Путь воина

Сушинский Богдан Иванович

17

 

Оставив позади лесок, они какое-то время двигались по степной равнине, затем по каменистой осыпи поднялись на небольшое плато, словно бы самой природой созданное для того, чтобы на нем возводили военные лагеря или крепость. Хмельницкий давно заметил, что вместо того чтобы любоваться окрестным пейзажем, он с солдатской заостренностью примеряет ландшафт любой местности к условиям военного лагеря.

– То, о чем мы сейчас будем говорить…

– Не нужно предупреждать меня, господин командующий, – воспользовался паузой Урбач. – Говорить нам с вами предстоит теперь много и о многом.

– Помнишь, ко мне приезжала женщина?

– Знаю, что приезжала только одна – чешская княгиня Стефания Бартлинская. Как вы заметили, я старался не очень-то опекать вас.

– Разве уже опекаешь?

– Нам нужно подумать о вашей охране, которой я обязательно займусь лично. А пока что вас охраняют два мои «ангела смерти» – Савур и Седлаш.

– Твои ангелы? – полуизумленно-полунасмешливо спросил Хмельницкий.

– Что вас удивляет, господин командующий? Да, мои. Они тренируются в моем лагере. Я готовлю их. Может быть, Савуру нужно лично поведать вам, как, по чьему приказу он попал в ваше войско в числе первых повстанцев и по чьему совету стал верноподданно служить вам?

Хмельницкий попридержал коня и почти с ужасом взглянул на Урбача. Какие уж тут, к черту, пейзажи и ландшафты? Он не верил полковнику, просто не в состоянии был поверить.

– И по чьему же приказу он попал ко мне в телохранители и оруженосцы?

– Не удивляйтесь, по моему личному, великий гетман Украины. Именно по моему. Как, впрочем, и полупольский аристократ Седлаш. Таким образом, я готовил свое собственное появление под вашим крылом. Я познакомился с ними сразу же после того, как в свите князя Гяура вернулся из Франции. К тому времени Седлаш уже был агентом Коронного Карлика. Но я сумел перевербовать его таким образом, что гном пока что ни о чем не догадывается. Считает, что Седлаш оказался здесь по его наущению.

Несколько минут гетман чертом крутил своего вороного на узеньком пятачке, за которым начиналась довольно крутая каменистая осыпь. Он сдерживал не столько своего Тавра, сколько собственную ярость.

– Если завтра, полковник, ты узнаешь, что я собрал на площади перед своим куренем и лично изрубил всю свою охрану, всех обозников и вообще все свое ближайшее окружение, то можешь не сомневаться, что их головы, их кровь – на твоей совести. Потому что теперь я уже начинаю с опаской поглядывать на всякого, кто решается подступиться ко мне, вдруг он тоже был агентом Коронного Карлика, а затем притворился, что становится твоим эмиссаром.

Урбач воинственно рассмеялся. Его смугловатое, слегка курносое лицо по-лисьи удлинилось от необузданного порыва профессионального самолюбия.

– Истребить всех, кто сумел приблизиться к вам, – способ радикальный и в принципе вполне приемлемый. Да только вы с этим пока не спешите, командующий. Многие полководцы и правители были свергнуты или погибли во время заговоров именно потому, что или вообще ни разу не истребляли свое ближайшее окружение и даже не разгоняли его, или же делали это несвоевременно и неумело. В этих делах тоже положитесь на меня, как обычно полагаетесь на лекаря, – все еще оскаливался он в желтозубой улыбке. – Истреблять советую только по моему тайному сигналу. И так, чтобы в пылу горячки не изрубить своих, воистину преданных.

Хмельницкий оценил его юмор и наглость сдержанной улыбкой человека, которому помогают выбраться из глупейшего положения, в какое, однако, сами же и поставили его.

Впрочем, гетман начинал понимать, что чрезмерно увлекся всевозможными хлопотами, связанными с созданием армии, а также с вечной головной болью по поводу того, как эту армию вооружить, одеть и накормить. Думая о сражениях, которые еще только предстоит выиграть или которых следует избежать… он почти упустил из виду всю ту игру нервов, интересов и характеров, что разворачивалась за пологами его шатра. Вот почему многое из того, что открывалось ему в беседе с Урбачем, становилось для него настоящим открытием.

– Значит, пока чешка гостила здесь, ты не очень плотно опекал меня… – вернулся гетман к тому, с чего и начат был их разговор. – Примешь мою запоздалую признательность за это прямо сейчас? – иронично осклабился он.

– Готов принять, – стойко ответил полковник. – Однако спросить вы хотели не об этом.

– Не об этом, понятное дело. Что ты можешь сказать о княгине? О ее появлении здесь. Уж ее-то, надеюсь, подослал не ты, мой гадячский – но не гадючий же! – полковник?

