Путь воина

Сушинский Богдан Иванович

29

 

Столы были накрыты на небольшом степном плато, на котором солоноватые ветры, прорывающиеся с Черного моря, встречались с болотными ветрами Полесья, а настоянный на майских травах сухой воздух степи порождал вещие миражи, сливающиеся с речным поднебесным отражением Днепра.

Эти наспех сколоченные из боевых повозок столы располагались рядом с полем боя.

Победители и побежденные сидели за ними, как равные, и многие тысячи убиенных ими уже были не в счет.

Убиенные лежали там, в низине. Еще не преданные земле, но уже преданные на земле. И там был свой, вороний, пир. Все они – поляки и украинцы, казаки, гусары и саксонские пехотинцы, литовские аристократы и белорусские реестровики – тоже были теперь равными на вечном пиру смерти. На том пиру, на котором не произносят тостов, не поднимают бокалов и на котором за все заплачено собственной кровью – уже освобожденной от злобы и ненависти, от дворянской гордыни и мелкопоместной зависти, от воинского азарта потомственных рыцарей и богобоязненного страха крестьян-новобранцев.

– За живых! За воинскую славу рыцарства, на каких бы полях сражений она ни проявлялась, – провозгласил первый тост все еще живой среди живых гетман Хмельницкий, обведя всех сорок наиболее знатных польских офицеров взглядом победителя.

– За славу рыцарства, – мрачно поддержали его несколько поляков, чьи голоса тотчас же потонули в воинственном кличе украинских полковников.

Все плененные аристократы сидят здесь. Во главе с раненным в шею и руку польным гетманом Калиновским. И все они пьют и будут пить за те тосты, которые станет провозглашать он, гетман всея Украины.

Кто там брезгует угощением? Кто решится не поддержать тост? Он, Хмельницкий, пока что пиршествует с побежденными, но ведь он может пиршествовать и на их черепах.

– За лучших воинов войска польского, проявивших в этом сражении священные образцы храбрости и мужества!

– За лучших воинов, что остались там, в урочище Гороховая Дубрава!

Пьют все.

Водки не жалеть.

Все равно она добыта в обозах тех, кого ею угощают. Как и все эти яства, от которых ломятся столы.

Пир с побежденными, на костях побежденных – и за их счет… Вот высшая цель любой победы, какой бы ценой и с какой официальной версией она бы ни добывалась [46] .

Кто посмеет узреть в этом несправедливость? Любая несправедливость, освященная мечом, становится высшей справедливостью, поскольку утверждается в качестве таковой этим же мечом.

– За то, чтобы это сражение было последним, – поднялся из-за стола полковник Ганжа. – Пусть поляки чтят своего короля и своих епископов, а казаки – своих гетманов и своих православных святых!

Опустошил розоватый кубок из венецианского стекла, чуть отвернувшись от стола, подбросил его и рассек на лету.

– За последнее сражение!

Для кого последнее? Для победителей, которые отныне могут диктовать свою волю на всей территории от днепровских порогов до Вислы?!

Для побежденных, которые отныне вынуждены будут увести в Польшу все свои гарнизоны, разрушить крепости и замки?

Для крупнейших польских магнатов, чье благополучие веками строилось на окропленной Божьей слезой украинской земле и на окропленных соленым потом кровавых крестьянских мозолях?

– За последнее сражение, после которого кони наши будут напоены из Вислы!

Кто там из пленных поднялся? Кто схватился за пустые ножны?

– За саблю хочешь схватиться, – подступился к гордецу полковник Мрозовицкий [47] ,сабельная его душа! А что, ему позволено. Лучший из фехтовальщиков, уже признанный первой саблей войска!

И замерло пиршество.

– Вот тебе оружие, – выхватил его из ножен первого подвернувшегося под руку казака.

– Не брезгуй, шляхтич, перед тобой польский аристократ, избравший своим рыцарским орденом казачество.

Короткая яростная схватка. Какой-то замысловатый финт, какой-то немыслимый выпад. И в падении, с разворота, скользящий удар саблей в висок. Еще один удар, уже не мести, а милосердия.

Бокалы подняли все вместе.

Прекрасное фехтование!

Потрясающий удар!

Есть кто-либо на просторах от Дона до Вислы, кто достойно сразился бы с полковником Мрозовицким?

Нет достойных!

За лучшую саблю шляхетной Польши! За польское оружие! За рыцарскую честь, доставшуюся сынам Польши еще от рыцарей Грюнвальда.

