Стоять в огне

Сушинский Богдан Иванович

7

 

— Что за визит? Кого это вы привезли? — шагнул Беркут к ефрейтору. Краем глаза он следил, как Готванюк медленно, чертовски медленно, приближается к стоящим у заднего борта Лесичу и солдату. Старик узнал его. И даже не скрывал этого. Но им обоим повезло: в эти минуты солдат не видел лица арестованного.

— Приказано доставить сюда этого старика, — ответил ефрейтор. — Это его дом, господин оберштурмфюрер СС.

— Кто именно приказал? Теперь гестапо уже само развозит арестованных по домам?

— Приказал гауптштурмфюрер СС Штубер.

— Кто-кто?! — почти изумленно переспросил Громов. — Как вы назвали его фамилию?

— Именно так: Штубер.

— Штубер?! — но, спохватившись, тотчас же пробормотал: — Ах, да-да. Знаю, знаю такого гауптштурмфюрера. Приходилось встречаться.

Тем временем Готванюк уже оказался возле Лесича.

— Что, старик, доигрался? — злорадно усмехнулся он, заглядывая в кузов. Свой карабин Готванюк держал на плече, как дубину. Солдат, конвоировавший старика, что-то буркнул в ответ и нетерпеливо посмотрел на ефрейтора, ожидая приказаний. Этого было достаточно, чтобы Готванюк успел ударить его прикладом по голове. В тот же миг сильнейшим ударом в сонную артерию Беркут сбил с ног ефрейтора и бросился в кабину к водителю.

— Спокойно. Не двигаться! Жить хочешь?

— Да, господин… — водитель хотел оторвать руки от руля, на который прилег отдохнуть, но не смог.

Чуть запоздав, рванул дверцу и Мазовецкий.

— Присмотри за этим! — бросил ему Беркут, оставляя кабину.

Второй удар прикладом солдат, конвоировавший Лесича, получил уже лежа на земле, когда пытался подняться. К тому же Костенко штыком добил ефрейтора и вместе с Коларом тоже подбежал к машине.

— Что произошло? Зачем вас сюда привезли? — взволнованно спросил Беркут у Лесича.

— Куда же еще? Домой ведь.

— Да? Домой? За какие услуги?

Лесич недоумевающе взглянул на Беркута и молча достал из-за пазухи конверт с письмом Штубера.

— Не понял.

— Письмо. От их офицера, — кивнул на ефрейтора, еще дергавшегося в конвульсиях у подножки машины. — Для тебя писано.

— Для меня?! — Беркут повертел конверт в руках, однако вынимать письмо не стал. Для чтения у него просто не было сейчас времени. — Собрать оружие — и в машину, — приказал бойцам. — Вы, отец, тоже с нами.

— Куда с вами? Наездился. Хватит.

— В машину, — не резко, но достаточно твердо приказал Беркут. — Потом поговорим. Все немедленно в машину! Трупы с собой.

Немного потоптавшись, Лесич с тоской взглянул на свой дом, на порог которого так и не ступил, и молча повиновался.

Беркут проследил, чтобы старику помогли забраться в кузов, и сел рядом с водителем.

— Разворачивайся. И помни наш уговор: будешь умным останешься жив.

— Это правда?

Беркут искоса взглянул на него и поиграл на весу пистолетом.

— Вы ведь немец? Разве не так? — с надеждой в голосе спросил солдат. Он был еще совсем юным, вероятно из последнего призыва. Глядя на него, Громов вспомнил водителя той первой вражеской машины, которую он захватил в начале войны. Того он тоже помиловал. И никогда не жалел об этом. Интересно, как сложилась его судьба?

— Да, немец. Разворачивайся. — А когда шофер завел мотор и развернулся, добавил: — Ты что ж, подумал, что оберштурмфюрер СС может оказаться партизаном? Это ваш гауптштурмфюрер Штубер — предатель. Он освободил старика, потому что сам давно снюхался с партизанами. Я — из службы безопасности и получил приказ перехватить вашу машину, а Штубера арестовать. Ефрейтор и солдат, очевидно, тоже предатели.

— Господи, неужели они тоже?

— Это выяснит гестапо. Выезжай на шоссе и двигайся в направлении Подольска.

— Яволь, господин оберштурмфюрер. Я не знаком с господином Штубером. Меня лишь недавно прикомандировали к гарнизону крепости.

— Гарнизону крепости? Какой… крепости?

— Разве вы не знаете? Штубер и весь его отряд располагаются в Подольской крепости. Они там уже несколько недель.

— Да? Ну да, да, конечно, — понял свою ошибку Беркут. — Вижу, ты хороший солдат и лишь поэтому признаюсь тебе: я только что из Берлина. И пока еще не успел толком ознакомиться со здешней обстановкой.

