Стоять в огне

Сушинский Богдан Иванович

49

 

Андрей тронулся в путь ранним утром и со всеми возможными предосторожностями начал пробираться к шоссе в обход лагеря, замирая каждый раз, когда до него долетал треск ветки или появлялась фигура человека. Дважды ему в самом деле удавалось обнаруживать полицейские патрули, притаившиеся по обе стороны разбитой лесной дороги. Взяв под наблюдение просеку, гитлеровцы как бы расчленили весь лесной массив на две зоны. А ему во что бы то ни стало нужно было попасть в ту, другую зону.

Проследив путь очередного, на этот раз конного, патруля, Громов подполз к изгибу дороги, незаметно преодолел ее и потом еще долго полз, подбираясь к небольшой каменистой впадине, в которой мог бы чувствовать себя в безопасности. Но как только он поднялся, чтобы, пробравшись через каменный завал, вскочить в нее, откуда-то с вышины до него вдруг донеслось:

— Эй! Эй, слышь?!

Лейтенант упал за ствол сосны, навел автомат на крону ближайшего дерева, приготовившись к стрельбе, и только тогда увидел прямо перед собой мальчишку лет тринадцати-четырнадцати.

— Партизан? Ты кто, партизан? — без особого страха поинтересовался этот лесной абориген.

— Допустим. А ты кто? Чего на дереве? — мальчишка сидел на развилке двух толстых веток дуба, словно в седле, и держал в руке длинный немецкий тесак. — Чего забрался туда, спрашиваю? — негромко допытывался Громов, угрожающе поведя стволом автомата.

— Тебя выслеживаю.

— Что?!

— Ну, тебя жду, партизана, — ничуть не испугался его автомата мальчишка. — Кукушка я.

— Что значит: кукушка? Ну-ка слезай!

— Если слезу — можешь убить. А тут не достанешь. Стрелять тебе нельзя. Рядом полицаи.

— Я не собираюсь тебя убивать, — сказал Громов, поднявшись с земли и быстро оглядываясь по сторонам. — Тебя что, действительно?… Чтобы следил?

— Говорю же: кукушка, — все лицо мальчишки было покрыто какой-то красновато-коричневой сыпью, а кисть руки, в которой держал тесак, опоясана грубым ожоговым шрамом. — Нас таких одиннадцать. По всему лесу. Приказано: увидите кого — сразу кричите. Убегайте и кричите. Что угодно, лишь бы орать. И вся служба.

— Уже даже приказано? — зло сплюнул Громов сгусток слюны. — И вы что — всю ночь просидели на деревьях, высматривая нас?

— Только днем. Вот сейчас, утром, залез сюда. Завтра тоже придется. Дня три, наверно. По мне — хоть неделю. За паек ведь.

— За паек, говоришь? — кивнул Андрей. — И сразу нашлось столько добровольцев?

— Почти все — дети полицаев. Из двух сел. Отчим мой тоже в полиции. Да только пропивает он все, в доме голодно.

— Понял. Кукушки из детей полицаев — это что-то новенькое. Оккупационные власти начали приспосабливаться к партизанской войне.

— Повезло тебе, другой бы сразу закричал.

— Благодарности требуешь? — поиграл желваками Громов. — Ну-ну… Потом разберемся. Там дальше есть еще какие-нибудь немцы-полицаи?

— У скалы. Скалу обходи. Тропинки тоже, — рассудительно советовал парнишка. — Тебе что — в село нужно?

— Да вроде.

— Только ты меня тоже не выдавай, если попадешься. А то ведь повесят. Или забьют. Сам отчим прибьет. Лютый он на меня… почему-то.

— Значит, тебе тоже несладко, — смягчил тон Андрей. — Ясно. Что в селе говорят про партизан? Отчим что?…

— Да разбили вроде вас всех. А те, что не погибли, ушли в другие леса. А еще говорят-байкуют, что где-то недалеко, в долине, за лесом, нашли два парашюта. Вроде как десантники наши.

— Что-что там нашли?!

— Я сам слышал. Десантники. Вроде к партизанам пробиваются. Они-то думают, что партизаны еще здесь, в этом лесу.

