Путь воина

Сушинский Богдан Иванович

3

 

На рассвете Чарнецкий проснулся от гула орудий. Едва отряхнув с себя похмельную тяжесть, он, пошатываясь, вышел из шатра и увидел поднимавшиеся над польским лагерем султаны взрывов. Около двадцати казачьих орудий, расставленных по разные стороны от ставки Потоцкого, чтобы польским бомбардирам трудно было подавлять их, методично терзали сонных польских гусар, а несколько сотен казаков, сумевших в темноте вплотную подобраться к валам, расстреливали паниковавшее войско из пистолетов, ружей, а то и из легких фальконетов.

– Но ведь мы же ведем переговоры! – в ужасе прокричал Чарнецкий. – Мы второй день ведем… переговоры. Почему ваши казаки начали штурм?!

Отвечать ему было некому. В пределах ста метров от его шатра не было ни одного повстанца. Два шатра, в которых вчера вечером отдыхали полковники Хмельницкого, за ночь попросту исчезли. Вместе с его, Чарнецкого, конем.

– Ваша светлость! – бросился он к командному холму, на котором обычно останавливался Хмельницкий. – Господин гетман! Прикажите прекратить штурм! Мы ведь еще можем договориться!

Он метнулся к проезжавшему мимо казаку, пытаясь выпросить у него коня, но тот, поняв, что перед ним парламентер, огрел его нагайкой и, грозно обругав, ускакал прочь, к реке, из-за которой с невообразимым воплем показывались первые сотни татар. Пройдя по левому берегу реки, они переправились у самой ставки командующего и с криками «Алла! Алла!» ринулись на польский лагерь, осыпая его градом стрел.

– Что ж это происходит, Господи?! – взмолился Чарнецкий. – Да ведь в лагере же решат, что я продался казакам! Они ведь так надеялись на меня!

Татар оказалось немного, не более двух сотен. В какую-то минуту полковнику даже почудилось, что это не татары вовсе, а одетые в вывернутые овчиной наружу тулупчики казаки, позаимствовавшие у татар луки, кожаные шлемы и щиты. Но даже если так, сути дела это не меняло. Тем более что в польском лагере вряд ли смогут понять, что это пока еще наступают не татары.

Запыхавшись, буквально на четвереньках, Чарнецкий взобрался на холм и, к своему дичайшему разочарованию, увидел, что Хмельницкого там нет. На сером коне, очень похожем на скакуна Хмельницкого, восседал какой-то совершенно незнакомый ему человек, которого он не видел даже среди полковников и сотников командующего.

– Где гетман?! – Упал под ноги его коня Чарнецкий, пытаясь хоть немного отдышаться. – Я спрашиваю, где Хмельницкий?! Он обещал! Я – представитель Стефана Потоцкого!

– По-моему, гетман отправился на переговоры к самому графу Потоцкому, – неохотно ответил всадник. Свита из нескольких казаков, маячивших чуть поодаль, оставалась при этом неподвижной и безмолвной словно это были не люди, а каменные истуканы. – Вам он больше не доверяет.

– Но почему?! Я ведь готов был принять любые разумные условия! Но их, условий этих, так и не последовало!

Сразу четыре ядра, выпущенных польскими бомбардирами, взорвались на дальних подступах к холму, как бы изобличая офицера-повстанца во лжи. Если бы гетман находился в польском лагере, его бы не штурмовали, а главное, пушкари не пытались бы тратить ядра на командный холм, в надежде, что удастся вышибить из седла самого командующего.

– Перед вами – полковник Чарнецкий. – С трудом поднялся с земли парламентер. – Я послан сюда на переговоры самим генералом Потоцким. Где сейчас находится гетман? Мне нужно увидеться с ним!

– Если он не в лагере, значит, спит, – проворчал офицер – это был сотник Урбач, – не отрываясь от подзорной трубы. Он сказал правду. Точнее, полуправду. Хмельницкий действительно отдыхал в своем шатре. Он, Урбач, всего лишь играл его роль, дразня польских бомбардиров.

– Где это? Где он отдыхает?! Да укажите же мне его шатер! – метнулся Чарнецкий к свите Урбача. – И попросите своих полковников прекратить штурм! – вновь обратился к сотнику.

Он обращался так еще несколько раз, прежде чем кто-то из лжесвиты «гетмана» подвел Чарнецкому свободного коня и острием сабли указал на шатер, расположенный у рыбачьей хижины. Еще вчера там вообще не было ни одного шатра, их разбили поздно ночью, готовясь к штурму.

Чарнецкий сам видел, что Хмельницкого растолкали с большим трудом и рискуя жизнями. Выйдя из шатра, он с трудом взобрался на коня и, поднявшись на возвышенность у хижины, с гневом осмотрел вначале польский, а затем свой лагерь.

– Кто приказал штурмовать укрепления поляков?! – в ярости спросил он поднимавшегося на холм полковника Ганжу.

– Мы считали, что приказ исходил от тебя, – ответил тот.

– Я спрашиваю: кто приказал штурмовать польский лагерь?! – В ярости выхватил саблю командующий.

– Но штурм начали не мы, а татары! Кривонос всего лишь приказал поддержать их огнем из орудий. А дальше черт его знает что произошло…

Хмельницкий погнал коня к командному холму. Чарнецкий, так и не сумевший еще подступиться к нему, а точнее, не решившийся на это, помчался вслед за гетманом, опережая полковника Ганжу, Кричевского и еще нескольких офицеров.

Чарнецкий ни на секунду не усомнился в том, что гнев и удивление гетмана были искренними и что бой завязался без его приказа. В то же время его удивляло, что там, на равнине между рекой и лесом, разворачивается настоящее сражение, а почти все полковники и прочие офицеры находятся здесь, в ставке Хмельницкого, и не торопятся отбыть в свои полки. Но так не бывает, точнее, на войне так быть не должно.

Да и сам гетман, вместо того, чтобы немедленно разослать гонцов с приказом прекратить штурм, почему-то решил занять свое место на холме. Словно казаки выполняли только те приказы, которые исходили с этой вершины.