Доехав по шоссе до первого проселка, он приказал водителю свернуть к лесу.

Тот испуганно взглянул на оберштурмфюрера. Успокоенность, появившаяся после обстоятельных объяснений офицера, сразу сменилась подозрением и страхом. Он еще мог как-то объяснить для себя, почему оберштурмфюрер так свободно владеет русским языком — в отряде Штубера тоже было несколько немцев, хорошо говоривших по-русски. Но этот приказ свернуть в лес…

— Не поедем же мы в город с трупами, — снова нетерпеливо объяснил Беркут. — Операция совершенно секретная. Тела придется оставить в лесу. Потом ты повезешь нас в крепость. Там мы арестуем Штубера — и в гестапо. Не исключено, что за эту операцию ты получишь отпуск.

Беркуту хотелось, чтобы водитель вел себя смирно и не мешал ему сосредоточиться. Трупы же в самом деле следовало завезти подальше в лес, присоединив к ним и труп водителя. Таков закон войны.

* * *

Проехав километра два по лесной дороге, Беркут решил остановиться у стоявшего чуть в стороне старого колодца с обвалившимся срубом. Неподалеку отсюда, на склоне балки, его группа заложила в прошлом году свой первый лагерь. Правда, пробыли они там всего месяц, так как вскоре пришлось уходить в глубь леса. Тем не менее он считал эти места чуть ли не родными. Что ни говори, из этих мест они выходили на свои первые операции и сюда же счастливо возвращались… Вот только возвращались, правда, не все.

— Сверни к колодцу, — приказал водителю.

— Яволь, господин оберштурмфюрер, — покорно ответил тот. А когда партизаны спрыгнули с машины, старался держаться поближе к нему. Сейчас он не доверял ни людям в форме полицаев, ни даже унтер-офицеру…

— Колар, отвечаешь за водителя, — приказал Беркут, отходя к срубу. — Мазовецкий, Готванюк и Костенко, похороните убитых. А мы, Клим Васильевич, — обратился к Лесичу, — пока что присядем здесь, на сруб, и прочтем послание твоего добродетеля-эсэсовца. Не так уж часто приходят к нам в лес письма. Особенно из гестапо…

— Да я хоть и не читал, а знаю, о чем там, — проговорил Лесич. — Этот шваб велел передать, что допрашивать тебя не будет, пытать — тоже, просто хочет поговорить. Обещает, что в день переговоров тебя никто не тронет.

— Благородный человек, — иронически ухмыльнулся Беркут, вынимая из кармана письмо.

— Не знаю, какой он там в благородстве своем, но что хитрее всех тех офицеров, которые допрашивали до него, — это ясно. Хитрее, стервец, это я сразу почувствовал.

Послание гауптштурмфюрера Вилли Штубера поразило Андрея. Командир отряда специального назначения «Рыцари Черного леса» (и не побоялся же написать, что такой отряд существует!) приглашает его, Беркута, а также его ординарца в течение ближайших десяти дней посетить крепость для дружеской беседы за рюмкой коньяку! Всего-навсего! Словно бы не было ни войны, ни оккупации, ни партизан. Неприкосновенность личности ему гарантируют словом чести офицера СС. А прибыть господин Беркут «может в любое время. Даже ночью. Часовые будут предупреждены. Паролем будут служить слова: “Я — Беркут”. Пропуском — настоящее письмо».

«Штубер, опять Штубер?! Откуда он взялся?» Неужели водоворотом войны к этому берегу снова прибило того самого Штубера, с которым ему пришлось сразиться возле 120‑го дота? А может, это гестапо использует фамилию оберштурмфюрера, чтобы показать, что им обо мне все известно?

— Я тоже не пойму, чего они добиваются, — вздохнул старик. — Да и стоит ли мозги сушить? Порви эту писанину и возвращайся в лагерь.

— Возвратиться мы всегда успеем.

— А ведь, похоже, они о тебе действительно все знают, — развел руками старик, проникнувшись его сомнениями. — И что у меня прятался, и про Крамарчука. И что вы с сержантом похожи между собой. Но только ты мне вот что скажи: как они узнали обо всем этом? Кто вас выследил, кто выдал?

— Кто выследил — это уже не тайна. Кравчук. Тот самый. Из вашего села. Давнишний агент гестапо. Я уже послал ребят, чтобы «отблагодарили» его за услуги фашистам.

— Да ну брось — Кравчук?! Он мне родственником приходится.

— Значит, отныне одним родственником у вас будет меньше. Только сейчас меня интересует не Кравчук, а Штубер. Почему вдруг он решил написать? На что рассчитывает?

— Западня это — вот что я тебе скажу. Схватят и замучают.

— Но ведь почему-то же Штубер уверен, что я могу вот так вот взять и заявиться в крепость… Кстати, много их там, этих самых «Рыцарей Черного леса»?

