Путь воина

Сушинский Богдан Иванович

30

 

– Поляки! – возвестил кто-то из повстанцев, и все бросились к своим коням, к повозкам, на которых лежали ружья и луки, к хуторским постройкам, из-за которых удобно было отстреливаться.

– Не опасайтесь! Мы послы коронного гетмана Потоцкого! – успел предупредить офицер, медленно приближавшийся во главе четверых драгун.

– Они что, сумели пройти к лагерю незамеченными? – помрачнел Хмельницкий, тоже успевший выбежать из штабного куреня и не так спешно, как хотелось бы в его годы, взобраться в седло. – Шкуры дозорных на полковые барабаны понатягивать надо за такую службу. Савур, узнай, чьи там дозоры их пропустили!

– Было бы велено, гетман. Но сначала узнаем, что за войско. Кто такие? – обратился он к польскому офицеру, подъезжая поближе и как бы прикрывая собой Хмельницкого.

– Ротмистр Радзиевский. Королевский драгун. С универсалом от гетмана Потоцкого.

– Послы, чьи бы они ни были, находятся под моей защитой. Пропустить! – приказал Хмельницкий казакам.

Розовощекий, пышущий редкостным для этих промозглых степей первородным здоровьем, Радзиевский подогнал коня прямо под порог штабного куреня и только тогда, немного поколебавшись, не уменьшится ли его гонора от того, что он оставит седло, лениво, неохотно спешился. Рослый, с широкой, прикрытой богатырским панцирем грудью, он как бы символизировал собой молодое польское дворянство – слишком воинственное и горделивое, чтобы признавать чью-либо власть, в том числе и королевскую. Увы, это дворянство и мысли не допускало, что своим вольнодумием как раз и губит ту Великую Польшу, которой якобы самозабвенно служит и на алтарь которой столь щедро кладет свои головы.

– Где вы раньше служили, ротмистр? – поинтересовался Хмельницкий, прежде чем усадить посла за стол. – Кажется, судьба уже когда-то сводила нас.

– В последнее время – в Каменце.

– Но с вами-то мы, кажется, встречались не в Каменце, а в Варшаве.

– Во дворце графини д\'Оранж, благодаря которой я оказался в свите другой графини – француженки Дианы де Ляфер.

Как человек, уверенный в себе и ощущающий свою силу, ротмистр держался совершенно непринужденно, поминутно поводя плечами, да так, что наплечники его панциря ревматически потрескивали, а все, о чем бы он ни говорил, позволял себе излагать, развязно посмеиваясь.

«О таких говорят: “И сражаются храбро, и гибнут с улыбкой на устах”», – подумалось Хмельницкому.

Он слишком долго пробыл в реестре, на службе у польского короля, и слишком часто оказывался в одних боевых порядках с польскими гусарами, драгунами, пехотинцами, чтобы утратить ту святость военного побратимства, которая еще недавно роднила его со всем этим славянским воинством.

– Правильно, ротмистр, мы виделись во дворце графини д\'Оранж, – мечтательно повертел головой полковник, садясь за стол напротив ротмистра и жестом останавливая Савура и Ганжу, решивших, что их присутствие придаст переговорам больше официальности и авторитетности. – Француженку вашу тоже помню. Что же вы не удержали ее, не женились?

– Если вы – о графине де Ляфер, то между нами встал князь Гяур.

– Серьезный соперник. Достойный.

– Вполне достойный того, чтобы вызвать его на дуэль. И если я не сделал этого, то лишь из уважения к его храбрости и к чувствам самой графини.

– …Которая и не скрывала своего выбора, – уточнил гетман. – С князем Одар-Гяуром мы довольно близко познакомились во время вояжа во Францию. Господи, да ведь и графиня де Ляфер там была. Они еще и свадьбу вроде бы затеяли.

– Хотите сказать, что князь Гяур женился на графине де Ляфер? – сникшим голосом поинтересовался Радзиевский, но тут же овладел собой и вполне искренне рассмеялся.

– Венчания, в общем-то, не состоялось. Но в авантюру помолвки они умудрились втянуть весь королевский двор, включая Анну Австрийскую и малолетнего Людовика XIV. Не говоря уже о принце де Конде, кардинале Мазарини и прочих великих людях Франции. Уверен, что и Владислава IV это тоже каким-то образом коснулось.

