Путь воина

Сушинский Богдан Иванович

16

 

– Я не стану казнить тебя, – повторил Хмельницкий, выходя из куреня и жадно вдыхая влажный степной воздух. Весна то подступала к северным окраинам Дикого поля, то откатывалась назад, к морским берегам. Приход ее казался гетману мучительно долгим и бесстрастным. – Но если когда-нибудь, хотя бы нюхом, учую измену, хотя бы учую ее…

– Это не разговор, господин командующий. Возможность учуять мою измену вам предоставят хоть завтра, – решительно возразил Урбач. – Нас будут стравливать и натравливать друг на друга. Поэтому давайте сразу же исключим всякое подозрение, если только мы хотим защитить себя от наемных убийц и лазутчиков наших недругов.

Хмельницкому подвели коня, однако Урбач почувствовал, что разговор еще не закончен, и велел подать своего. Хмельницкий обратил внимание, что у Урбача светло-буланый белокопытый скакун, какие почти никогда не встречаются у татар и крайне редко встречаются даже у знатных польских офицеров. Из надежных, хорошо охраняемых теплых конюшен таких коней выводят разве что по праздникам.

– Чем могу помочь тебе, полковник? – спросил гетман, продолжая демонстрировать свое снисходительное прощение.

– Всем. Например, тем, что я не должен вечно скитаться со своей школой в хвосте обоза. Как только мы закрепимся на какой-то из территорий, желательно, подальше от Дикого поля…

– Отдам под твою власть свое имение Субботов [38] . От степи оно будет прикрыто Сечью, Кодаком и Чигирином, с северо-запада – Корсунем и сильным гарнизоном в Звенигородке. В самом Субботове расквартируем твой полк. Так будет надежнее и тебе с твоей школой, и мне.

– Разительный пример мудрого решения сразу нескольких проблем. В том числе и вполне необходимой охраны родового гнезда гетмана, которое будет находиться, как я понял, неподалеку от расположенной в Чигирине ставки командующего, а возможно, и столицы Украины.

– Может случиться так, что ты, полковник, станешь ведать всей моей дипломатией, принимать чужеземных послов, вести от моего имени переговоры и конечно же собирать все сведения о том, что происходит при дворах соседних правителей.

– Великая и пока еще не заслуженная мною честь, – склонил голову Урбач. – Я говорю это не лести ради. И не откажусь от подобной миссии. Не откажусь уже хотя бы потому, что не вижу пока в твоем окружении человека, который бы так тянулся к этому делу, знал столько языков и сделал на этой ниве для тебя столько, сколько успел сделать я, многогрешный.

Выезжая за пределы тайного лагеря, Хмельницкий приметил, что он скрыто, замаскированно оцеплен секретными постами. Что-что, а охрана гнезда «ангелов смерти» оказалась продуманной куда лучше, нежели охрана самого гетмана, упорно не желавшего создавать какое-то особое охранное подразделение.

– А чтобы сам ты, Урбач, не чувствовал себя убогим и безвластным, с сего дня назначаю тебя гадячским полковником [39] . Кажется, ты говорил, что имение ваше – на Полтавщине, неподалеку от Гадяча?

– Неподалеку.

– Завтра же получишь мой указ, который сначала будет оглашен на казачьем совете.

– Важно, чтобы ваши офицеры и генералы, господин командующий, знали о моих чинах и полномочиях, – сдержанно согласился Урбач, давая понять, что чины и должности эти принимает не ради своего благополучия, а ради величия того дела, которому служит. Впрочем, Хмельницкий и сам почувствовал, что служит этот человек не ради имений и чинов. – И еще. Иностранные послы обычно ценят тех из окружения правителя, кого видят рядом с ним во время официальных приемов и переговоров.

– Они будут видеть тебя, полковник. И не только рядом со мной, но и рядом со своими собственными правителями [40] . Теперь, когда я лучше понял, кто ты, что собой представляешь и каковы твои возможности, я сделаю так, чтобы иностранные послы подползали к тебе на коленях. И если время от времени ты станешь пинать их ногами, то с одной стороны это будет восприниматься ими без особых обид, поскольку им известны будут твои полномочия, с другой же – позволит мне время от времени пинать тебя самого, ссылаясь при этом на твое своевластие и сумасбродство. Но уже тогда, когда нужное нам время будет выиграно.

Краем глаза Хмельницкий проследил за реакцией Урбача. Полковник благодушно рассмеялся. Такой расклад полномочий он считал вполне допустимым и приемлемым.

– Наконец-то я вижу, что в Украине появился не только очередной казачий атаман, но и предусмотрительный полководец и правитель. Не стесняйтесь, господин командующий, пинайте, если это нужно для нашего общего дела. Во всем мире пинание таких людей, как я, давно стало неотъемлемой частью дипломатического этикета. Но при условии – очень жестком условии, господин гетман, – что пинание это никогда не будет выходить за пределы государственной надобности и дипломатической хитрости.

Ответ Хмельницкому не понравился. Он не любил, когда его начинали подозревать в излишнем властолюбии и грубости. Хотя понимал, что в нужное время всякий правитель демонстрирует то и другое. Таков удел и такова звезда каждого, кто становится во главе армии, во главе страны. Совершенно очевидно, что Урбачу придется смириться с этим. Точно так же, как ему, Хмельницкому, придется смириться с тем, что Урбач оставляет за собой право быть откровенным и в дипломатическо-разведывательных делах жестко вести свою линию.