Путь воина

Сушинский Богдан Иванович

15

 

Миновав заставу, Хмельницкий спустился по узкой тропинке, на которой конь обдирал себе бока о кусты шиповника, в небольшую низину, посреди которой, в густой роще, расположился тайный лагерь Урбача. То, что здесь творилось, похоже было на таинство некоего языческого ритуала, а сами собравшиеся в лагере напоминали секту самоистязателей, забившихся в лесные дебри, подальше от православных глаз и мирских занятий.

– Так, говоришь, казаков всего шесть тысяч, а татар и вовсе нет? – «допрашивал» Урбач «ангела смерти», в роли которого выступал доброволец Галаган, поднося к его лицу зажатый в кузнечных клещах раскаленный шворень.

– Не шесть, я говорил, а шестнадцать. Пошлите своих пластунов, пусть лучше меня посчитают их, султан-паша заморский.

– Но татар-то нет. Мои разведчики обшарили все окрестности.

– Они чуть дальше, за леском. Их восемь тысяч. И привел их Тугай-бей, перекопский мурза.

Командующий минует «пленного» и подходит к высокому кресту, на котором распят, то есть привязан веревками, другой «ангел смерти». Хмельницкий узнал его: старый казак, десять лет проведший на турецких галерах. Кличут Огирем.

Гетман какое-то время молча смотрел на него. Так продолжалось до тех пор, пока мученик не открыл глаза и, сдерживая мучительную боль в руках и ногах, спросил:

– Не хочешь помолиться за меня, атаман? Когда еще тебе придется творить молитвы перед ожившим Иисусом на украинской Голгофе?

– И давно ты «блаженствуешь» на этом кресте?

– Да, считай, с восхода солнца.

Командующий посмотрел на поднявшееся к полудню холодное весеннее солнце, на оголенное, посиневшее от холода тело пленника, на котором старые рубцы от турецких плеток перемежевывались с рубцами, безжалостно оставленными его новоявленными «палачами». Теми самыми, что сидят теперь в нескольких метрах от распятия и на глазах у мученика аппетитно поедают свежее, в три пальца, сало…

– Так что, этот ирод, сотник, действительно устраивает вам такие вот муки?

– Устраивает, гетман, устраивает. Может, сам повисишь тут вместо меня, а то душа на волю просится, а тело – в кусты. Не сдержусь.

– Шел бы ты к черту, – проворчал командующий под хохот заржавших палачей. – Сотник, где ты?! Урбача сюда!

Урбач подходит, вопросительно смотрит вначале на командующего, затем на распятого. Лицо его при этом сохраняет невозмутимость, достойную лучших парижских палачей, которые, по слухам, всегда славились своей жестокостью и хладнокровием.

– Что, не выдерживает душа твоя многогрешная? – сурово уставился он на Огира. – Это только начало. Еще увидим, какие псалмы ты нам запоешь, когда по углям водить станем, пса-ломщик!

– Что же ты, ирод некрещеный, над казаками зверствуешь так, как никогда ни один казак ни над одним пленным своим не зверствовал?

– Так ведь не о казаках сейчас речь. Мои «ангелы смерти» проходят сейчас через то, через что обычно проходят поляки, допрашивая наших пленных.

Хмельницкий задумчиво взглянул на привязанного к неотесанному бревну, исполосованного плетьми Остюка, и глаза его вновь наполнились гневом.

– Ты что же, хочешь, чтобы казаки за эти муки, принятые их побратимами, нас с тобой пораспинали?

– Какой им смысл распинать нас? Поскольку мы вряд ли выдержим, то и наслаждения они не получат никакого. А вот эти «ангелы смерти» под любыми пытками такие псалмы поют, что сам начинаю верить всему, что они несут. И про турок, и про татар, и про войско наше в двести тысяч, которое завтра ночью выступает, чтобы идти походом на Умань. Иногда сам начинаю сомневаться: вдруг действительно нас уже двести тысяч и в полночь выступаем на Умань.

– Чепуха! Попав в плен, любой казак выдержит любые пытки. Так было испокон веков. Там казаку сам Бог велел изворачиваться и лгать, ибо ложь эта – святая. Но зачем же ты сейчас из этих людей ихнюю же ложь да вместе с жилами? Чтобы, на страдания их глядя, душу услаждать? Ну-ка, немедленно отвяжи обоих!

– Этих отвязать-то можно, – не спешит выполнять его приказ Урбач. – Но тогда придется распинать и жечь каленым железом других. А не так много у нас в войске найдется людей, готовых добровольно принять муки ради «гетманского блуда». Но еще меньше таких, которые под пытками умеют этот блуд сотворять. Этих с распятий поснимаю – других придется возводить. Каждый день должен находиться кто-то, кто страдал бы вот так за прегрешения всех нас. Вот такие псалмы.

– Да я сейчас тебя самого вздерну, «псаломщик» чертов! – почти задыхаясь, приближается к нему гетман, хватаясь за саблю. – Или изрублю на их глазах.

– Одним «ангелом смерти» в твоем войске станет меньше, – пожимает плечами Урбач, однако мучеников своим помощникам-палачам все же приказывает освободить.