– Ее – нет, господин командующий, – Урбач задумчиво посмотрел вдаль и улыбнулся какой-то своей затаенной мысли. – Такую женщину я бы вам подсылать не стал. Несмотря на то, что она старше меня. Не стал бы подсылать ее повелителю Дикого поля, восходящему в своей славе на причерноморском небосклоне, как полноликая луна – над толпами мекских паломников, потому что не рискнул бы.

– Наконец-то я тебе поверил. Впервые ты заговорил убедительно. Мне тоже казалось, что в Бахчисарае нас свела воля случая.

– Ее Величество Судьба вас свела там, гетман, – мягко поправил его Урбач, – сама судьба. Пренебрегать которой так же страшно, как и доверяться ей.

– Но затем она побывала в Кодаке, а также в Кременчуге, где встречалась с графом Потоцким и польным гетманом Калиновским. Сама призналась в этом. Однако так и не сумела объяснить, что же заставило ее вернуться в мой лагерь.

– Признаюсь, ее повторное появление в лагере нас очень насторожило.

– Ты сказал: «нас»?

– Меня и Ганжу. Если помните, полковник Ганжа лично охранял вас, не доверяя эту обязанность никому другому?

– И ты знал об этом?

– Я окружил всю местность усиленными разъездами, балки и долины утыкал своими засадами. Опасался, как бы вслед за княгиней не прорвались поляки, разведка которых рыскала неподалеку.

Хмельницкий присвистнул от удивления.

– Так что ты знаешь о княгине Бартлинской? Как видишь, ты первый, с кем я решился заговорить о ней. У тебя первого спрашиваю, можно сказать, совета. Что же касается моей безопасности, то о ней я позабочусь сам.

– Точных сведений у меня нет. Присутствовать при встрече княгини с графом моему эмиссару не удалось. Однако не сомневаюсь, что ее склоняли к покушению на вас, к обычному в таких случаях убийству. Как не сомневаюсь и в том, что вернулась она по совету Потоцкого. Кстати, она не пыталась каким-то образом уговорить вас прекратить борьбу против поляков?

Хмельницкий задумался. К своему удивлению, он почти не помнил, о чем они говорили тогда в карете, а затем в шатре. В памяти остались только белизна ее тела, ее поцелуи, ее неповторимое «Бог-дан».

– Если она и говорила о чем-то подобном, то лишь из страха за меня, – неуверенно предположил гетман. – Только из опасения, упрашивая чисто по-женски…

«Как же тебе, командующий, не хочется, чтобы хоть малейшая тень подозрения пала на эту женщину!», – мысленно отхлестал его Урбач, сохраняя при этом вежливое простодушие.

– И все же уверен, что в польском лагере ее пытались уговорить и даже подкупить. Но, судя по всему… К вам же она вернулась только потому, что представился случай. Потоцкий дал ей охранение, которое осталось далеко за пределами нашего лагеря, к тому же помог деньгами. Чего не догадались сделать вы, господин командующий.

Хмельницкий виновато взглянул на Урбача: «Откуда ты взялся на мою голову, сатана-искуситель?!»

– Ты прав, не помог. – Хотел добавить еще что-то, но не сумел подыскать нужные слова, вместо них – гневно постучал кулаком по лбу.

– Не казните себя на площади перед собственным шатром, господин командующий, – смилостивился над ним полковник. – Люди, которые встретили карету в Болотной балке, были очень похожи на разбойников. Но прежде чем лучники княгини взялись за свое оружие, они сумели предупредить, что являются гонцами гетмана. Денег, которые тоже были переданы госпоже Стефании через начальника ее охраны, вполне хватило для того, чтобы княгиня не почувствовала себя оскорбленной столь неуклюжей подачкой.

– Ты и об этом подумал, об этом позаботился?! – удивленно воскликнул гетман. – Господи! Но у меня и нет денег для нее. Вернее, есть, но… Нам нужно закупать оружие, провиант, порох, платить жалование…

Урбач понимающе усмехнулся.

– Мы ведь взяли эти деньги не из армейской казны.

– Откуда же? – подозрительно прищурился гетман.

– Кое-что «повытряхивали» на черный день и для нужд школы нашей из пленных и погибших врагов. Да еще трофейное оружие на волости небедным повстанцам распродали. Считайте, то самое, что вы, гетман, собираетесь за свои деньги покупать.

Хмельницкий повертел головой и застонал, словно ему только что всадили в грудь все стрелы, имеющиеся в колчане моравских лучников Стефании. Но, вместо того чтобы пожалеть его, Урбач поучительно развел руками.

– Понимаю, что слишком растратились, при нынешней-то бедности нашей, но ведь женщины всегда стоили очень дорого, причем любые. А уж на такую, как эта королева Моравии, скупиться вообще постыдно.