Стоять в огне

Сушинский Богдан Иванович

52

 

Полицаи, маявшиеся у шоссейного моста, с удивлением наблюдали за немцем, тянувшим из леса телефонный кабель. Один из них предположил, что, очевидно, немцы хотят подсоединить кабель к проходящей рядом воздушной линии, но другой тотчас же возразил, что немец вовсе не телефонист. Очевидно, вермахтовцы минируют подходы к лесу и хотят где-то за дорогой, в балке, посадить своего минера с адской машиной.

Наверное, полицаи так, безучастно, и наблюдали бы за немцем, но вдруг, у самой дороги, он поманил одного из них пальцем. Тот подбежал. Немец ткнул ему в руки катушку и, показывая на овраг под небольшим мостиком, по которому едва пробивался заиленный ручеек, приказал: «Бистро! Шнель! Пошел!»

Полицай умоляюще посмотрел на оставшегося на мосту старшего полицая, но тот лишь растерянно развел руками: ничего, мол, не поделаешь, немец есть немец.

— Да, попробуй не подчинись, — согласился с ним полицай, поглядывая то на болото, то на свои до блеска начищенные немецкие сапоги. — Тут же и пристрелит.

— Вас?! — рявкнул почти двухметрового роста немец-связист, на котором форма еле сходилась, да и автомат он держал в руке, как детскую игрушку.

— Да иду, иду! Что разваскался, хрен твоему деду?!

Сам немец обошел мост по дороге, а спустившись по ту сторону его, вовсе не спешил отбирать катушку — наоборот, начал подталкивать полицая.

— Туда, туда, русише полицай! Шнель!

— Да он что, до села меня заставит тащить?! — крикнул полицай, оглядываясь на своих. — Ты же старший, Охримюк! Скажи ему!

— А ты ему сам скажи! — придурковато рассмеялся Охримюк. — Дотяни вон до леска! Там и катушка кончится!

— Да, леська, леська… Туда… — подтвердил и тем самым успокоил полицая немец. — Там ест этот… пост, наблюдатель.

— Какой пост? Какой наблюдатель? — снова начал возмущаться полицай, когда на опушке леса немец не остановился, а продолжал поторапливать: «Шнель, шнель!…»

— А теперь стой, — неожиданно приказал Громов по-русски, как только, размотав почти всю катушку, полицай уперся в густую стену кустарника, подковой схватывающего подножие холма. И сразу же сорвал с его плеча винтовку.

— Ты чего? — не понял полицай, не сразу отреагировав на то, что немец вдруг заговорил на чистом русском.

— Пришли. Будем знакомиться. Беркут я. Слышал, наверное?

— Ты?! Беркут?! Так ты?…

— Я спрашиваю: имя такое — Беркут — слышал? — незло и негромко спросил Громов, толкая его, уже обезоруженного, к ближайшему дереву.

— Ах ты ж гад! — вскипел полицай, худощавый парень лет двадцати восьми со смуглым, почти по-девичьи смазливым лицом. Громов только сейчас присмотрелся к нему. — Как же ты, паскуда, снова ушел от них?! Ведь они этот лес вдоль и поперек прошли-прочесали!

— Тебя не было, — жестко улыбнулся Беркут. — Был бы ты, я бы, конечно, попался. Смерть примешь по-солдатски или, как паршивый полицай… у ног валяясь?…

— Да когда ж тебя, гада, уже пришьют? Сколько ж ты крови людской выпустил?!

— Вражеской, пан полицай-предатель, вражеской. Так будет точнее. Но, видно, мало выпустил, если вас еще вон сколько! Непонятно даже, откуда столько набралось. На землю! Руки за спину! Лежать!

— Ну, сволота! Ну, гад! — рычал тот, уже лежа в траве, заложив руки за шею. — Почему ж я тебя еще там, у моста?… Ведь почуял же неладное. Почуял же! А подчинился. Знал же, что ты в немецком появляешься, по-немецки кудахтаешь… Под офицера подделываешься.

— Я и есть офицер. Лейтенант, — спокойно объяснил Громов, отсекая тесаком на пеньке большой кусок провода. — Неужели не слышал? Только своей армии и своей страны, которую ты предал. Это тебе на петлю, — бросил провод на спину полицаю. — Стрелять нельзя. Поэтому придется тебе самому. Во искупление… Вставай. Вон над тобой ветка. Влезай, привязывай. Быстро! Парашютистов нашли? Хотя бы одного? — спросил он, когда, скрипя зубами от ярости, полицай взобрался на дерево.

— Всех схватили, всех! — прорычал тот, обвязывая одним концом провода толстую ветку. — И тебя, гада, повесят. Но сначала жилы вытянут. И кости переломают. В гестапо.

— Какой будет моя смерть — я знаю. Так все-таки — что слышно о парашютистах? Где они?

— Ничего я тебе не скажу. Ничего, понял?! Я вас, таких, как ты, десятки уложил. Я вас, гадов, там, под Подольском, стольких в землю позагонял, что она, земля эта, три дня ходуном ходила! Могила трескалась от недобитых, но уже присыпанных!

— О, так это и ты там поработал? Слышал, а как же… Даже видел этот противотанковый ров. Ну, тогда мне и грех отмаливать за тебя не придется. Слезай. Вон пень. Делай петлю. Как дальше — ты знаешь.

Какое-то время полицай озверело смотрел на Громова, решая, как повести себя, потом медленно обвязал шею проводом, затянул его на узел и вдруг, резко повернувшись к Громову лицом, метнул в него нож. Лейтенант даже не успел отреагировать на этот бросок, но, к счастью, нож прошел над плечом и впился в землю в трех шагах позади него.

«Что же ты голенища его не проверил?! — выругал себя Громов. — Сколько же тебя, дурака, жизнь учила!»

— Везучий же ты, Беркут! — вдруг удивительно спокойно проговорил полицай. — Мне бы твое везение. Не побывал бы я ни в тюрьме, ни в этой вшивой полиции, а сидел бы сейчас где-нибудь за кордоном и загребал деньгу. А вся твоя болтовня: «Родина, предатель»… Наплевать мне и на ихнего Гитлера, и на вашего Сталина, и на всех вас. Меня еще по суду должны были расстрелять, да помиловали. Но, видно…

Громов повернулся и молча пошел вон. Он думал, что полицай так и останется на ветке. Что он еще попытается переждать, попытается испытать судьбу: вдруг Беркут не вернется и не выстрелит в него. Но, к своему удивлению, услышал позади себя сдавленное рычание, похожее на рычание зажатого между жерновами пса, и… оглушительный треск ветки…

«Бросился-таки! — подумал Громов, не оглядываясь. — Его бы лють — да на путь праведный!…»