Еще какое-то время они вместе обходят тайный лагерь «ангелов смерти». Хмельницкий в нем впервые. Он знал, что Урбач создал его, что особая «сотня Лаврина» движется отдельным обозом и располагается чуть в стороне от войска, на ближайшем зимнике, или в лесу. Подступы к этому лагерю всегда тщательно охраняются даже от своих, а разговоры о том, что в нем происходит, пресекаются под страхом смерти.

Гетман давно ведал обо всем этом, однако в лагерь попал впервые. Не только для того, чтобы лично убедиться, что все, о чем рассказывал Савур, на самом деле происходит, но и поговорить с Урбачем по всяким войсковым и государственным делам.

– Пленных ты допрашивал? – немного успокоился Хмельницкий, когда они уединились в шалаше сотника, соединенном переходом с другим, еще более просторным шалашом, в котором, по традиции, должны были находиться те, кто вызвался идти на очередное задание.

– Они говорят правду. Идти против нас походом Потоцкий не решится. Слишком уж все они там, в польском штабе, напуганы разгромом под Желтыми Водами. К тому же гибель молодого графа…

– Неправда, гибель молодого графа не может остановить коронного гетмана Потоцкого. Если только он все еще остается тем Потоцким, которого я когда-то знал.

– Война меняет характеры полководцев точно так же, как характеры полководцев меняют характер самой войны.

Услышав это, Хмельницкий посмотрел на Урбача с искренним уважением. Были мгновения, когда он порывался спросить, кого из полководцев сотник цитирует, но воздержался. Он знал, что Урбач возит с собой книги на древнерусском, польском и французском языках, а также писанные на латыни. Но знал также и то, что в отличие от многих ученых и начитанных почти никогда не прибегал к цитатам. Человек, способный оплодотворить своей мыслью любой житейский афоризм, он просто стеснялся пользоваться чужими плодами. И то, что сейчас на самодельном столике Урбача лежала книга Мишеля Сюргаде «Тайны иезуитского ордена», в которой были изложены – Хмельницкий уже просматривал ее – основы разведки, секретной дипломатии и политического террора этого ордена, еще ни о чем не говорило.

– Мне уже приходилось слышать о твоей тайной сотне, которую полковник Ганжа содержит в большом секрете, пряча даже от меня.

– Видно, плохо прячет, если разговоры дошли до вас, господин командующий, – Урбач решил обращаться к нему так же, как обращались Карадаг-бей и прусский офицер Рунштадт. – Если мы хотим чего-то достичь в тайных сражениях во дворцах правителей Варшавы, Москвы, Стамбула, Бахчисарая, нам придется язык вырывать у каждого, кто об этой нашей школе и сотне говорит, и отрезать уши всякому, кто это выслушивает.

– Так что это у тебя за иезуитская школа такая? – кивнул Хмельницкий в сторону проходивших мимо входа казаков-палачей, мирно беседовавших с недавним мучеником Галаганом.

Прежде чем что-либо ответить, Урбач подошел к небольшому сундучку и извлек из него парик, который трудно было отличить от натурального скальпа: выложил на стол несколько видов усов, бород и бородок, какую-то странную деревянную трубочку, с помощью которой, как он объяснил, легко подслушивать, находясь даже через толстую стену от беседовавших. Кинжалы с тайниками в рукоятях, в которых помещались небольшие записки. Золоченую серьгу, в створке которой содержался яд…

– Это пока что все, что удалось собрать. Но ведь я только недавно начал заниматься этим.

– Сам, без моего приказа, – упрекнул его Хмельницкий.

– Без. Но думаю о том же, о чем думаете вы, командующий, – о судьбе будущей украинской державы. Каждый должен заниматься тем, чем ему велено заниматься свыше. Вы будете командовать полками и громить врага на полях сражений. Я же буду устраивать эти поля сражения во дворцах королей. Засылать туда своих агентов; иметь свои «языки» и «уши» везде, где только можно. Знать обо всем, что говорится об Украине и что замышляется против нее. И делать так, чтобы правителями вражеских стран было задумано то, что задумано здесь нами.

– Далеко метишь.

– Не следует обольщаться, господин командующий. Как только к нам придут первые большие победы, такие, как под Желтыми Водами, вслед за ними придут интриги. К вам подошлют как минимум двадцать убийц. Вас будут подкупать и совращать через послов и женщин. Вам станут подсыпать яд любовницы и кумовья. Польский король за вашей спиной будет сговариваться с турецким султаном. Крымскому хану будут обещаны сотни тысяч невольников из Украины, в придачу с вашими собственными имениями, только бы он отступился от вас. Москва захочет делить наши земли с Польшей, а великий князь литовский уже сегодня посматривает на исконно украинские края, такие, как Волынь и Полесье. Я могу уйти. Вы можете прогнать или казнить меня. Однако на мое место неминуемо должен будет прийти точно такой же Урбач, чтобы начать все сначала, возможно, не настолько умело, как это получается у меня.

Сотник еще долго говорил о том, как налажены подобные службы при дворцах Франции, Испании, Польши. О том, что срочно нужно наладить свою разведку и контрразведку [37] . Что нужно подбирать надежных людей не только среди своих, но и в стане врага, превращая их во врагов наших врагов.