государя, таких, как князь Иеремия Вишневецкий, Мартин Калиновский, а также любомирские, конецпольские и прочие… Но сделаю это, потому что знаю: сам король сделать этого без меня не в состоянии. Нет у него ни авторитета, ни силы. Если же начнем нашу священную войну, имея у себя за спиной такую мощную свору ненавистников короля, какую имеем сейчас, сейм вновь предаст и вновь ударит нам в спину. Прежде всего тем, что снова запретит собирать ополчение и даже заставит распустить армию, что он, собственно, уже сделал. Это вы способны понять, тайный советник короля Владислава?

– Почему вы считаете, что я не способен понять то, что мне говорят предельно ясно и честно? Я всегда задаю только простые вопросы. И рад, когда и мне отвечают просто. В Варшаве каждый знает, что я никогда не усложняю свои вопросы. Они просты, как доски на этом столе, – столь же спокойно и примирительно заверил его Вуйцеховский. – В конце концов мы с вами дворяне. И если уж вы решаетесь говорить со мной столь откровенно, то лишь потому, что знаете: король доверяет мне больше, чем вам или самому себе.

– Для начала, мне следовало бы убедиться, что вы присланы именно королем.

– Ах, вот в чем дело! – рассмеялся Вуйцеховский. – Совершенно забыл. Что же вы не напомнили? У меня есть письмо короля, переданное вам вместе с довольно большой суммой денег [14] .

– Он прислал деньги?! – почти торжествующе улыбнулся Хмельницкий, и Коронному Карлику вдруг показалось, что это улыбка мошенника, которому удалось обмануть и короля, и всю королевскую казну. – Я помню его обещание, но…

– Это было обещание короля, – сурово перебил его Вуйцеховский. – Иное дело, что теперь зависит от меня: вручать вам эти деньги или же увезти их в Варшаву, чтобы они пошли на содержание войска, которое к лету должно громить вас у каждого из днепровских порогов. Начиная от стен благословенного Кодака.

Наступило то неловкое молчание, которое в любой серьезной беседе отделяет ссору от примирения. Словно бы воспользовавшись этой паузой, в доме появились двое слуг с кувшином вина и шампурами, на которых были нанизаны куски только что поджаренной в соседнем доме говядины.

– И что же вы решили? – спросил Хмельницкий, когда они наполнили серебряные кубки вином и пригубили их. Он понимал, что обязан задать этот вопрос. Уже хотя бы из уважения к собеседнику, которого попросту… вынужден уважать.

– Я решил укрепить волю короля в его намерении через какое-то время вручить вам еще одну сумму денег, достаточную для поддержания вашего войска в состоянии готовности к походу. Почему вы так удивлены? Вы конечно же считали, что я не верю в вашу способность создать мощное, надежное войско?

Хмельницкий рассмеялся. Манера вести диалог, как и сама логика этого коротышки, представлялась ему убийственной. Только сейчас командующий понял, что Коронный Карлик ведет себя так, как, еще будучи королевским следователем по особым государственным делам, привык вести себя на допросах, во время которых умение поставить допрашиваемого в идиотское положение, загнать его в тупик, утопить в трясине словесных хитросплетений – почиталось им выше иного дара Господнего.

– Меня вдохновляет ваше стремление укрепить короля в его намерении. Теперь я уверен, что получил в вашем лице надежного союзника, к помощи и советам которого позволю себе прибегать всякий раз, когда нужно будет вести переговоры с королем, противостоять сейму или же помогать королю в свершении важных государственных дел.

– И в этом не будет ничего странного. Вы правы, я всего лишь никому не известный, никем в Варшаве не узнаваемый тайный советник. Причем советник не только короля, но и канцлера, что случается крайне редко. Ну и что? Назовите мне такого дворянина в пределах Речи Посполитой, которому не хотелось бы самому давать советы самому государю и его канцлеру. Однако наиболее мудрые из них, прежде чем нести свою голову на высокую аудиенцию, сначала заносят ее ко мне. Чтобы посоветоваться, что именно говорить королю; на что жаловаться и что советовать…

– Теперь я буду знать, что не следует бездумно носиться со своей головой в руках по приемным столицы. Постараюсь вовремя вспоминать, что для этого существуют другие, более умудренные головы.

Они выпили за здоровье короля, за погибель врагов, за великую Польшу от моря до моря.