– Если уж графиня затевает какую-то авантюру, в нее обязательно будут втянуты как минимум три королевских двора, четыре армии и два рыцарских ордена, – вновь рассмеялся Радзиевский. Ему не о чем было жалеть в своем прошлом. Он вспоминал о нем легко и беззаботно, как человек, красиво поживший. И Хмельницкий понимал его. – Не знаете, где графиня сейчас? Все еще во Франции?

– Как и Гяур, – пожал плечами гетман.

– О, нет, Гяур уже давно в Польше.

– Неужели? – насторожился Хмельницкий. – Значит, скоро увижу его русичей на острие атаки вашей конницы?

– Пока не знаю. Известно только, что он все еще находится на территории исконной Польши. Войска, которые пребывают там, перебрасывать в Украину сейм пока не разрешает. Как и трогать Каменецкий гарнизон, в который входит давно осиротевший полк Гяура.

– Князь вернулся в него?

– Вряд ли. Думаю, что этим полком, под штандарт которого собраны рыцари чуть ли не всего мира, все еще командует один из норманнов, пришедших в Польшу вместе с Одаром. Но об этом лучше вам вспоминать в беседе с полковником Сирко.

Радзиевский демонстративно помолчал, выжидая, отзовется ли Хмельницкий на это имя. Потом, стараясь быть как можно деликатнее, поинтересовался.

– Если только это не тайна и вы согласны ответить на мой вопрос… Сирко уже в вашем войске?

– По-моему, он все еще во Франции. Вы хотите сказать, что уже видели его в Варшаве?

– В столице он пока не объявлялся. Но и во Франции война завершается.

– Чудесно. Когда полк его вернется в Речь Посполитую, получу хорошее «фламандское» пополнение.

Оба офицера сдержанно, дипломатично улыбнулись, одновременно решив для себя, что время, отведенное для воспоминаний, истекло и пора возвращаться к походной действительности.

– Ну, пока что трудно сказать, к кому именно пристанет это «фламандское» пополнение, уже познавшее лоск Европы, – все же молвил Радзиевский. – Но что Потоцкий получит достаточно большое пополнение, подходящее из внутренних воеводств и различных волостей земли Украинской, это уже известно.

– Я слышал, что граф будто бы собрал под свои знамена около семи тысяч воинов. Из них более трех с половиной тысяч [18] кварцяного войска, чуть больше тысячи сабель казаков реестра да около тысячи гусар. К тому же артиллеристов он, говорят, набрал из пруссаков и саксонцев. И в этом я ему завидую, а себе – нет.

Хмельницкий умолк и вопросительно взглянул на ротмистра. Но самое большее, что мог сделать для него Радзиевский, это помолчать и таким образом согласиться, что сведения, добытые казачьей разведкой, не так уж далеки от истинных.

– Нет-нет, докапываться до численности вашего войска я не стану, – с некоторой иронией нарушил это молчание ротмистр. – Тем более что знаю: оно значительно меньше числом и пока что слабо обучено. Кроме разве что отдельных сотен запорожцев и бывших реестровиков. В связи с этим граф Потоцкий как коронный гетман послал меня с предложением.

– Он – с предложением?! – поползли вверх брови Хмельницкого. – Каким именно? Неужели готов присоединиться со своими солдатами к моей повстанческой армии?

Радзиевский снисходительно поморщился. Он явился для того, чтобы вести серьезные переговоры, а не обмениваться колкостями.

– Потоцкий предлагает вам повстанческий отряд свой распустить, а самому явиться к нему с повинной. Причем сделать это как можно скорее, пока не пролились реки крови, то есть пока еще не поздно. Только тогда он сможет просить короля и сейм простить лично вас и собранных вами повстанцев. В противном случае коронный гетман вынужден будет истребить вас, стерев с лица земли все те укрепления, которые вы понастроили на островах.

– Надеюсь, коронный гетман догадывается, что попытки истребить нас будут связаны с серьезным риском?

– Для этого у него имеется все – даже целая флотилия боевых челнов.

– Вы приводите меня в трепет.

– Не храбритесь, господин полковник, не храбритесь. Подумайте о своей блестящей карьере, о жизни. Не смею распространяться о численности, но предупреждаю: буквально через несколько дней войско Потоцкого удвоится. Вы слышите, удво-ит-ся! Я довольно понятно изложил вам условия, выдвинутые его светлостью графом Потоцким, господин генеральный писарь войска реестрового казачества? Уточню: пока еще – генеральный писарь…