— Разве сосчитаешь? Видел с десяток. Но всех наверняка с полсотни. Меня привезли из гестапо. Думал, что там, под крепостной стеной, и расстреляют. Даже как-то душевно успокоился. Знаешь, смерть под крепостной стеной — это все же по-солдатски. А то ведь могли и повесить. Как паршивого конокрада.

— Смерть тоже должна быть человеческой, — согласился Беркут. — Кстати, какой из себя этот Штубер?

Лесич, как мог, описал ему внешность эсэсовца. И хотя описание это оказалось довольно скудным, лейтенант сразу же признал в нем того офицера, с которым судьба уже не раз сводила его в прошлом.

* * *

Несколько минут Андрей нервно прохаживался взад-вперед по лесной тропинке, размышляя над предложением Штубера. Он понимал, что эсэсовец опять попытается завербовать его. Только надежда на то, что удастся завербовать Беркута, могла заставить гауптштурмфюрера написать это письмо и освободить старика. Так что здесь все вроде бы прояснилось. Но Беркуту этого уже было недостаточно. Он хотел, наконец, понять, что за человек сам Штубер. Понять его взгляды, характер. И еще… Это какие же надо иметь полномочия, чтобы для такой незначительной операции, как передача письма, освободить из когтей гестапо человека, помогавшего партизанскому командиру! Может, действительно встретиться с ним и попытаться убедить, что воевать за бредовые идеи Гитлера уже не имеет никакого смысла? Или там же, во время встречи, пристрелить. Слишком уж затянулось это их знакомство. Слишком затянулось.

— Все. Похоронили, — подошел к нему Мазовецкий. — Водителя здесь или?…

— Пока не трогать, — перебил его Беркут.

— А что пишут нам офицеры СС? Приглашают на офицерскую вечеринку? Или сразу же предлагают должности в абвере?

— Ближе к офицерской вечеринке.

— Тогда тебе придется сменить мундир. На парадный.

— Тебе тоже. Мне милостиво разрешают взять с собой ординарца, роль которого мог бы исполнять хотя бы ты. Так что есть реальная возможность наведаться в расположение «Рыцарей Черного леса» — отряда особого назначения.

— Очередная зондеркоманда по борьбе с партизанами, — кивнул Мазовецкий. — Обожают громкие названия: «Викинг», «Мертвая голова»… Постой-постой, ты что?… Ты отважишься на этот визит?

— Почему бы и не отважиться? — резко спросил Беркут. — Почему гауптштурмфюрер, написавший это письмо, допускает такую возможность, а ты нет?

— Потому что гауптштурмфюрер рассчитывает на склонность господина Беркута к всевозможным военным авантюрам… — и, немного помолчав, добавил: — Однако учти, что рассчитывает он на это как на приманку. В данном случае твоя храбрость может оказаться слабостью, которая неминуемо погубит тебя.

— Ну и черт со мной. Поехали.

— Не сходи с ума.

— Трусишь? Не принуждаю.

Завидев Беркута, водитель, стоявший у передка машины, робко отступил к дверце и подобострастно согнулся в полупоклоне. Он понимал, что его жизнь зависит сейчас только от воли оберштурмфюрера.

— Теперь — к крепости. Условия те же: жизнь — за выдержку и мудрость. — Лейтенант уже был уверен, что водитель догадывается, с кем имеет дело. Правда, не может взять в толк, как среди партизан оказался немец, оберштурмфюрер СС, но это не так уж и важно для него. — Садитесь, — приказал своим бойцам.

— Мне тоже? — негромко спросил Лесич.

— Не стоит. Берите карабин и отправляйтесь в лагерь. В Марищи, — добавил уже шепотом. — Возле каменных столбов, над ручьем. Дорогу найдете. Пока стемнеет — будете на месте.

— Неужели поедешь к ним? Не делай этого, сынок. И сам пропадешь, и ребят…

— И ребят… — вздохнул Беркут. — Тоже верно. Вот что: Готванюк и Костенко, проведете Клима Васильевича к лагерю. А вы, Колар и Мазовецкий, — в машину.

Мазовецкий недоверчиво посмотрел на Беркута, сокрушенно покачал головой и пробормотал что-то по-польски.

— Нет, если не хочешь… — начал было Беркут.

— Я — строевой офицер, — с достоинством ответил Мазовецкий. — И не терплю авантюр. Но я перестал бы считать себя офицером, если бы не попытался помочь тебе. Кроме того, я привык исполнять приказы.

— Не авантюра это, Мазовецкий. Просто я не хочу, чтобы этот фашист и его паршивые «рыцари» считали Беркута трусом. Дело тут не во мне, а в легенде о Беркуте и его группе. Легенду нужно уважать. Она — наш союзник.