— Слушай, про парашюты — это что, точно?

— Ну.

— Сколько ж их было, парашютистов? Всего двое? Что люди говорят?

— Может, двое, а может, больше, просто эти двое от своих отбились. Отчим говорит-байкует, что за парашютистами немцы будут гоняться до тех пор, пока не выловят. Это партизан они еще терпят, относительно парашютистов приказ другой. Брать-ликвидировать — и все тут.

— Понятно. И на этом спасибо. Кукуй дальше. Если еще кого увидишь, тоже не выдавай. И на вот, возьми, — достал из подсумка банку консервов.

— Нельзя мне, — растерянно оглянулся мальчишка. — Спросят, кто дал.

— В лесу нашел. Вот здесь, в этом распадке. О Беркуте что-нибудь слышал?

— Ну. За главного у них был. Беркут и еще Иванюк. Отчим говорил. Он когда выпьет — байкует, байкует… Мать просит, чтобы молчал, слушать — и то ведь страшно, а он все-все… И кого убили, и кого повесили, и как вешали… И как в участке бьют…

— И что говорят о Беркуте? Где он сейчас?

— Убили. На Змеиной гряде. И зарыли тайком, в чащобе, чтобы партизаны не нашли его могилы.

— Вот как? Уже и зарыли? Лихо это у них получается. Держи!

Мальчишка поймал банку и быстро засунул себе за пазуху.

— Что в ней? — спросил. — Мясо? Рыба?

— Тушенка. Бельгийская.

— Мясо! — радостно похлопал мальчишка рукой по банке на животе. — Хорошо! Завтра тоже попрошусь на это дерево. Будешь возвращаться — иди смело.

— Об этом и хотел тебя просить. И поинтересуйся у отчима о парашютистах. Тяни из него все, что знает. Завтра расскажешь.

«Десантники! Неужели действительно высадили, как обещал Украинский штаб партизанского движения? — размышлял Громов, уже беспечнее направляясь к Залещикам. Места здесь были знакомые, и ему не стоило особого труда пробраться к селу, минуя тропинки и лесные дороги. Тем более что он старался избегать их даже в те времена, когда немцы боялись сунуться в этот лес. — Конечно, германцы могли и выдумать этот десант, чтобы получить право стянуть сюда все имеющиеся военные силы. Мол, большой десант, поэтому и партизаны будут сражаться особенно упорно. К тому же самолеты сбросили им большую партию оружия. Что ж, неплохое оправдание перед командованием. Ну а если парашюты действительно обнаружены?…»

Громов знал, что в последнее время Иванюк несколько раз связывался с Большой землей по рации, имеющейся в небольшом отряде Корчака, базирующемся в соседнем районе, и тоже просил прислать в свой отряд радиста. Кстати, после одного из таких сеансов он под большим секретом сообщил, что в штабе партизанского движения очень интересуются им, Беркутом. Там, оказывается, уже слышали о таком «партизанском лейтенанте» от Корчака, имели сведения о нескольких его операциях, поэтому просили немедленно выяснить, откуда он взялся, настоящую фамилию, действительно ли в совершенстве владеет немецким, сколько людей в группе…

Тогда Громов не придал этому запросу особого значения. Он понимал: группа появилась неожиданно, командир владеет немецким… Это не могло не насторожить людей из Украинского штаба партизанского движения, да и контрразведку тоже. Понимал он также, что Центр, как называл этот штаб Иванюк, очевидно, просил его подробно охарактеризовать Беркута. Хотя Иванюк и скрыл это. Вспомнив обо всем этом, Громов подумал, что, возможно, один из парашютов принадлежал именно тому радисту, которого Центр, наконец, решил направить в отряд Иванюка. А может, и в его группу. Почему бы и не в его? И оружие, взрывчатки пытались подбросить, да только опоздали. Впрочем, операция немцев началась неожиданно… Предупредить Центр было невозможно.

Пришел бы этот чертов Панащук! Вдруг он хоть что-нибудь сообщит о десантниках. Хотя нет, он не сможет прийти. Зная, что в лесах столько немцев и полицаев… Не рискнет. Конечно, не рискнет — и правильно сделает. Разумнее переждать.