– Про Украину забыли, поганцы! – мрачно удивился полковник Ганжа, самоубийственно наполняя водкой пустые ножны сидевшего рядом польского полковника. – Совсем страх потеряли! За чьим столом роскошествуют?!

– Пей. Пей, тебе говорят! – настойчиво подбадривал кто-то из казачьих атаманов польского офицера. – Чье оружие славнее – это мы вам под Варшавой покажем. Причем очень скоро.

Почти никто не обратил внимания, как через заслон личной охраны гетмана прорвался полковник Урбач. Как вздыбил коня, да так, что чуть не выбил копытом кубок из рук Хмельницкого.

– На кол захотел, чернь поганская?! – изумился гетман.

– Весть принес.

– На пиру вестей не принимаю.

– Эту примешь, гетман, – уверенно проговорил Урбач, недоверчиво оглядывая пиршествующих. – Только не хотелось бы при всех.

– Говори. Теперь и здесь – можно.

Начальник гетманской разведки вновь настороженно осмотрел своих и чужих, не доверяя ни тем ни другим. Слишком хорошо знал, как свои становятся чужими, когда есть за что продаться врагу.

Склонившись с седла, вполголоса, почти на ухо гетману, проговорил:

– Умер король Польши. Нет больше короля Владислава.

Хмельницкий отшатнулся от него.

– Кто сообщил?

– Не сомневайся, весть правдивая, – уклончиво ответил Урбач.

– Но ведь тогда все, что мы с ним задумали… – с полупьяной непосредственностью пробормотал гетман. – Вообще вся эта бойня теряет всякий смысл. Что же теперь

– Не здесь, – прервал его полковник. – Что задумано, то задумано.

Хмельницкий поднес ему свой кубок. Рука гетмана предательски дрожала.

– От того, что выпью, он не оживет. Потому что умер уже. В Литве. В каком-то городке, черт бы его, запамятовал. Только что примчался гонец.

– К полякам?

– К тебе.

– Где он?

– В шатре.

– Но почему шепотом?

– Да потому, что не уверен, что все присутствующие здесь должны знать: о смерти короля Польши тебе сообщили уже сегодня, а не через две недели. Может, тебе, гетман, выгодно делать вид, что ничего об этой скорби поляков не ведаешь?

Хмельницкий вырвал кубок из рук Урбача, поднес к губам, но выпить так и не смог.

– Король Владислав умер… [48] – Кажется, только сейчас по-настоящему дошел до него смысл этого страшного, еще не осмысленного, с совершенно необъяснимыми и непредсказуемыми последствиями, известия. – Что же теперь? Значит, Польша осталась без короля? – вопрошал он таким же заговорщицким шепотом, каким только что ему сообщили эту странную новость.

– Даже похоронив его, Речь Посполитая все еще не смогла смириться с этим. Польша без короля, что Иисус без распятия. В Польше короля любят только за муки.

– Всех нас любят лишь до тех пор, пока страдаем и мучаемся. Как только нам открывается лик божественного просветления, страдать начинают все вокруг. От того, что не страдаем мы. И только тогда узнаем, как много врагов вокруг нас. И как мы одиноки среди толпы целующих нас и омывающих нам ноги. Так где он, этот гонец?

– В шатре. С завязанным ртом.

– Ганжа, Кривонос! На этом «поле брани» торжествовать должны не наши сабли, а наши желудки. И проследите, чтобы ни один высокородный шляхтич подняться с него до утра не смог.

– За мудрость гетмана!

– А что будем делать с Потоцким? – спросил все еще не пьянеющий полковник Глух, сидевший напротив Кривоноса.

– Он по-прежнему должен пребывать в полотняной крестьянской сорочке, под крестьянской повозкой, на попоне… – подтвердил свой приговор Хмельницкий. – Его первого отдам татарам, и даже денег не возьму. В подарок хану.

Урбач спешился и пошел вслед за Хмельницким.

– Так, говоришь, в шатре он, с завязанным ртом?

– Только сейчас я понял, почему гонцам, приносившим подобные вести, монгольские мурзы немедленно рубили головы.

– После первых побед пойдут такие вести, что не нарубишься голов наших православных, – успокоил его Хмельницкий.

– Впрочем, этот гонец не от королевы. И не от канцлера.

– То есть это не гонец, которого направили к Потоцкому?

– Он шел к нам. Того, настоящего, коронного гонца, они еще пришлют. Но это будет позже.

– Кем же послан этот? – удивился Хмельницкий.

– Мне он мог бы признаться, но только под пытками. Я не стал добиваться признания такой ценой, зная, что вам он откроется без всякого принуждения.